ФАТА-МОРГАНА

кристина найт

ФАТА-МОРГАНА

Глава 1

Степь за окном «УАЗа» была цвета старой жести — такого, каким бывает оцинкованное ведро, оставленное на зиму под открытым небом. Выгоревшая, тусклая, с ржавым отливом, будто землю не просто высушило, а выжгло — продольно, полосами, как утюгом.

Километр за километром одно и то же: сухая трава, прижатая ветром к земле, столбы линий электропередач, давно не несущих тока, и небо. Небо было хуже всего. Оно казалось ближе, чем должно, — не высоким куполом, как в других местах, а низкой крышей, белёсой, матовой, давящей.

Алене вспоминалось, как в детстве она боялась натяжных потолков — тех, что в новостройках, когда плита нависает прямо над головой и кажется, что она опускается. Здесь было то же. Небо опускалось.

Она сидела на переднем сиденье, пристегнувшись — привычка городская, бессмысленная здесь, где встречная машина могла появиться раз в час, а то и реже. Рядом — водитель. Молчаливый мужик лет пятидесяти, с лицом цвета той же жести, в кепке-«аэродроме» и телогрейке на голую рубаху. Его звали Толя.

Алена нашла его на заправке в райцентре — единственной заправке, где из пяти колонок работала одна, и та с перебоями. Она спросила, кто довезёт до Подгорного. Заправщица — толстая, с бигудями под платком — посмотрела на неё, как на сумасшедшую. Потом молча кивнула в сторону стоявшего у стены «УАЗа».

Толя сидел внутри, курил, не заводил мотор. Он не торговался. Назвал цену — Алена не запомнила какую, просто отдала. Он кивнул. Она села. Лёшка — на заднее, и через десять минут уснул, укутавшись в её куртку, подложив под щёку рукав. Его дыхание — мерное, тёплое, со свистом на вдохе (насморк, не долеченный, как всегда).

Толя вёл молча. Дорога — асфальт, когда-то серый, а теперь бурый, с трещинами, в которые набилась трава — тянулась ровно, как линейка. Алене хотелось заговорить, но она не знала о чём. Спросить «далеко ли» — глупо: она знала, сколько км. Спросить «как тут» — ещё глупее: она знала, как. Она не была здесь двенадцать лет. Но знала. Так знают запах дома, в котором вырос, — носом, не памятью.

Минут через сорок Толя заговорил. Не поворачивая головы, не отрывая взгляда от дороги — заговорил так, будто продолжал мысль, начатую про себя:

— Ты до усадьбы?.. До Подгорного?

Алена кивнула. Толя не видел кивка — он смотрел вперёд, — но кивок не нужен был. Он и так знал.

— А одна? С дитём?

Вопрос прозвучал без вопросительной интонации. Не «почему одна?» — а «одна, значит». Констатация. Алена сказала: «Одна». Толя промолчал. За окном мелькнул — и тут же исчез — покосившийся указатель: «Подгорное, 28 км». Буквы были почти стерты, но Алена успела прочитать. Двадцать восемь километров. Час. Может, полтора — если дорога испортится.

Толя сказал, не меняя интонации:

— Там сейчас одна дорога осталась. Вторую степь затянула.

Алена не поняла. «Затянула» — как? Травой? Песком? Она открыла рот, чтобы спросить, но посмотрела в зеркало заднего вида — и рот закрыла сама.

За ними — позади, там, откуда они ехали — шоссе сужалось. Не в перспективе, не по законам оптики — а буквально. Трава подступала к обочинам с обеих сторон, и асфальт кончался так резко, будто его откусили — ровным, чёрным, неровным укусом, как ребёнок откусывает леденец.

За линией укуса — ничего. Просто степь. Гладкая, нетронутая, без колеи, без следов, без признака того, что здесь когда-то была дорога. Алена моргнула. Посмотрела снова. Степь была на том же месте. Дороги — нет.

Она повернулась к Толе. Он не смотрел в зеркало. Он смотрел вперёд — и вёл. Алена хотела сказать: «Дорога пропала». Но не сказала. Потому что Толя знал. Он сказал — «затянула». Он знал слово для этого. Значит, это случалось. Значит, это — нормально. Здесь.

«УАЗ» свернул на грунтовку. Колея была одна — глубокая, протоптанная, с твёрдым дном. Но — одна. Только в одну сторону. Обратно — не след. Алена подумала: обратно ехать некому. Потом подумала иначе: обратно не едут. Здесь это, видимо, не одно и то же.

Она закрыла глаза. Веки горели — от усталости, от бликов, от белого неба. Она не спала ночь перед выездом — собирала вещи, документы, искала свидетельство о смерти отца, которое прислали почтой в конверте с кривой надписью и печатью сельсовета. Свидетельство лежало в сумке, в файле, рядом с водительскими правами и Лёшкиным страховым полисом. Бумага о смерти — рядом с бумагой о жизни. Это казалось важным, символическим, но Алена не могла сформулировать — чем именно.

Она вспомнила последний звонок отца. Три недели назад. Четыре недели до смерти. Голос в трубке — ровный, тихий, не старческий. Отец не был старческим даже в шестьдесят восемь. Он был... уставшим. Так устают не от лет, а от ноши — той, которую не кладёшь на плечи, а которая ложится сама.

«Алена, не приезжай».

Не «не надо». Не «лучше не». «Не приезжай» — как приказ. Как стоп-сигнал на дороге, которую она ещё не выбрала. Она тогда рассмеялась — коротко, в трубку, не зло, а устало: «Пап, я взрослая. Я сама решу». Он помолчал. Потом сказал: «Это не про тебя. Это про Лёшку». Она спросила: «Откуда ты знаешь про Лёшку?» — потому что они не говорили о Лёшке. Никогда. Отец знал, что у неё сын, но имени не спрашивал, возраста не уточнял, фотографий не запрашивал. Как будто Лёшки не было. Как будто он был — но в той части реальности, куда отец не смотрел.

«Я знаю, — сказал отец. — Не приезжай». И положил трубку.

Алена тогда решила: старость. Боязнь увидеть повзрослевшую дочь, боязнь признать, что нужен, что одинок, что дом разваливается, а руки уже не те. Она решила — и отложила. Три недели. А потом позвонили из сельсовета — тот же голос, что на заправке: ровный, без выражения. «Ваш отец. Вчера. Приезжайте». Она приехала. С Лёшкой. Потому что не с кем было оставить. Потому что отец сказал «не приезжай» — а значит, надо было ехать.

Она открыла глаза. Толя курил — приоткрыв окно на два пальца, и дым вылетал, но часть оставалась, висела в салоне, синяя, плотная. На приборной панели, под козырьком, стояла иконка. Маленькая, в латунном окладе, с потемневшим ликом. Николай Чудотворец. Алена узнала — по бороде, по посоху, по той особой спокойной печали, с какой святые смотрят на молящихся. Но иконка стояла неправильно. Ликом — не в салон, не к пассажирам, а наружу. К степи. Толя поставил святого лицом к окну, к траве, к небу, которое давит. Как страж. Как часовой.

Алена посмотрела на иконку — и Толя заметил. Он протянул руку, снял иконку с приборной панели — аккуратно, двумя пальцами, как снимают паутину — и сунул в бардачок. Закрыл. Ничего не сказал.

Молчание длилось минуту. Потом Толя сказал:

— Километров пятнадцать.

И больше не говорил.

Лёшка спал. Дышал — мерно, со свистом. Алена слушала его дыхание и считала километры. Степь за окном не менялась. Только столбы — попадались всё реже, потом перестали совсем. И дорога — одна колея, в одну сторону — тянулась, как нитка, продёрнутая сквозь ткань, которую вот-вот распустят.

Глава 2

Усадьба стояла посреди ровного, выжаренного пространства — как зуб во рту, где остальные уже выпали. Алена увидела её издалека, ещё когда «УАЗ» перевалил через последний бугор и колея выровнялась: белёное пятно на линии горизонта, прямое, одинокое, ни дерева, ни холма рядом.

Только степь — ровная, безжалостная, подстриженная ветром до короткого ворса.

Белёные стены — когда-то свежие, а теперь желтоватые, с потёками после дождей, которых не было. Окна заклеены бумагой — изнутри, плотно, в два слоя. Алена помнила: отец заклеивал на зиму, чтобы не дуло. Но сейчас сентябрь.

Веранда — с провисшей крышей, доски на ступеньках выгнуты дугой. Сарай, колодец, старая баня — всё по кругу, на равном расстоянии от дома, как декорации, расставленные для одного-единственного зрителя. Алены. Только для неё.

«УАЗ» остановился у калитки. Толя заглушил мотор, и наступила такая тишина, что Алена услышала, как в ушах пульсирует кровь.

Она вышла. Городские кроссовки на мягкой подошве коснулись утоптанной земли. Земля была тёплой. Не от солнца — сентябрьское светило грело слабо, — а сама по себе. Как будто под коркой сухой почвы пульсировало что-то живое. Как кожа на теле.

Лёшка проснулся. Он вылез из машины, потёр глаза кулаками — так, как делал всегда с двух лет, — зевнул, широко, с тонким свистом на выдохе. Огляделся.

Дверь дома была не заперта. Щеколда откинута, замок открыт, ключ торчал в скважине, повёрнутый на четверть. Алена толкнула дверь — она поддалась легко, без скрипа, словно её только что навешивали. Алена замерла на пороге.

Внутри — накрытый стол.

Не «стояла посуда». Именно — накрытый. Фарфоровая тарелка с голубой каймой, которую Алена помнила с детства. Отцовская гранёная чашка с отколотым краем. Алюминиевая потёртая ложка, лежащая параллельно краю тарелки, как в столовой. Бумажная салфетка, сложенная треугольником. Один прибор. Всего один. На стуле лежал ровный слой серой пыли, толщиной в палец, как нетронутый снег. Но на столе пыли не было. Стол был чистым, вытертым, свежим.

Отец умер три недели назад.

Алена стояла в дверях. Ветер из степи — ровный, тёплый, с запахом полыни — дул ей в спину.

Она обернулась к Толе. Тот стоял у «УАЗа», курил, не приближаясь.

— Толя, помогите с вещами, — позвала Алена.

Толя затушил сигарету о подошву ботинка — аккуратно, до самого фильтра. Зашёл в кузов, вытащил две тяжёлые сумки с одеждой и документами. Донёс до крыльца и поставил на нижнюю ступеньку. На вторую не поднялся. Дальше не пошёл.

Алена ждала. Толя смотрел в степь — не на дом, не на Алену, а мимо, поверх, в ту сторону, откуда они приехали.

— Я до вечера, — сказал он. — Если что — звони.

Алена хотела ответить: «Куда звонить? Связи нет», но промолчала. Толя и сам знал. Это были не слова, а ритуал. Как «здорово живём» при встрече, на которую никто не рассчитывает.

Толя сел в «УАЗ» и завёл мотор. Развернулся — медленно, осторожно, колея не давала разогнаться — и поехал обратно, не оглядываясь. Алена смотрела ему вслед, пока красный стоп-сигнал не растворился в мареве на горизонте — том самом, дневном, мерцающем, как асфальт в жару. Только было не жарко. И это был не асфальт.

— Мам, — сказал он. — Тут пахнет, как у бабушки.

Алена вздрогнула. Бабушки у него не было. Аленина мать умерла до его рождения, когда она сама была еще маленькая — Алена выросла без матери, с отцом и дядей Виктором, пока Виктор не исчез. Лёшка её не знал. Не видел. Не мог помнить.

— Какой бабушки? — спросила Алена.

Лёшка пожал плечами. Не знал. Просто — бабушки. Пахнет — бабушкой.

Алена хотела спросить — чем? Чем пахнет? Но не спросила. Потому что сама чувствовала. Полынь — да, степная, горькая, густая, как чай, который перестоял. Но под полынью — другое. Мокрая земля. Тёмная, жирная, перегнойная, какой бывает земля после дождя, в низине, у воды. Мокрая земля — посреди выжженной степи, где не было дождя с июля. Где всё — сухое, до хруста, до пыли. Мокрая земля — под ногами, в воздухе, в доме. Откуда?

Она взяла сумки, за руку — Лёшку, и вошла.

В сенях было темнее. Свет — из щелей, из-под двери, из окна, заклеенного бумагой. Пол — глиняный, утоптанный, с трещинами, в которых чернело. Вешалка — деревянная, с двумя крючками. На одном — отцовская кепка, та самая, «аэродром», выцветшая, с пятном пота на тулье. На другом — пусто. Но на пустом крючке — след. Вмятина. Что-то висело здесь, недавно — дерево ещё блестело от трения. Вешалка не должна блестеть. Пыль — везде, но не здесь. Кто-то снимал и вешал.

На полке — при входе — лежала записка. Листок из школьной тетради в клетку, вырванный, с бахромой по краю. Почерк — отцовский. Алена узнала сразу: угловатый, с наклоном влево, с петлями на «д» и «у», как у всех, кто учился писать в сельской школе в шестидесятых. Она помнила этот почерк по редким письмам — два в год, на день рождения и на Новый год, коротких, сухих, подписанных «твой отец». Без имени. Без «целую». «Твой отец» — и всё.

Записка:

«Не открывай дверь ночью, даже если будет звать. Даже если голос Лёшкин».

Алена прочитала — и перечитала. Слова были простые, короткие, без запятых. Отец не любил запятые — говорил, что они «режут». Откуда знал, что ее сын будет здесь, что будет звать?

Лёшка родился через шесть лет после того, как Алена уехала. Она не звонила отцу с известием — не было телефона, не было связи, не было желания. Она написала. Открытку — одну, из тех, что продавались на почте, с мультипликационным младенцем и надписью «Поздравляем!». Написала на обороте: «У меня сын. Лёшка». И адрес. Всё. Письмо ушло — ответа не было. Алена решила, что отец не получил. Или получил и промолчал. Или получил и не понял — зачем ему это, зачем она пишет, зачем сообщает.

Теперь, стоя в тёмных сенях с запиской в руках, Алена думала: он знал.

Алена опустила взгляд. Под запиской — нацарапано второе. Не написано — нацарапано. Буквы — крупные, с нажимом, процарапанные через бумагу до дерева полки. Другой почерк. Не отцовский — шире, грубее, без наклона, прямые литеры, как вырезанные ножом. Одно слово:

«Поздно».

Глава 3

— Мам, тут как в музее, — Алешка прошел в прихожую, осторожно ступая по скрипучим половицам. Его голос гулко отозвался под высоким потолком.

Алена улыбнулась, хотя на душе было неспокойно. После смерти отца дом достался ей в наследство, и теперь, спустя двадцать лет, она снова стояла в этой прихожей. Днем дом казался самым обычным местом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутные стекла, высвечивали танцующие в воздухе пылинки. Алена разглядывала стены: старые обои с выцветшими розовыми бутонами местами отклеились, обнажая серую дранку. Потолок, когда-то беленый, теперь покрылся сетью тонких трещин, напоминающих карту неведомых земель.

— Ничего, Алеш, сейчас проветрим, приберемся, и будет уютно, — сказала она, ставя сумки на пол.

Они провели весь день в хлопотах. Алена открыла все окна, впуская свежий воздух. Они с сыном отмывали полы, выносили на крыльцо старые газеты и папки с бумагами, которые отец хранил в шкафу. Дом послушно поддавался: он словно оттаивал, сбрасывая с себя оцепенение долгого одиночества.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, Алена присела на диван, обитый вытертым бархатом. Она смотрела на стены, на те самые розы, которые при дневном свете казались просто блеклым узором. Все было привычно, почти буднично. Никаких тайн, никаких призраков прошлого — только старая мебель и запах дерева.

— Мам, я пойду в свою комнату, ладно? — Алешка, уставший от переездов и уборки, потянулся. — Там кровать такая большая, я уже постелил.

— Иди, родной. Я сейчас тоже приду.

Алена осталась в гостиной одна.

Лёшка лег в дальней комнате — маленькой, с одностворчатым окном, выходящим на степь, на восток. Алена положила его на отцовскую кровать — железную, с панцирной сеткой, накрытую байковым одеялом в клетку. Сетка провисла под его весом — восемь лет, двадцать три килограмма, маленький, лёгкий, как все дети, которые едва дотягивают до нормы в школьной карточке. Он уснул мгновенно — как только голова коснулась подушки, без возражений, без «ещё пять минуточек». Дети засыпают быстро, когда место принимает.

Она легла в низу, на диване. Отец застилал его ворсистым пледом — коричнево-красным, с рисунком. Ворс вытерся за годы, и рисунок проступил явственнее: олени. Три оленя, бегущие по кругу. Алена помнила этот плед с детства. Он пах отцом — табаком, одеколоном «Шипр». Будто отец сидел рядом.

Она выключила свет. Настольная лампа — с зелёным абажуром, треснувшим у основания — щёлкнула, и темнота заполнила комнату. Алена протянула руку — и не увидела пальцев, хотя чувствовала их на расстоянии двадцати сантиметров от лица. Глаза открыты, но видят — ничего. Чёрное, ровное, сплошное, как стена.

Тишина. Но — внутри тишины что-то было.

Алена лежала и слушала. Сначала ей казалось — ветер. Степной ветер, ровный, бесконечный, который здесь, видимо, никогда не стихает. Но ветер — снаружи.

Это — внутри. Потом — шаги. Кто-то ходит вокруг дома. Медленно, босиком, по утоптанной земле. Тяжёлая поступь. Шаги — мерные, ровные, круг за кругом. Круг — за кругом. А потом шаги стали ближе. Еще ближе, круг сужался. Кто-то, ходивший вокруг дома, теперь ходил по веранде. Потом — по сеням. Потом — по коридору. Вот-вот и в ...

Алена вскочила. Сердце — в горле, в ушах, везде. Темнота — та же, непроглядная. Она протянула руку к лампе — нащупала выключатель, щёлкнула. Свет. Зелёный абажур. Олени на пледе. Пыль на столе. Всё — как было. Никого. Дверь в коридор — закрыта. Щель под дверью — тёмная, без движения, без света, без тени.

Она пошла к Лёшке. Босиком — сняла кроссовки ещё вечером, ноги запылились. Коридор — длинный, узкий, три шага. Дверь в Лёшкину комнату — приоткрыта. Алена толкнула — дверные петли скрипнули, тонко, как мышь.

Лёшка спал. На спине, руки вдоль тела, одеяло сползло до пояса. Грудь поднималась и опускалась — мерно, ровно. Но губы — губы шевелились. Беззвучно. Быстро-быстро.

Алена наклонилась, прижавшись ухом почти к самым губам Лёшки. Едва уловимый шепот:

— …он говорит, там ещё есть, там много…

Она выпрямилась. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался в кончиках пальцев. Лёшка замолчал. Губы замерли, глаза закрыты. Спит? Алена осторожно, боясь потревожить, коснулась его плеча. Лёшка открыл глаза.

Взгляд был пугающе ясным. Никакой сонливости, никакой мути — так смотрят не проснувшиеся, а те, кто всё это время внимательно слушал. Он смотрел прямо на Алену, сквозь неё, будто видел саму суть. Тихо, без тени страха, он произнес: