Дышать на две

Кристина Полякова

Дышать на две

Глава 1

Бал

Познакомились мы на балу — одном из тех, что закатывала матушка, чтобы Петербург помнил фамилию Светских и к концу месяца.

Зал было видно ещё с лестницы: свечи в два яруса, мрамор, пар, поднимающийся от платьев. Я стояла у колонны и считала незнакомцев, как считала всегда, — не по лицам, а по тому, кому из них матушка уже успела сказать два слова. Это входило в обязанности старшей дочери.

Один мужчина не искал её глазами. Он стоял у противоположной стены и смотрел прямо на меня — так долго, что я отвела взгляд первой и тотчас пожалела об этом. Потом подошёл. Не торопясь, лавируя между спинками кресел, и я заметила, что он держит левую руку чуть полусогнутой, будто бережёт её.

— Разрешите, — сказал он, и в этом слове не было ни одной из тех отделок, которыми мужчины берут в залах. Я подала руку. Ладонь у него была сухая и горячая, а на костяшке указательного пальца — твёрдый, шершавый след, которого я не ждала.

Мы вышли в темп вальса, и сразу стало ясно, что танцует он скверно. Он вёл слишком широко, спотыкался на поворотах и, чтобы загладить, сказал, считая вслух:

— Раз, два, три. Раз, два... вы всё-таки лучше меня знаете этот вальс.

— Знаю. Вы сбиваете меня на третьей.

— Тогда дышите на две. Я буду слушать вас, а не музыку.

Я дышала на две, и он не обманул. От его сюртука пахло табаком — дорогим, привозным, без сладкой примеси, какой курят в гостиной; и ещё тем морозным духом, который держится на верхней одежде, если долго стоять на улице.

Когда музыка смолкла, он не отпустил мою руку сразу. Наклонился и сказал очень тихо, так, что услышала бы только я:

— Через четверть часа в оранжерее. Если не придёте, не приду и я.

Я отвернулась слишком резко и наткнулась на матушку.

— Елизавета. «Ты слишком долго держала его руку», —она говорила ровно, и это было хуже крика. — Знаю, что он тебе ответил. Смотри на меня. Что скажут люди?

— Что мы танцевали, — сказала я. — Как и все остальные.

— Ищи брата, — сказала матушка и повернулась к подошедшим дамам.

Оранжерея

Брата я не искала. Я знала, где Андрей: у него вечно кто-то есть в полутёмном крыле дома, и он не любит ждать.

За стеклом оранжереи было холоднее, чем в зале. Пальмы стояли в кадках вдоль стен, в фонтане, который летом журчал, зимой была вода, застывшая тонкой коркой. Ветер со стороны Невы ходил под крышей и гнул к моим щекам прядь, которую горничная заплела утром.

— Вы мёрзнете, — сказал Михаил из темноты.

— Я ждала вас, — ответила я, и это было почти то же самое.

Он назвал своё имя — Михаил Лаврентьев — и поклонился, как люди кланяются в дороге, не снимая перчаток. Потом сказал:

— Елизавета Николаевна Светская. Вам двадцать один, вы живёте у Адмиралтейской набережной, ваш брат Андрей на прошлой неделе поссорился с отцом из-за лошади. И через месяц вас должны обручить.

В зале я бы рассмеялась. Здесь не было над чем смеяться.

— Откуда вам всё это известно?

— Я ехал из Москвы по делу, связанному с вашим отцом, — сказал он просто. — Мне нужно было понять, стоит ли связываться.

Насторожиться надо было именно тогда, на этих словах, — и я до сих пор не знаю, почему не насторожилась, а только сказала:

— В таком случае вам должно быть известно, что я продрогла до костей.

Он снял свой плащ — тёплый, тяжёлый, с ещё не сошедшим на меху инеем, — и накинул мне на плечи. Запах был тот же, что от сюртука, только гуще, и я не выдержала и вдохнула чуть глубже, чем следовало.

— Теперь лучше? — спросил Михаил.

— Да.

Я не сказала ему ни того, что хотела сказать. Он перехватил мою руку у запястья, поднёс к губам — он был чуть выше меня и сделал это так, как берут письмо, а не руку, — и в оранжерею, скрипя, вошёл фонарь: Андрей шёл по аллее с лампой и светил нам прямо в лица.

— Лиза. Мама уже идёт.

Обратно мы поднимались по мраморной лестнице, и матушка ждала нас у колонны с окаменевшим лицом, — но дамы вчетвером взяли её в круг, и ей хватило одного взгляда, чтобы велеть нам сидеть.

Брат

Мы отошли в уединённый угол залы и опустились в бархатные кресла. Андрей был на два года старше меня и всё равно оставался для меня младшим: он не умел ни прятаться, ни тревожиться по-настоящему. Я знала, что он пропадал в саду с какой-нибудь дамой, и он знал, куда ходила я, — с детства мы прикрывали друг друга ровно столько, сколько было нужно.

— Ну и кто же этот загадочный господин? — заговорщически подшутил он. — Твой новый пылкий ухажёр?

— Он хорошо ведёт в танце, — сказала я. — И почему это «новый»?

— Ты уже позабыла про Петра? — поднял бровь Андрей. — Он сегодня на утренней охоте полдня расспрашивал меня о твоём здоровье. О настроении. Я думал, он тебе интересен.

— С Петром мы танцевали пару раз, — сказала я. — Он мне совершенно не нравится.

Я говорила сухо, и сама услышала, как это выходит: слишком коротко, будто защищая не своё чувство, а чужое. Петр был добрый, богатый, из старинной семьи, с круглыми очками и тучной, смешной, совсем не смешной фигурой; в свете о нём говорили только хорошее — и оттого мне было стыдно за то, что во мне не шевельнулось ничего, даже наперекор.

— Ладно, — сказал Андрей, заметив это, и вдруг переменился в лице. — Я, пожалуй, женюсь.

Я ждала, что он сейчас же рассмеётся над собственными словами. Он не рассмеялся.

— На ком же?

— На Марии. Королевой. Она не просто хороша собой; она воспитана и из почтенного дома. «Мне всё равно когда-нибудь понадобится законная жена», —он сказал это тем самым голосом, которым притворялся, что шутит, да так и не шутил.

— Когда?

— Летом.

Я помнила почтенных родителей этой девушки — московские корни, тихий дом, приличное приданое, ровно всё, чтобы не о чём было говорить. И всё-таки подол моего платья я расправляла на коленях дольше, чем требовалось.

Пиджак

Разговор наш оборвался, едва матушка освободилась от собеседниц. Она подошла усталая, оглядела нас обоих и прищурилась на то, что лежало у меня на плечах.

— Гости расходятся... Вы видели батюшку? И, Елизавета, что это за мужское пальто на тебе?

Сердце у меня встало, но Андрей опередил меня, не поднимаясь с кресла.

— Я видел батюшку в курительной, он толкует с Большиновым о делах, — сказал он почтительно и ровно. — А это моё. Я одолжил его сестре: в саду сделалось невыносимо зябко.

— Не припомню у тебя сукна такого кроя, Андрей, — сухо сказала матушка, оглядывая вещь. Но развивать тему устала. — Ладно. Ищу отца, а вы ступайте в свои покои.