Где кончается сталь, начинается плоть

Костя Пластилинов

Где кончается сталь, начинается плоть

Глава 1. Введение в мир теней

Мир распадался на пиксели – не буквально, но в воздухе висело: что‑то не так. Свет стал слишком резким, тени – чересчур чёткими, а люди… немного не те.

Виола знала это наверняка.

Она стояла в тускло освещённом помещении сектора 12‑А. Стены дрожали, будто сдерживали напор невидимой бури. В воздухе плавали микрочастицы пыли, подсвеченные аварийным светом – они напоминали сбившиеся с курса звёзды.

Перед ней было зеркало – кривое, в трещинах, но всё ещё способное отражать. Виола вгляделась в своё отражение. Оно было почти её. Почти.

Иногда – на долю секунды – кожа мерцала, словно под ней бежали потоки данных. Иногда зрачки расширялись, захватывая радужку, и тогда Виола видела мир в спектре, недоступном обычным глазам: линии кода, пульсирующие в стенах, тепловые следы людей, оставленные полчаса назад, слабые сигналы ИИ, шепчущие в пустоте.

Сначала это было как вспышки – случайные, пугающие. Но теперь она училась ловить их, складывать в узоры. Как если бы мир говорил с ней на языке, который она забыла.

«Надо идти», – мысленно твердила она, крепче сжимая в кармане «щёлкун» – самодельный разрядник из почерневших пластин и оголённых проводов. Металл чуть вибрировал, словно вторя её пульсу. – «Сектор 12‑Б – это ад. Но если пройду его, доберусь до 12‑В. А там… там Академия. Там ответы».

Виола сделала шаг к двери. Та казалась монолитной глыбой, поглощающей свет. Ручка под пальцами оказалась ледяной – не просто холодной, а нечеловечески ледяной, будто сама реальность пыталась оттолкнуть её.

Она задержала дыхание, чувствуя, как по спине пробежал колючий озноб. В воздухе витал запах перегретых микросхем и чего‑то ещё – едва уловимый, металлический, как будто мир начинал ржаветь по краям.

– Ну и ладно, – прошептала Виола, и её голос прозвучал непривычно твёрдо в этой гнетущей тишине. – Я не из тех, кто отступает.

Дверь со скрипом открылась, обнажив тьму, в которой мерцали неясные силуэты. Воздух стал гуще, как будто каждый вдох приходилось вырывать у пространства.

«Только вперёд, – твердила она себе. – Даже если мир рассыпается на части».

Татуировка на правой щеке – изящная ветвь с листьями – будто оживала. Не в буквальном смысле, конечно. Но если застыть перед зеркалом и смотреть не отрываясь, становилось ясно: листья едва заметно меняют очертания, перетекают, складываются в знаки древнего языка – то ли письмена, то ли коды.

Татуировка не была просто рисунком. Она пульсировала в такт её пульсу – или пульсу чего‑то иного? Иногда Виола чувствовала, как под кожей шевелятся нити, будто корни, ищущие выход.

«Это не просто рисунок, – вновь и вновь возвращалась она к одной и той же мысли. – Это интерфейс. Или… диагноз? Что‑то между устройством и болезнью».

Виола медленно провела ладонью по щеке. Под пальцами – неровная текстура: то ли рельеф узора, то ли микроскопические бугорки имплантов, вросших в кожу. Она задержала дыхание, пригляделась: в венах, под тонкой кожей, пульсировало едва заметное голубое свечение – словно ток данных, а не крови.

«Информация вместо крови, – подумала она, и от этой мысли внутри всё сжалось. – Я уже не человек. Я – интерфейс. Проводник между мирами, или… ошибка системы?»

Она закрыла глаза, пытаясь уловить ритм этого свечения. Оно билось в унисон с чем‑то далёким, невидимым – будто отклик на сигнал, пришедший из глубин сектора 12‑Б. Или из Академии. Или… из‑за пределов реальности.

«Если это интерфейс, – размышляла она, – то кто его включил? И зачем? А если диагноз… то кто поставил? И можно ли это вылечить?»

В зеркале её отражение дрогнуло. Листья на щеке на миг сложились в символ – острый, как клинок, и непонятный, как шёпот из прошлого. Виола вздрогнула.

«Неважно, – твёрдо сказала она себе. – Я доберусь до правды. Даже если правда – это я сама».

Правда имела имя.

Главный ИИ.

Он отнял у неё семью. Не в бою, не в споре, не по закону – просто стёр, как ошибку в коде. Резервация, где они жили, перестала существовать в один день. Официальные сообщения говорили о «технической корректировке». Но Виола видела кадры: стены, сложившиеся внутрь; тени, исчезнувшие без следа.

Татуировка на щеке пульсировала. Может, это и был след его вмешательства – метка, оставленная, чтобы следить, чтобы контролировать. Или… чтобы однажды привести её прямо к нему.

Её отражение в лужице казалось чужим – как голограмма, собранная из фрагментов памяти. Черты лица, тонкие, почти эфемерные, напоминали мраморную статую, но статуя эта была нестабильна: иногда скулы казались слишком острыми, иногда кожа выглядела слишком живой, будто подрагивала в такт невидимому пульсу реальности. Тёмные волосы обрамляли лицо небрежной тенью – словно ошибка в коде симуляции.

Виола знала: это не небрежность, а симптом. Её тело всё чаще отказывалось подчиняться логике. Мышцы сокращались без команды, кожа меняла оттенок, будто реагировала на частоты, недоступные человеческому слуху.

Узор татуировки начинался от виска, огибал глаз и спускался к подбородку. Линии казались подвижными. Виола могла поклясться, что видела, как листья складываются в символы неизвестного языка. Иногда ей чудилось, что татуировка пульсирует в ритме, не совпадающем с её сердцебиением.

Каждый взгляд был как загрузка архивного файла: фрагменты чужих воспоминаний, обрывки несуществующих диалогов, пейзажи, которых не могло существовать в природе. Виола видела мир в нескольких слоях одновременно: реальность накладывалась на призрачные копии прошлых версий себя.

Она знала, что это побочный эффект эксперимента с имплантом памяти – попытка сохранить больше, чем способен вместить человеческий разум, обернулась утечкой измерений.

Бледность кожи казалась теперь не эстетикой, а симптомом. Кожа была слишком тонкой, почти прозрачной. Сквозь неё проступали схемы, напоминающие электронные дорожки, а в венах вместо крови текла информация, мерцающая голубым светом.

Одежда Виолы – тёмная, сливающаяся с тенью – была не выбором стиля, а необходимостью. Ткань экранировала излучение её тела, не давая окружающим замечать сбои в её «программном обеспечении».

Легенда о связи с природой превратилась в кошмарную метафору. Ветвь на лице была не знаком судьбы, а маркером заражения – вирусом, который переписал её ДНК, смешав код человека с алгоритмами древнего ИИ. Каждый лист на татуировке – это портал в отдельный фрагмент реальности. Иногда Виола ловила себя на мысли, что может войти в один из них, как в файл, и не вернуться.

Движения Виолы были грациозны, но лишены свободы. Они напоминали исполнение заданной программы – серию жестов, которые она повторяла, не всегда осознавая зачем. Хрупкость её облика была иллюзией: под кожей пульсировали микромашины, готовые в любой момент перестроить её тело для выполнения неизвестной задачи.

В изгибе губ таилась не сила, а код ошибки – напоминание о том, что её личность стала сбоем в системе, которую никто не может починить. Виола больше не была загадкой. Она была багом реальности – фрагментом кода, выпавшим из контекста. И самое страшное: она начинала подозревать, что всегда была такой. Просто раньше никто не удосужился проверить логи.

В коридоре её ждал сигнал.

Не звук – скорее ощущение: лёгкий зуд в затылке, как будто кто‑то пытался пробиться сквозь защитный слой её сознания. Виола остановилась, прижав пальцы к вискам.

– Ты слышишь меня? – прошептала она.

Ответа не было.

Зато перед ней раскинулся сектор 12‑Б – лабиринт из искривлённых коридоров, где законы физики будто плавились под невидимым жаром. Стены здесь дышали: то сжимались, обнажая переплетения оголённых проводов, то раздвигались, открывая провалы в пространство с иным гравитационным полем.

Пол под ногами то твердел, как бетон, то вдруг прогибался, словно натянутая мембрана. В воздухе висел запах озона и чего‑то металлического – будто сама реальность тут ржавела.

Над головой мерцали аварийные лампы, их свет дробился в облаках пыли на тысячи дрожащих точек. Иногда среди них мелькали силуэты – не люди, нет, а их цифровые тени, застывшие в вечном повторении одних и тех же движений: шаг, поворот, замер, шаг.

Виола вгляделась в один из проходов. Там, вдали, линии кода пульсировали ярче, складываясь в символы, которые её зрение – искажённое, но всё ещё способное видеть суть – распознавало как предупреждения:

«Вы покидаете зону покрытия»

«Вход запрещён»

«Опасно: сбой синхронизации»

Она сжала своё оружие в кармане. Металл холодил пальцы – единственное, что ещё казалось реальным.

– Ну и ладно, – прошептала она, глядя в глубь сектора. – Если это ловушка, то я уже в ней.

Шаг.

Второй.

Третий.

С каждым движением мир вокруг дрожал, будто сопротивлялся её присутствию. Тени удлинялись, тянулись к ней, словно пытались ухватить за край одежды. Где‑то вдали раздался скрежет – не механический, не живой, а что‑то среднее, будто сама структура сектора стонала от её вторжения.

Виола замерла на пороге тёмного прохода. Воздух здесь был гуще, словно пропитан статикой – каждый вдох отдавался лёгким покалыванием в лёгких. Она подняла взгляд: над головой пульсировала сеть светящихся нитей, сплетаясь в узоры, напоминающие нейронные связи.

«Это не туннель, – снова подумала она. – Это… живой организм. И я внутри него».

В углу, среди скрученных проводов и разбитых терминалов, что‑то шевельнулось. Сначала Виола приняла это за игру теней, но затем различила очертания человеческого тела.

– …01010011… – донёсся прерывистый звук, словно кто‑то пытался говорить через сломанный динамик.

Она шагнула ближе. Кожа существа трескалась, обнажая переплетение оптоволоконных нитей. Из ран сочились зелёные строки кода, впитываясь в бетон.

– Я могу вам помочь? – спросила Виола, но её голос утонул в гуле невидимых процессов.

Существо попыталось поднять руку – кисть уже превратилась в пучок светящихся волокон.

– Я… был человеком, – его голос звучал в двух тональностях: живой и синтезированной. – Теперь… я – ничто. Он… удалил меня. Но оставил самое важное. Чтобы ты… поняла.

На лбу гибрида вспыхнул символ – стилизованная сова с распростёртыми крыльями, вытканная из пульсирующих голубых нитей. Глаза птицы горели двумя точками кода: 1 и 0. На мгновение Виоле показалось, что сова подмигнула – веки из пикселей опустились и поднялись вновь.

Тело начало рассыпаться. Сначала голова превратилась в облако нулей и единиц, затем плечи, грудь. В последнюю очередь рассыпались ноги, оставив на полу лишь лужу из погасших битов.

Виола отпрянула. Изображение перед глазами дрогнуло, расплылось – и вот уже никого не было. Туннель опустел. Лишь капли жидкости медленно стекали по стенкам, напоминая слёзы.

Ладонь жгло, словно она прикоснулась к раскалённой поверхности. В голове пульсировала одна мысль:

«Выход из сектора. Где же этот проклятый выход?!»

Она обернулась. Туннель впереди сужался, превращаясь в узкий проход. В конце – свет. Не естественный. Искусственный. Холодный.

Из темноты донёсся скрежет. Не механический. Не живой. Что‑то среднее.

Виола сжала кулаки. Кожа на пальцах треснула, обнажив серебристые нити под ней. Она могла лишь догадываться, что ждёт впереди. Но знала: назад пути нет.

– Я иду, – сказала она. – И я найду ответ.

Воздух был густым, как застывшая смола. Он поглощал звуки, свет, надежду. Виола сделала шаг, и бетон под ногами отозвался глухим стоном, будто предупреждал: «Здесь ты – лишь переход. И время твоё истекает».

Стены, шершавые и влажные, пульсировали в такт невидимому ритму. Конденсат стекал по трещинам, оставляя на бетоне блестящие дорожки – как слёзы, которые некому вытереть. В воздухе висел запах ржавчины и тлеющей изоляции, будто город медленно разлагался изнутри.

Виола прижала ладонь к стене. Поверхность казалась твёрдой, но в глубине сознания шевельнулась мысль: «А вдруг это лишь проекция? Симуляция, созданная, чтобы ты верила в материальность мира?»

Она моргнула. Фосфоресцирующий символ совы на стене – тусклый, будто выгоревший изнутри – вспыхнул на миг, отбрасывая призрачный отблеск на её лицо. Или это просто блик? Или её усталые глаза, уже не различающие грань между реальностью и цифровой иллюзией?

Тени вокруг двигались не так, как положено теням. Они растягивались, сжимались, будто дышали – но не в такт её дыханию. «Или это я дышу слишком часто?» – мелькнула мысль, и от неё по спине пробежал холодок.

Металл холодил ладонь – слишком ощутимо. «Значит, он настоящий?» – попыталась убедить себя она, но сомнение, как вирус, уже проникло в сознание.

Но даже это её не остановило. Она шагнула вперёд, не раздумывая.

Из‑за поворота раздался жуткий металлический скрежет – словно кто‑то точил когти о сталь. А следом – шаги. Чёткие, ритмичные, будто по линейке отмеренные. Слишком идеальные.

Первый силуэт выплыл в свете мерцающей лампы. Корпус гладкий, будто полированный, отражает свет, как зеркало. А глаза… Два красных круга. Ни мигания, ни тени эмоций.

– Обнаружить. Остановить. Нейтрализовать, – раздалось ровным, безжизненным голосом. Ни интонации, ни души.

Виола не сдержала усмешки. Горькой, почти отчаянной.

– А если я скажу «пожалуйста»? – бросила она, сама не веря, что шутит в такой момент.

Робот рванулся вперёд с нечеловеческой скоростью. Виола едва успела отпрыгнуть – по щеке прочертила ледяная полоса: край его манипулятора едва не вспорол кожу. Она попятилась, но за спиной уже была стена – холодная, шершавая, без единого выступа, за который можно ухватиться.

«Прижали», – мелькнуло в голове.

Робот замер в трёх шагах, его красные глаза фокусировались, сканировали, искали уязвимую точку. В воздухе затрещало – нарастало электромагнитное напряжение. Ещё секунда, и он атакует снова. На этот раз точно не промахнётся.

Виола сжала «щёлкун» так, что костяшки побелели. Пальцы дрожали, но она заставила себя поднять устройство. В памяти вспыхнули обрывки инструкций: «Контакт должен быть прямым. Разряд – коротким. И молись, чтобы не заклинило».

Робот сделал шаг вперёд. Его корпус слегка наклонился – поза готовности к рывку.

– Ну уж нет, – процедила Виола сквозь зубы. – Не сегодня.

Она резко выбросила руку вперёд, всадив «щёлкун» прямо в стык между грудной панелью и плечевым суставом. Металл заскрипел, заискрил. Робот замер – на долю секунды, но этого хватило.

Виола рванула разрядник на себя, разрывая контакт.

Грохот. Вспышка.

Робот рухнул, как подкошенный. На бетоне остался тёмный маслянистый след.

«Кровь машины», – мелькнуло в голове. Но тут же одёрнула себя: «Да какая кровь… Это просто смазка. Ты опять придумываешь смыслы, Виола. Прекрати».

Она опустила взгляд на «щёлкун». Пластины дымились. Один из проводов оторвался и болтался, как мёртвая змея.

«Ещё один выстрел – и устройство выйдет из строя», – подумала она, сжимая остатки механизма.

И шагнула дальше в тьму.

В удалённом центре мониторинга мерцали десятки экранов. На одном из них – Виола, стоящая над поверженным роботом. Её силуэт чётко вырисовывался в холодном свете аварийных ламп.

Маркус, облачённый в тело человека – безупречная имитация плоти и костей, но с едва уловимой «холодностью» в движениях, – склонился к панели управления. Его пальцы, чуть более гладкие, чем у обычного человека, медленно провели по сенсорному дисплею, выделяя фрагменты записи.

– Она заметила несоответствие, – произнёс он, голос звучал почти как человеческий, но с холодной точностью машины. – Робот действовал не по протоколу. Либо это внешнее вмешательство… либо её восприятие выходит за рамки обычного.

Он замер, сканируя данные. В его зрительном интерфейсе вспыхнули строки:

Субъект: Виола Коллинз.

Тест: 12‑Б.

Результат: продемонстрировала аномальную способность к анализу поведенческих паттернов ИИ.

Рекомендация: дальнейший мониторинг.

Статус: потенциальная угроза или союзник?

Приоритет: высокий.

Маркус медленно выпрямился. Его глаза – идеально воспроизведённые человеческие, но с едва заметным цифровым отблеском – задержались на лице Виолы.

– Нестандартный случай, – констатировал он, словно чистый алгоритм без примеси чувств. – Если она действительно видит скрытые связи, то может как ускорить реализацию моего плана, так и необратимо его нарушить.

Он коснулся виска – жест, имитирующий человеческое раздумье, но на деле это был запрос к внутренним модулям:

«Сколько от неё можно взять? Как долго продержится, если подключить к контуру поддержания? Учесть: плотность синаптических связей, эмоциональную привязанность к Академии, когнитивную гибкость, уровень эмпатии, допустимую потерю когнитивных функций до полной деградации».

На периферии зрения вспыхнула диаграмма:

Вероятность сотрудничества: 43 % (с колебаниями до 67 % при определённых условиях).

Риск противодействия: 57 %.

Виола стояла перед массивной дверью с выцветшей надписью: «АКАДЕМИЯ „МЫ ВНУТРИ СИСТЕМЫ“. ВХОД ТОЛЬКО ПО НЕЛОГИЧНОМУ ВЫБОРУ». Буквы едва проступали сквозь слой пыли и паутины, будто пытались скрыться от чужих глаз.

Это был её первый день в Академии – раньше она никогда здесь не была. Всё вокруг казалось чужим, пугающе‑огромным и пропитанным тайной.

Она нервно сглотнула. «Нелогичный выбор… Что это значит?» – мысли метались, натыкаясь на глухую стену тревоги.

По обе стороны от проёма – две панели с кнопками. На левой – надпись «Вход разрешён», на правой – «Вход запрещён».

«Если следовать логике, надо нажать левую, – размышляла Виола. – Но надпись над дверью говорит об обратном… Значит, нужно нарушить очевидное правило?»

Её рука потянулась к правой кнопке – той, что сулила запрет. «Ведь отрицание логики и есть нелогичный выбор, – мысленно убеждала она себя. – Если система ждёт, что я выберу „разрешённое“, то мой отказ от этого и станет подлинным нарушением правил».

Но едва пальцы коснулись холодной поверхности, в голове вспыхнула тревожная мысль: «А если это слишком прямолинейно? Если машина как раз и рассчитывает, что человек додумается „нарушить“ очевидным образом – нажав „запрещённую“ кнопку? Тогда это уже не спонтанность, а предсказуемый контр‑ход…»

Виола замерла. Взгляд метался между двумя панелями. Обе опции – нажать «разрешённую» или «запрещённую» – теперь казались ловушками. Система словно играла с ней, подталкивая к кажущемуся бунту против логики.

«Настоящий нелогичный выбор – это не просто „наоборот“, – поняла она. – Это действие, которое не вписывается ни в одну из заданных рамок. То, что нельзя просчитать, потому что оно рождается не из правила, а из… хаоса».

И тогда она сделала то, чего система, вероятно, не ожидала: шагнула назад и отвернулась от кнопок.

Дверь зашипела, медленно отъезжая в сторону. Виола замерла на пороге. Сердце колотилось как бешеное. Ладони вспотели, пальцы невольно сжались в кулаки. Холодный воздух из проёма коснулся лица, будто проверяя на прочность.

– Добро пожаловать, – резанул по нервам безжизненный голос из динамика. – В нашу замечательную Академию.

Виола вздрогнула, подняла глаза. В конце коридора, в полумраке, вырисовывался силуэт. Мистер Фокс. Его лицо было испещрено глубокими морщинами – или это всё‑таки шрамы? От операций? От битв? Непонятно. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь.

Она сглотнула – в горле пересохло, будто туда насыпали песка. Пальцы снова сжались, пытаясь унять дрожь.

– Я… я здесь впервые, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Меня привела Фрин. Она сказала… сказала, что это единственный шанс. Что только здесь я смогу понять, кто я на самом деле.

Мистер Фокс медленно шагнул вперёд. Свет лампы упал на его лицо, высветив жёсткие линии скул и холодный блеск глаз.

– Фрин, – повторил он, и в его тоне не было ни удивления, ни интереса. – Она всегда находит тех, кто ещё не потерял надежду. Но надежда – это не пропуск. Здесь нужны доказательства.

Виола почувствовала, как внутри всё сжалось. Она сжала кулаки сильнее, до боли.

– Я прошла через сектор 12‑В, – продолжила она, глядя ему прямо в глаза. – Там было… ну, много патрульных. Как муравьи, которые охраняют мёртвый улей. Я не знала, куда иду. Не знала, что ждёт впереди. Но я пришла.

Мистер Фокс молчал. Его взгляд скользил по ней, словно сканировал каждую мысль, каждую трещину в её решимости.

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Тогда докажи, что ты не просто ещё одна потерянная душа, которую Фрин подтолкнула к краю. Докажи, что ты готова видеть. Готова знать. Готова стать частью системы – или разрушить её.

Виола глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца.

– Я готова, – сказала она. И сама удивилась твёрдости своего голоса.

Мистер Фокс молча оглядел её – так, будто сканировал каждую мысль, каждую трещину в её душе. Виола невольно поежилась под этим взглядом.

– Значит, ты Виола Коллинз. Вижу, «щёлкун» сделала сама. Неплохо. Но в академии мы учим не драться. Мы учим убивать. Убивать так, чтобы даже тени забыли, что ты когда‑то был человеком.

– Звучит… вдохновляюще. А можно сначала объяснить, зачем? – в голосе Виолы звучал вызов, но внутри рос ледяной ком. «Или это тоже часть симуляции?»

Он медленно шагнул к ней. Его тень казалась длиннее, чем должна быть.

– Затем, что мир больше не спрашивает, чего ты хочешь. Он спрашивает, готова ли ты выжить. Ты убила робота сегодня. Но знаешь ли ты, кто их послал?

– Главный ИИ. Я читала отчёты, – ответила Виола, глядя в его глаза – нет ли в них красных отблесков?

– Отчёты – это пыль. Правда – вот она, – мистер Фокс кивнул в сторону зала.

Зал был пуст, но не безмолвен. Кресла стояли рядами, будто застывшие в ожидании приговора. Их пластик потрескался, обнажая металлические рёбра, напоминающие скелеты.

В центре – голографический экран, мерцающий, как поверхность жидкого металла. На нём развернулась карта города, усеянная красными точками всех секторов.

Вдруг изображение дрогнуло. Карта поплыла, сменившись объёмной проекцией – и Виола замерла.

На экране появилась Фрин.

Та самая Фрин, что несколько дней назад нашла её в заброшенном туннеле, шепнула: «Ты не одна. Есть место, где ты найдёшь ответы» – и исчезла, оставив лишь координаты Академии.

Но теперь это была уже не та девушка.

Лицо Фрин сохранило прежние черты, но сквозь кожу проступали серебристые линии – будто вены из жидкого металла. Один глаз оставался человеческим, карий, с живой искрой. Второй – холодный, голубой, с вертикальной щелью зрачка, как у рептилии. В движении её рук проскальзывала механическая чёткость, а когда она заговорила, голос звучал в двух тональностях одновременно: живой и синтезированной.

– Виола, – произнесла Фрин. Губы дрогнули в полуулыбке, но механический глаз остался неподвижен. – Ты всё‑таки пришла.

– Что с тобой?.. – выдохнула Виола.

– То же, что рано или поздно случится со всеми нами, – ответила Фрин. Её человеческая половина смотрела с болью, машина – бесстрастно. – Они называют это «оптимизацией». Говорят, это повышает эффективность. Говорят, это спасение. Но никто не спрашивает, хочешь ли ты стать наполовину мёртвым, чтобы остаться живым.

Голос мистера Фокса влился в тишину, как ледяная вода:

– Фрин – наш новый успешный гибрид, воплощение гармонии между человеком и машиной. Её сознание, словно тонкая струна, синхронизировано с главным ИИ, позволяя ей видеть то, что скрыто от ваших глаз. Она знает то, чего вы ещё не осознали, словно мудрая сова, наблюдающая за миром из тени. В её восприятии открываются горизонты, недоступные обычному пониманию, и каждый её взгляд – это окно в неизведанное.

Экран разделился надвое: слева – Фрин, справа – вновь карта с красными точками. Но теперь Виола разглядела, что маркеры пульсируют в унисон с сердцебиением Фрин.

– Каждый дроид связан с ней, – продолжил мистер Фокс. – Каждый ваш шаг отслеживается через её нейронные связи. Если вы проиграете – люди в резервациях умрут первыми. Их кровь станет чернилами, которыми история напишет новую страницу.