Тот самый свет

Тот самый свет

Кристина Никольская

ТОТ САМЫЙ СВЕТ

Роман о том, что свет не гаснет —

он просто ждёт, когда ты вернёшься.

Авторская редакция. Самиздат.

«До вечера».

Последнее сообщение, которое я от него получила.

1 ГЛАВА — РЕЙС, КОТОРОГО НЕ БУДЕТ

Утро началось с ошибки: я проспала. Обычно я всё держу под контролем, а сегодня будто сама судьба решила сыграть со мной злую шутку. Натягиваю одежду, не глядя, умываюсь так быстро, что вода стекает по шее, и бегу к машине. В голове только одно: успеть встретить мужа. Он так устал в этой командировке, так ждал дома, и я должна быть там, должна встретить его улыбкой, горячим кофе и тихим «я соскучилась».

Когда подъезжаю к аэропорту, сразу чувствую: что-то не так. Не просто суета, а та самая, тяжёлая, звенящая суета, когда воздух становится густым от чужих страхов. Люди бегут, кто-то кричит, машины с мигалками перекрывают подъезд. Я протискиваюсь к стойке регистрации, пытаясь удержать голос ровным:

— Рейс из Москвы в Челябинск… Где он?

Сотрудница смотрит на меня, и в её взгляде я читаю ответ раньше, чем она произносит слова:

— Произошла трагедия. Самолёт сбили.

И тут всё внутри обрывается. Ноги становятся ватными, перед глазами темнеет, будто кто-то резко выключил свет. Я пытаюсь вдохнуть, но воздуха нет. И падаю туда, где нет ни боли, ни ожидания, ни надежды.

Я очнулась от мягкого, но настойчивого голоса, будто кто-то звал сквозь вату. Надо мной склонилось доброе лицо медсестры:

— Ну вот, потихоньку. Держите, выпейте немного.

Она протянула бутылку с водой, и я взяла её дрожащими пальцами. Стекло казалось непривычно тяжёлым. Сделала глоток, вода была прохладной, почти ледяной, и от этого в висках застучало ещё сильнее. Голова раскалывалась, будто внутри кто-то бил молотком по натянутой струне.

— Что… что случилось? — прошептала я, и собственный голос прозвучал чужим, тонким, как у ребёнка.

Медсестра чуть наклонила голову, в её глазах было столько тихой жалости, что мне сразу захотелось зажмуриться и снова провалиться в темноту.

— Давайте сначала вас осмотрим. Давление проверим, пульс… Вы так резко упали, мы переживали.

Я хотела возразить, сказать: «Не надо давления, скажите главное», но язык будто прилип к нёбу. Вместо этого кивнула, потому что спорить не было сил.

Пока она надевала манжету тонометра, я смотрела на её руки, они такие спокойные, уверенные, привыкшие к чужой боли. И вдруг поняла: если она сейчас начнёт говорить, если произнесёт эти слова вслух, мир окончательно станет другим. Тем, где моего мужа больше нет.

Манжета сдавила руку, воздух внутри неё зашуршал, как осенний ветер в сухих листьях.

— Сто десять на семьдесят, — медсестра вздохнула, будто это число могло что-то исправить. — Не критично, но вы сейчас на чистом адреналине держитесь. Он скоро спадёт, и станет только тяжелее.

Я сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони, хоть эта острая, маленькая боль отвлекала от той, огромной, которая ждала меня за следующим вдохом.

— Пожалуйста, — голос наконец обрёл силу, пусть и хриплую. — Скажите мне всё. Прямо сейчас. Не тяните.

Медсестра села на край стула, чуть наклонилась ко мне, будто хотела стать ближе, чтобы удар был не таким сильным.

— Рейс из Москвы в Челябинск… Его не будет. Самолёт сбили БПЛА. Сейчас там работают спецслужбы, собирают информацию…

Слова падали одно за другим, как камни. Я слушала, а внутри всё замирало, сжималось, будто кто-то туго стягивал невидимой верёвкой каждую клеточку тела. Хотелось закричать, спросить: «А вдруг ошибка? Вдруг он не летел этим рейсом?», но я знала, что летел. Знала, что он обещал позвонить, как только выйдет из самолёта, и что телефон его теперь не отвечает.

— Вы не одна, — тихо сказала медсестра, накрыв мою ледяную руку своей тёплой.

— Рядом с вами ваша сестра, она не отходит ни на шаг. И мы здесь. Если хотите просто посидеть и не думать ни о чём — мы посидим. Если хотите плакать — плачьте. Сейчас можно всё.

И тут, впервые за эти минуты, ко мне вернулась способность дышать. Не глубоко, не свободно, но дышать. Потому что где-то рядом была сестра. Та, которая знает все мои детские страхи, которая помнит, как я в пять лет боялась темноты, и всегда сидела со мной, пока я не усну.

— Позовите её, — прошептала я. — Пожалуйста.

Анастасия появилась так тихо, будто боялась спугнуть моё хрупкое, едва вернувшееся сознание. Но стоило ей подойти, и я сразу её узнала по этому особенному, только её движению: она чуть наклоняла голову влево, когда волновалась.

— Ты очнулась, Ань,— прошептала она и тут же села рядом, не спрашивая разрешения, просто взяла мою руку в свои, тёплые, живые, и сжала так крепко, что дрожь понемногу начала утихать. — Я тут. Я ни на шаг.

Медсестра кивнула ей, как будто они уже успели о чём-то договориться без слов, и тихо вышла, оставив нас в этом маленьком островке тишины посреди гудящего, чужого аэропорта.

— Я ничего не понимаю, — голос мой звучал жалко, надтреснуто, и я сама его стыдилась, но сдерживаться не было сил. — Мне сказали… про самолёт…

Сестра не стала врать, не стала говорить «всё будет хорошо», потому что мы обе знали: ничего уже не будет как прежде. Вместо этого она просто придвинулась ближе и обняла меня — не сильно, чтобы не сделать больно, а ровно настолько, чтобы я почувствовала: я не одна.

— Пойдём отсюда, — тихо сказала она. — Здесь шумно, здесь все смотрят, здесь всё кричит. Давай просто уйдём.

Я хотела возразить, хотела сказать, что не могу уйти, пока не узнаю точно, пока не увижу хоть какое-то подтверждение или опровержение, но сил спорить не было. Голова всё ещё раскалывалась, а тело казалось чужим, тяжёлым, будто я только что вынырнула из глубокого, тёмного сна.

Настя помогла мне подняться. Каждое движение давалось с трудом: ноги были ватными, в глазах темнело, если я делала резкий поворот. Она держала меня под локоть, почти несла, и при этом умудрялась ещё что-то быстро говорить в телефон: «Да, мы выходим… Да, я её забираю… Нет, не надо никого присылать, мы сами».

Мы шли через зал, и мир вокруг будто замедлился. Кто-то бежал, кто-то кричал в рацию, у стойки регистрации мелькали люди в форме, но до меня всё это доходило приглушённо, как сквозь толстое стекло. Я замечала только мелкие, нелепые детали: блестящую пуговицу на куртке мужчины у выхода, чью-то забытую чашку кофе, тёмное пятно на полу, похожее на пролитую воду. Эти мелочи цеплялись за сознание, не давая ему провалиться в ту самую чёрную дыру, где прячется правда.

На улице воздух был неожиданно свежим, почти холодным, и этот холод немного привёл меня в себя. Сестра усадила меня на скамейку у выхода, сама встала рядом, будто охраняя, и только тогда я смогла выдохнуть.

— Расскажи всё, что знаешь, — попросила я, глядя не на неё, а куда-то в асфальт, потому что смотреть в глаза было страшно.

Она присела рядом, подобрала слова, будто каждое пропускала через себя, прежде чем произнести.

— Пока только то, что передали по громкой связи и сказали сотрудники. Рейс из Москвы в Челябинск сбили БПЛА. Сейчас там, на месте падения, работают спецслужбы. Никакой точной информации о пассажирах пока нет, они ещё собирают данные. Но… полиция хочет с тобой поговорить. Не сейчас, чуть позже, когда ты будешь готова.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало: «Не хочу никаких разговоров, не хочу никаких данных, хочу, чтобы это оказалось ошибкой».

— А если я не буду готова никогда? — прошептала я.