Стражи восемнадцати районов. Серия 5. Тебе это ближе

Антонина Крейн

Стражи восемнадцати районов. Серия 5. Тебе это ближе

Глава 19

Тебе это ближе

– Женя? Ты правда думаешь, что если просто поспишь на учебнике, то знания сами просочатся тебе в голову?

Я вздрогнул от прозвучавшего над самым ухом голоса Феликса. Рыбкин шутливо стукнул меня по затылку, и я поднял голову от рабочего стола, за которым так бесславно отключился.

– Уже утро?.. – сонно пробормотал я.

– Уже час дня, – со значением поправил Феликс. – Фу, у тебя слюна течет, ты что, сенбернар?

Я вспыхнул и утер рот. За окном действительно разливался лимонадной свежестью и пузырился солнечными бликами ясный летний день. Скакали воробьи на ветвях тополя, растущего прямо возле дома. Что-то важно вещал туристам гид, водящий их по разноцветным мостам. С нашего визита в Небесные Чертоги прошло больше недели.

За это время мы успешно спасли город от одного проклятого духа и одной проклятой куклы (заодно арестовав ее чокнутого создателя). Я увидел Феликса в бою, а сам имел возможность зачаровать проклятого музыкой.

Сейчас Рыбкин самоуверенно взял книгу, на которой я спал. Вгляделся в текст и цокнул языком.

– Ты не добрался даже до третьей главы. Лентяй!

– Потому что я читаю внимательно, а не как некоторые, – пробубнил я оскорбленно и, зевая, поплелся в ванную – умываться.

– Я тоже читаю внимательно! – уверенно крикнул Рыбкин мне вслед. – Просто еще и быстро.

Это была правда. Несмотря на свой легкомысленный облик, Феликс умел сосредотачиваться так, что проглатывал толстую книгу за вечер. Я сначала думал, он читает по диагонали и упускает две трети информации. Но, проэкзаменовав его пару раз, вынужден был признать, что он действительно все запоминает.

Еще один повод завидовать блистательному Феликсу Рыбкину.

Предыдущий повод появился у меня вчера, когда мы отправились на вечеринку студентов-колдунов, приехавших сюда из Москвы на стажировку. Гавриил попросил нас познакомиться с ними, пообщаться и заодно приглядеть, как бы они чего не учудили. Их было человек пятнадцать, они сдвинули столы в одном из атмосферных баров в районе Кирочной улицы и гудели так, словно были представителями улья.

Мои социальные навыки всегда оставляли желать лучшего, но в этот раз я последовательно бил все антирекорды коммуникации.

Я не запомнил ни одного имени. Я путал лица. Мне нравилось сидеть в уголке и слушать колдунов, как подкаст, но эти бешеные экстраверты полагали, что я страдаю, раз молчу, и потому считали себя обязанными общаться со мной. Я отвечал то слишком тихо, то слишком громко; то слишком коротко, то слишком длинно.

Я не понимал, как мне следует вести себя с ними – с теми, для кого я теперь был уважаемым господином стражем. Я должен выглядеть крутым и недосягаемым? Умудренным и снисходительным? Или таинственным, укутанным ответственностью, словно мантией?

Понятия не имею, как до́лжно было. На деле я казался себе яйцом, разбитым не на той сковородке и теперь медленно поджаривающимся от неловкости.

Ну а Феликс превзошел себя. Клянусь, я бы не хотел буквально оказаться на его месте – в самом центре компании, под перестрелкой взглядов, – но точно не отказался бы чувствовать такие же удовольствие, легкость и радость, какие были написаны на его улыбающемся лице. Он ко всем мог найти подход, и люди, болтая с ним, словно наполнялись золотистым светом изнутри.

Феликс Рыбкин.

Первый страж Адмиралтейского и Василеостровского районов.

Я тайком смотрел на него, вздыхал и думал, что завидую его теплу и доброте.

Мне всегда было интересно, в каких условиях нужно взрослеть, чтобы вести себя настолько открыто. Мой опыт общения с подобными людьми показывал, что большинство из них росли со стойким ощущением безопасности. «Мир добр и рад тебе, люди – хорошие» – словно было прописано у них в установочном файле. И поэтому, соприкасаясь с окружением, они расцветали и наполнялись энергией. Жизнь была их игровой площадкой, а люди – друзьями в песочнице. И конечно, такие оптимисты обожали играть.

Я же был устроен иначе.

Я рос с ощущением, что мир – это очень холодное место, полное бытовых конфликтов. Ничего сверхдраматичного, но… Нужно постоянно держать себя в руках, постоянно прятать мысли и чувства, иначе «что о нас люди подумают». Нужно быть как все, однако, если эти «все» пойдут прыгать с крыши, мне самому стоит пойти к учительнице. Хотя быть доносчиком плохо. Однако если ты доносишь взрослым на детей – уже хорошо, потому что ты как бы на стороне добра. Но почему это «добро» всегда выглядит как несчастная женщина лет сорока с заплаканными глазами? И в какой момент осмотрительность становится просто трусостью и опасность ты видишь даже в прыжке с обычной скамейки в снег?

Мир, полный противоречий. И люди – их главные проповедники.

Иногда я вообще не понимаю, как дорос до своих двадцати трех и не свихнулся – столько контрадикторных правил умещались в моей голове.

Интересно, впишется ли Феликс в мою концепцию о «безопасном» детстве как залоге его открытости? Он говорил, что в Академии какое-то время был изгоем – но ведь туда поступают только в семнадцать лет. А чем Рыбкин занимался до этого?

Надо будет расспросить его.

Устав от шума и духоты, я вышел из бара подышать. Перед входом тоже была толпа, да еще и курящая, – так что я, в поисках уединения, свернул за угол, в подворотню. Самому себе напомнив персонажа какой-нибудь молодежной драмы, я решил сделать то, что так часто видел на экране: прижался спиной к стене и сполз по ней.

Так обычно делали герои, разрываемые чувствами. В жизни это оказалось ужасно неудобно, потому что красная кирпичная кладка царапалась и едва не протерла мне рубашку на спине.

Возможно, надо делать это, не так сильно упираясь лопатками?

Я задумчиво приподнялся и попробовал еще раз. Нет, теперь получалось так, словно я просто приседаю, независимо от стены, скорее спортивно, чем трагически. Я снова встал, и…

– Жень, с тобой все нормально? – поинтересовался выглянувший из-за угла Феликс.

– Да! – выпалил я, подскакивая. – Решил немного размяться.

Он с любопытством наклонил голову, сережка в виде поднятого большого пальца качнулась в ухе.

– Ты лучше в более освещенных местах разминайся, не в таких подворотнях, – от души посоветовал Феликс. – И приятно тебе возле мусорки отираться?

– Какой мусорки? – не понял я, но уже в следующий момент действительно почувствовал неприятный гнилостный запах.

Я оглянулся. В паре метров от меня оказался огроменный зеленый бак. Подобные стояли под окнами моей московской квартиры, в пять утра их содержимое закидывали в грузовик и увозили черт знает куда. Рабочие всегда делали это так громко, что мне хотелось назвать их петухами. (Не в оскорбительном смысле. В зоологическом. Утро и все такое.)

Между тем я был совершенно уверен, что еще минуту назад никакого бака в подворотне не было. Я бы точно почувствовал эту вонь. Которая, кстати, стала еще сильнее.

«А мусорки в Петербурге, случайно, не умеют перемещаться на своих двоих?» – хотел было шутливо спросить я, как вдруг…

Мое предположение обернулось правдой. Вот только бак приподнялся не на «двоих», а на всех «шести». Железные ноги – словно у какого-нибудь роботожука из постапокалиптических фантазий – выдвинулись со дна. А в грязно-зеленом боку распахнулась челюсть и открылись злые красные глаза над ней.

Я даже не успел понять, что происходит, а оживший бак, щелкая зубами, уже поскакал ко мне.

Так это же проклятая тварь!

– В сторону! – рявкнул Феликс, на которого я, невольно попятившись, налетел спиной.

Невнятно взвыв от удара затылком в челюсть, Рыбкин схватил меня за плечи и буквально отшвырнул. Упав на асфальт, я с открытым ртом наблюдал за тем, как Феликс, подхватив какую-то арматуру, вставляет ее поперек пасти твари, словно распорку.

Мусорный бак взревел, обдавая нас таким зловонием, что у меня зашевелились волосы на голове.

– Ах ты ж сволочь неэстетичная! – оскорбился Феликс и сложил руки в боевую магическую печать.

Арматура переломилась в тот же момент, как тварь накрыло заклинанием обездвиживания. За углом, на улице с баром, послышались голоса, – кажется, кто-то еще решил проветриться.

– Отвлеки людей, – приказал Рыбкин не терпящим возражения тоном. – Не хочу стирать им память.

Я послушно выбежал из подворотни. Мой вид определенно оставлял желать лучшего: духота, потирание стенки, внезапная встреча с урбанистической проклятой тварью и валяние на асфальте никого не щадят.

– О? – увидев растрепанного и раскрасневшегося меня, удивились две знакомые московские студентки, вышедшие покурить. – Все нормально? А где Феликс?

– Там, – не стал лукавить я. – Он сейчас выйдет.

– А что он там делает? – не поняли девушки (одна светленькая, другая рыженькая), пытаясь заглянуть в проулок.

Я с мрачным упрямством маячил перед ними, мешая.

– Курит, – толком ничего не придумав, сказал я.

– А почему там?.. – растерялась рыженькая.

– Секрет.

– Он же не курит? – нахмурилась светленькая.

– После некоторых занятий – все же да, – запутавшись в показаниях, сказал я и поправил съехавшую набок рубашку.

Они вытаращилась на меня с открытыми ртами и таким неприкрытым шоком, что до меня вдруг дошло, как двусмысленно можно было бы истолковать мои слова.

– Нет! Я не имею в виду ничего такого! – замахал руками я, наседая на них. – Я просто косноязычный! На самом деле Феликс… м-м-м… ну… он…

– На самом деле я ловил проклятую тварь, – сказал Рыбкин, неожиданно нарисовавшийся рядом со мной. – А Женя у нас, по ходу, ударился головой и позабыл, что вы тоже колдуны и прекрасно знаете о проклятых.

Я посмотрел на него как на предателя:

– Ты же сказал мне отвлечь их!

– Так я не знал, что это наши!

– Но мы же слышали их голоса!

– Ты действительно думаешь, что я, плетя сложное заклинание, анализирую, кого слышу – случайных прохожих или новых знакомых?! – Рыбкин вытянул руку в сторону девушек, но их уже и след простыл.

А когда мы вернулись в бар, все возобновилось: Феликс стал душой компании, а я опять забился в угол. Когда студенты утихомирились и были торжественно рассортированы по отелям, мы отправились домой. Пошли пешком, потому что вечер был просто чудесный, а каждый, кто хоть немного знаком с Петербургом, понимает ценность такого подарка природы. Молчит о нежданном счастье, чтобы не спугнуть. Молится, чтобы оно продлилось.

Только тогда, по дороге, мы обсудили мусорную тварь.