Космические прятки

Костя Пластилинов

Космические прятки

Рассказ первый. Любовь к искусству

В городе Хрустальных Шатров, где дома росли, словно кристаллы, жил юноша по имени Коллинз. Его дом был особенным – стены переливались всеми цветами радуги, а вместо окон сияли живые картины, созданные из света и звука.

Коллинз был хранителем коллекции «оживающих полотен» – картин, которые могли рассказывать истории, петь и даже слегка двигаться при правильном освещении. Он знал про каждую из них всё: откуда она пришла, какие тайны хранит, какие мелодии умеет напевать.

Но была одна тайна, которую не могли раскрыть даже волшебные картины: куда исчезла его подруга Иветта – девушка с глазами цвета утренней росы и голосом, похожим на звон хрустальных колокольчиков.

Каждый вечер к Коллинзу приходили гости – ценители искусства, мечтатели и путешественники. Они восхищались:

картиной‑океаном, которая шумела прибоем и пахла солью;

лесом‑симфонией, где деревья играли музыку листочками;

звёздной дорожкой, что светилась в темноте и показывала созвездия далёких миров.

Но Коллинз всё чаще ловил себя на мысли: ему не хватает Иветты. Она одна умела слышать то, что молчали картины:

как вздыхает старый дуб на пейзаже;

о чём шепчут волны на морском холсте;

почему звезда на ночном полотне слегка дрожит.

– Ты слишком зациклен на совершенстве, – говорила Иветта. – А настоящее искусство – это когда ты сам становишься частью картины.

Однажды она ушла, оставив на столе рисунок: два силуэта, держащиеся за руки на фоне восходящего солнца.

Через месяц в дом Коллинза доставили новую картину – «Затерянный город». Она была прекрасна: башни из лунного камня, реки из звёздного света, мосты‑радуги…

Гости восхищались:

– Это шедевр!

– Такого ещё никто не видел!

Но Коллинз чувствовал: что‑то не так. Картина была холодной. Она не пела, не дышала, не отзывалась на прикосновение.

Ночью ему приснился сон: Иветта стояла в этом городе и звала:

– Найди настоящую красоту. Она там, где бьётся сердце.

На следующее утро Коллинз решился: он дотронулся до картины и… провалился внутрь.

Оказавшись в Затерянном городе, он понял: это не просто картина, а ловушка для души. Город был прекрасен, но пуст – в нём не было ни смеха, ни песен, ни живых чувств.

Вдруг он услышал знакомый звон – это Иветта играла на хрустальной арфе. Она оказалась пленницей города: её голос подпитывал иллюзию совершенства.

– Этот город создан из одиночества, – объяснила она. – Он забирает тех, кто слишком любит безупречность и забывает о живых чувствах.

Коллинз понял: чтобы спасти Иветту, нужно создать что‑то настоящее – не идеальное, но живое.

Он достал из кармана старый карандаш и начал рисовать прямо на стене города:

солнце с неровными лучами;

дерево с кривым стволом;

двух людей, держащихся за руки.

И вдруг:

солнце засветилось тёплым светом;

дерево зашелестело листьями;

а силуэты на рисунке ожили и помахали им.

Город задрожал. Иллюзия рассыпалась, и Иветта освободилась.

Вернувшись домой, Коллинз сделал неожиданное:

Открыл все двери и окна – впустил ветер и пение птиц.

Снял несколько картин со стен и отдал их в городскую галерею, чтобы другие могли наслаждаться.

На самом видном месте повесил тот самый детский рисунок Иветты – два силуэта на фоне солнца.

Теперь, когда гости приходили в его дом, Коллинз говорил:

– Хотите увидеть настоящее чудо? Пойдёмте в сад – там цветёт сирень, а в пруду отражаются звёзды.

А по вечерам они с Иветтой:

рисовали вместе – иногда смешно и криво, но всегда с улыбкой;

сочиняли музыку из звуков дождя и кошачьего мурлыканья;

устраивали «выставки» из камней, листьев и причудливых теней.

Прошло несколько лет. Дом Коллинза изменился:

стены больше не были покрыты картинами – вместо них появились полки с детскими рисунками, ракушками и другими сокровищами;

в гостиной стоял большой стол для творчества, заваленный красками и бумагой;

а во дворе вырос сад, где цвели растения из разных миров.

Однажды старый коллекционер, увидев это, покачал головой:

– Но где же ваши шедевры?

Коллинз улыбнулся, глядя на Иветту, которая учила соседских детей делать бумажных журавликов:

– Вот они. Настоящее искусство – это не то, что висит на стене. Это то, что живёт в сердце и делится радостью с другими.

Рассказ второй. Как космонавты научились слушать звёзды

На далёкой-далёкой космической станции «Сириус‑3», что висела в пустоте между созвездиями Лебедя и Лиры, жили два друга‑космонавта – Максим и Алиса. Станция была похожа на огромный стеклянный пузырь, сотканный из серебристых нитей и мерцающих панелей, а внутри неё царил мягкий, приглушённый свет, будто от далёких звёзд, до которых можно дотянуться рукой. Стены переливались оттенками синего и фиолетового, а в воздухе витал едва уловимый запах озона и чего‑то неуловимо космического – словно ветер с другой галактики.

Максим и Алиса были самыми молодыми исследователями на борту, но уже успели провести десятки экспериментов и даже открыть новый вид космических кристаллов, которые переливались всеми цветами радуги, если повернуть их под определённым углом. Эти кристаллы, похожие на застывшие капли звёздного света, хранились в специальном контейнере у иллюминатора, и иногда, когда мимо пролетала особенно яркая комета, они начинали мерцать в такт её хвосту.

Но была у них одна мечта – услышать звёзды. Максим часто сидел у панорамного окна, прижимая ладони к холодному стеклу, и смотрел, как огни Вселенной пульсируют в бесконечной тьме.

– Ведь они же светятся! – говорил он, не отрывая взгляда от мерцающих точек. – Если светят – значит, и звучать должны!

Алиса, сидевшая рядом с голографическим блокнотом, задумчиво крутила в руках стилус. Её волосы, собранные в небрежный пучок, слегка шевелились в слабом потоке воздуха из вентиляционной системы.

– Но в космосе нет воздуха, – возражала она. – А звук без воздуха не распространяется. Так нас учили.

– А вдруг звёзды поют на каком‑то другом языке? – не сдавался Максим. – Может, это не обычный звук, а что‑то… волшебное? Что‑то, что можно услышать не ушами, а сердцем?

И вот однажды ночью, когда станция проплывала мимо туманности «Шелковистый Платок», случилось нечто странное. Звёзды вдруг замигали в особом ритме – раз, два, три, пауза, раз, два… Их свет то становился ярче, то угасал, словно кто‑то подавал сигналы азбукой Морзе, но не из точек и тире, а из вспышек и теней.

– Они передают сигнал! – воскликнула Алиса, вскакивая с кресла. – Это же код!

Максим схватил планшет и начал записывать последовательность вспышек, отмечая каждую паузу и изменение интенсивности. Когда они расшифровали её, оказалось, что это была не просто случайность – это была мелодия. Простая, но завораживающая, как колыбельная, которую напевают в далёком доме на краю галактики.

Друзья бросились к главному инженеру станции, дедушке Виктору, который знал всё про космические аппараты и даже умел чинить двигатели с закрытыми глазами. Он сидел в своей мастерской, окружённый парящими в воздухе схемами и деталями, и что‑то напевал себе под нос, ловко управляясь с микросваркой.

– Дедушка Виктор! Звёзды поют! – выпалил Максим, едва переступив порог.

Инженер потёр седую бороду и хитро прищурился:

– Поют, говоришь? Ну, в каком‑то смысле – да. Звёзды излучают не только свет, но и радиоволны, гравитационные колебания… Может, их можно превратить в звук?

– Превратить?! – хором воскликнули юные космонавты.

– Конечно! – подмигнул дедушка Виктор. – Есть такой прибор – спектрофон. Он переводит электромагнитные волны в звуковые колебания. Раньше его использовали для изучения пульсаров, но мы можем настроить его на обычные звёзды!

Три дня они трудились без устали. Алиса разбирала старые схемы, Максим собирал детали, а дедушка Виктор что‑то бормотал себе под нос, время от времени издавая торжествующие возгласы. И вот, наконец, прибор был готов. Он напоминал большой хрустальный шар с мерцающими внутри нитями света, которые то сплетались в узоры, то расходились, как лучи далёких солнц.

Алиса нажала кнопку.

Сначала раздался тихий шорох, похожий на шелест космического ветра, пробегающего по невидимым пескам галактик. Потом – низкий гул, глубокий, как океан, бесконечный, как сама Вселенная. А затем… звёзды запели.

Это был не обычный звук – он переливался, дрожал, то нарастая, то затихая, словно хор невидимых существ, поющих на языке, которого никто раньше не слышал. Мелодия то взмывала вверх, как комета, то опускалась в тихие, бархатные глубины космоса, то рассыпалась на тысячи звенящих нот, будто осколки звёздного дождя.