Убежище

Константин Костин

Убежище

Глава 1

Талагия привстала на стременах, и боль в ее бедрах вспыхнула, как расплавленный шлак. Та самая боль, что накапливается за недели в седле, за недели по дорогам, вымощенным чужой глупостью. Ее взгляд цеплялся за горизонт, где небо лизало Ржавую пустошь с той же жадностью, с которой старый пес слизывает последнюю каплю жира с кости.

Там висела тьма. Настолько черная, что даже в памяти гномов, копавших под землей там, куда не заглядывает солнце, не хранилось ничего подобного. Эта тьма не просто нависла – она впитывала мир, как губка – влагу из воздуха, тепло из песка, звук из тишины…

Северные пики Ротаргардских гор, еще утром отблескивавшие ледяной белизной, теперь тонули в этом мраке, как брошенные в чан с дегтем кости.

Буря.

Слово застыло у баронессы на языке, горькое, как пепел. Легат не слышала воя ветра. Не чувствовала первых капель. Но кожа под кольчугой покрылась мурашками. Воздух стал густым и соленым. Все живое исчезло. Мухи, которые еще час назад слетались на потную шею ее коня, теперь дрожали в трещинах земли. Даже ветер, этот вечный сплетник, зажал глотку.

Природа не просто затаилась – она свернулась в комок, как раб перед ударом бича. Все живое, даже самое отвратительное и упрямое, попряталось. Потому что зверье знает: есть бури, что ломают деревья – и есть те, что ломают жизни.

– Грешные магистры… – выдохнула лю Ленх, прикрывая глаза ладонью от последнего луча умирающего солнца.

Она оглянулась. Никого. Только пустошь, ржавая от летнего жара, да дорога, покрытая тенью собственной глупости. И тогда, когда убедилась, что слышит лишь свой пульс и учащенное дыхание коня, баронесса выплюнула:

– Харгат дракк’та! – на гномьем, коротко, как удар молотом по наковальне.

А затем добавила:

– Грум-шак к’зул гоб!

Утробное, сырое орочье проклятье, от которого даже конь фыркнул, будто почуял запах крови.

Идти вперед – все равно что плевать в глаза Темнейшему и ждать, что он ответит благодатью. Буря накроет задолго до первых орочьих шатров. А если зеленокожие и остались в своих лачугах – пусть им повезет больше, чем ей. Посланница Триумвиров не завидовала ни их норам, ни их вере в то, что шкуры и кости удержат небо.

Оставался один путь – назад. К серым, безжизненным хребтам Ротаргардских гор. К развалинам Йерерхейма, которые Талагия миновала несколько часов назад. Не убежище – каменная пасть. Ни горячего варева, ни кружки темного эля. Не потому, что хозяева скупые – хозяев там не было уже несколько веков. Гномы покинули свою крепость и бесчисленные шахты под ней в одночасье: не взяли сокровищ, не затопили штольни, не оставили даже проклятия на дверях. Просто ушли, будто сама земля велела им бежать.

Истинные причины канули в лета, растворились в пыли времен. Бородатые живут долго, куда дольше людей – даже если этот человек оборотень. Но и их память стирается, как надпись на надгробье.

Решение созрело, как язва на голодный желудок. Горькое, неизбежное, но спасительное.

Резко дернув поводья, лю Ленх развернула жеребца. Конь, уловив волю хозяйки, рванул с места, поднимая облако едкой пыли.

Назад – не значит сдаться. Это – не бегство. Это – отступление. Хотя Триумвиры были уверены, что плох тот легат, что доживает до тридцати, баронесса, напротив, считала, что легат хорош, пока жив.

Пока посланница особых поручений принимала решение, шторм воспользовался ее заминкой, как каша в печи – замешательством нерадивой хозяйки. Буря сочилась следом, как тень сквозь щели в досках. Тьма окутала пустошь густой, непроницаемой пеленой, роняя капли на землю, как потроха из распоротого брюха.

Конь хрипел, дрожал всем крупом. Он втягивал воздух полной грудью – коротко и судорожно, будто вместо грозы чуял вонь разоренной могилы.

– Йел-ла! – вскричала Талагия на орочий манер, вонзив шпоры в бока долгим, рвущим движением, будто вгоняла в разгоряченную плоть животного собственное отчаяние.

Жеребец заржал от обиды. Даже лучший скакун не обгонит гнев небес. Ветер не дул – он бил. Швырял пригоршни пыли, что впивалась в лицо как стеклянная крошка. Хлестал по бокам, рвал плащ, заползал под кольчугу, обжигая кожу ледяной рукой. Капюшон слетел, волосы прилипли ко лбу, и первая капля дождя щелкнула по темечку – не случайно, а будто специально целясь. Холодная и тяжелая, как камень из невидимой пращи.

– Йел-ла! – снова крикнула лю Ленх, стегая поводьями по промокшей шее.

Копыта стучали по дороге, выбивая пыль, но та уже сливалась с грязью – тонкой, липкой, как кровь после удара. Плащ легата, еще миг назад хлопавший, как парус, моментально промок насквозь, обвиснув на плечах мокрой шкурой дохлой твари. Он тянул вниз, сковывал плечи, наливаясь водой, холодной, как дыхание покойника. День не просто превращался в сумерки – его выгрызали, выкусывали клочьями сполохи молний, которые рвали небо, как гнилую ткань. Над головой уже не гремело – клокотало, булькало низким рыком, будто сам Темнейший перемалывал скалы в своей утробе.

Впереди, сквозь водяную пелену, проступил Йерерхейм. Угрюмые стены, перечеркнутые косыми струями дождя. Черные дыры бойниц смотрели на странницу безразлично, как глаза давно истлевшего черепа.

– Йел-ла!

Это был уже не клич, а стон. Талагия припала к шее коня, чувствуя, как бьется под толстой шкурой его испуганная кровь.

Жеребец, учуяв запах гномьих нор, сам рванул вперед, собравшись в последнем, отчаянном броске. Они перелетели через груду развалин не скакуном и наездницей, а двумя тенями, бегущими от одного и того же конца. Копыта загремели по широким ступеням, отскакивая от мокрого камня. Потом – темнота. Своды. Тишина, оглушительная после рева бури.

Внутренние ворота давно пали, остались только петли – массивные, темные, как сгустки ночи. Их не украли не из-за веса. Гномы вмуровали в камень не просто железо – свою упрямую волю. Снять их смог бы только другой гном. Или время. Но времени здесь, казалось, не было вовсе.

Конь, свернув за первый же угол, остановился, тяжело дыша. Пар валил от его шкуры клубами, смешиваясь с запахом сырого камня и древней пыли. Снаружи шторм еще буйствовал, швыряясь в стены пригоршнями дождя и грохотом, но здесь, внутри, его ярость была слышна лишь как далекий, бессильный гул.

Тишина, что их встретила, оказалась гуще любого грома. Она не давила – наползала, вязкая и холодная. И пахла не дождем. Пахла забвением. И камнем, который помнит лишь тяжесть собственного падения.

Крыша Йерерхейма давно обвалилась, не желая более служить укрытием от небесного гнева. Но несколько этажей с гранитными сводами еще держались – не из верности прошлому, а из упрямства камня, что не знал, как сдаваться. Дождь не лился внутрь. Он сочился. Просачивался сквозь трещины темными, живыми ручьями, струился по стенам, оставляя блестящие, как слезы, следы, и собирался в лужи на полу – черные зеркала, отражавшие лишь призраков былого величия.

Спешившись, Талагия сбросила плащ. Тяжелая, мокрая ткань шлепнулась на камень. Баронесса встряхнула его одним резким движением – не чтобы высушить, а чтобы вытрясти из него эту проклятую дорогу, проклятую грозу и проклятую надежду на удачу. Холодные брызги ударили по щекам, словно плевок бури вслед.

Поднявшись на цыпочки, легат прильнула к узкой щели бойницы.

Чернота простиралась до самого горизонта. Тучи, плотные и зловещие, обнимали снежные пики Ротаргардских гор, будто пытаясь задушить их в собственных объятиях. Они не плыли, а клубились, копошились, как личинки в гниющей ране.

– Да-а, – выдохнула лю Ленх. – Похоже, мы тут надолго…

Из седельной сумки она вытащила полосу вяленого мяса – жесткую, соленую, с прожилками жира, что давно превратились в воск. Откусила кусок. Жевала медленно, механически, думая не о вкусе, а о том, как обустроить эту каменную могилу на неопределенный срок. Нужен огонь. Нужен сухой хворост – редкость в руинах, пропитанных сыростью. И корм для коня.

Жеребец беспокойно всхрапнул, ударив копытом по камню. И тогда Талагия тоже почувствовала.

Сначала – чеснок. Грубый, едкий, будто его давили каблуком на граните. Потом – бобровый хвост, вареный до тех пор, пока кость не превратилась в студень. А под этим – металлический привкус, как от крови на губах после удара. Легат громко чихнула – и в тот же миг пальцы сами собой сомкнулись на шершавой обмотке эфеса.

Орк.

Сомнений не было. Только зеленокожие варят бульон, настолько ядреный, что в нем можно растворить подкову. Но настроение повара – вот вопрос. Друг? Враг? Или отшельник, одичавший настолько, что уже не различает, кто перед ним – мясо или гость?

Таиться бессмысленно. Цокот копыт гремел по залам, как молот по пустому шлему. А ее чих – громче любого предупреждения.

Лю Ленх бросила взгляд на темную галерею, откуда полз запах. Лучше нагрянуть первой, чем ждать, пока в спину вонзится топор.

– Жди здесь, – прошипела она, проводя ладонью по мокрой, жесткой шерсти коня.

Животное ответило долгим, тяжелым взглядом – огромными карими глазами, в которых читался сухой упрек. Куда он денется? Не привязь держала жеребца под сводами цитадели, а страх перед тем буйством, что царило за ее стенами.

Баронесса сбросила шпоры. Они упали на камень с коротким звоном, слишком громким в этой гробовой тишине. Затем извлекла меч. Лезвие вышло из ножен почти беззвучно. Привычное движение. Клинок был продолжением ее руки, ее воли, ее тревоги.

И шагнула во тьму.

Не как гостья.

Не как жертва.

А как хищница, идущая на запах крови.

Глава 2

Пройти пришлось недалеко – пара поворотов, пара сотен саженей по каменным кишкам крепости. Но с каждым шагом запах становился гуще. Чесночная духота из назойливой превратилась в удушающую, вязкую, как бульон, что застыл в легких. И впереди, на мокрой стене, заплясали блики —дерганые тени, отбрасываемые огнем.

Талагия прижалась к стене, прислушалась. Рев бури снаружи звучал приглушенным, далеким гулом – как шум крови в ушах. Хватит ли его, чтобы скрыть скрип подошв о камень?

Шаг. Еще шаг.

Лю Ленх скользнула к громадному дверному проему и осторожно выглянула из-за угла.

Костер. Голодная, жадная пасть, пожирающая сырые поленья с треском ломаемых костей. Над ним бурлил котелок – пузатый, черный, закопченный, из которого валил пар, густой и жирный. В красноватом сумраке чуть поодаль валялась грубая подстилка, а из-под засаленного одеяла торчали ноги в сапогах. Сосед спал. Спал слишком безмятежно, слишком неподвижно, как спит только тот, кто уверен, что его не тронут.

И явно был орком. На принадлежность неизвестного указывала не только похлебка – мало ли кто, кроме орка, может варить суп из бобровых хвостов? Именно сапоги развеяли последние сомнения. Очень грубая работа, как и все изделия зеленокожих. Они были слишком велики для человека, гнома, или, тем паче – эльфа. Не говоря уже о том, что эльф или гном никогда не опустились бы до такого – не из эстетики, а из простого самоуважения.

Легат не считала орков своими врагами – слишком много браги было выпито вместе, слишком много похлебки съедено из одного котла. Проблема в том, что большинство зеленокожих считали врагами людей. И, честно говоря, имели для этого все основания.

Лю Ленх взвесила в руке клинок. Эфес лежал в ладони привычной тяжестью – не утешая, но напоминая: ты не одна. Прижавшись спиной к кладке – камень впился в плечи могильным, сырым холодом – Талагия заскользила вдоль стены, сливаясь с тенью. Ее шаги были тише падения пылинки. Спавший не шелохнулся. Воздух гудел от треска огня и кипящего варева.

Чуть помедлив, словно перед прыжком в черную воду, посланница решительно ступила за арку…

…и тут же ощутила ледяной укол у самого основания горла.

– Еще шаг – и я насажу твою голову на клинок, как жука на иголку, – прозвучал знакомый голос. – Клянусь Матерью Ночи!

– Ауыр? – спросила легат, выгибая шею, как зверь, чующий холод стали у горла.

– Волчица! – воскликнула давняя подруга. Голос ее раскололся от удивления, превратившись из угрозы в грубый, радостный хрип. – Вот уж не ожидала, что Мать Ночи пришлет именно тебя в мою берлогу!

– Ты ножичек-то убери, – выдохнула баронесса, чувствуя, как под лезвием пульсирует жила.

– Да, конечно, чего это я…

Клинок скрипнул, возвращаясь в ножны, и тут же свет костра загородила высокая, широкая фигура. Прежде чем Талагия успела сделать вдох, ее кости заскрипели от объятия – крепкого, медвежьего, пахнущего дымом, потом и дичью.

– Ты передумала меня резать и решила раздавить? – возмутилась странница, пытаясь вдохнуть сквозь сдавленные ребра.

– Извини, – смущенно отшатнулась Ауыр. – Все не могу привыкнуть к тому, насколько хрупкие у вас, у людей, кости.

Зеленое, покрытое шрамами лицо с приплюснутым носом. Из-под верхней губы торчали желтоватые клыки. Глаза, узкие и внимательные, светились в полутьме янтарным отсветом. В левом заостренном ухе поблескивала медная серьга – единственная блестящая вещь на лице, сотканном из войны и гонений. Черные, с проседью волосы, собранные в конский хвост. Кожаная жилетка, с медными бляхами, нашитыми в том самом беспорядке, который является высшей формой практичности. На плечах – потертый волчий мех. Шаровары грубого сукна и босые ступни с огрубевшими, желтыми, как старый камень, когтями.

Ауыр выглядела, как настоящий орк. Орком она и была.

– Рада видеть тебя, сестра, – ухмыльнулась она, вытаскивая сапоги из-под одеяла. – А я уж думала, что придется пустить кому-то кровь за право укрыться от непогоды в Йерерхейме. Что привело тебя в наши места?

– Еду с поручением к барону Свиндлухдашсагжуху, – сухо ответила Талагия.

– К Свин… бах… буху? – не удержалась от подковырки орчица, и ее желтые глаза блеснули в свете костра, как два осколка луны. – Ты же знаешь, сестра, у меня плохая память на блюда из гномов!

Легат не сдержала усмешки. Из уст орка эта шутка приобретала особый смысл.

– Чем же старый бородатый баран заслужил внимание Триумвиров? – продолжила Ауыр, натягивая сапог. Грубая кожа скрипела, жалуясь на преклонный возраст.

– Не имею ни малейшего представления, – пожала плечами лю Ленх. – Я только доставляю депешу. А что там в ней… не моего ума дело.

– Конде… кофиде… – попыталась выговорить орчица. И теперь она не издевалась. Ее глаза сузились, став похожими на две щелочки в скале.

– Секретная, – подсказала посланница особых поручений, растирая онемевшие пальцы.

– Именно это я и хотела сказать, – кивнула Ауыр. – А что… картинки в ней есть? А то я, как ты знаешь, так и не выучилась чтению. Буквы для меня – что блохи на собаке: мелкие, злые и все одинаковые. Но всегда было до жути интересно, чего пишут в конфе… в секретных депешах. Хоть бы по картинкам догадалась…

– Нет картинок, – сухо отрезала баронесса.

– Ага! – торжествующе воскликнула зеленокожая. Ее палец с желтым когтем ткнул в воздух. – Стало быть, ты в нее заглядывала!

– Глупости, – буркнула легат, мысленно проклиная себя за оплошность. – Она скреплена печатью!

– А откуда ты тогда знаешь, что в депеше нет картинок? – задала предсказуемый вопрос клыкастая подруга. – Если не заглядывала в нее?

– Потому что в секретных депешах не бывает картинок! – с вызовом бросила Талагия. – И хватит об этом. Тебя-то как занесло в этот каменный мешок?

– Охотилась, – ответила Ауыр, кивнув на кучу бобровых шкурок. Они лежали темным комом, сваленным у стены, пахнущим болотом и тиной.

– Чтобы гномы позволили орку охотиться в Ротаргардских горах? – с сомнением покосилась лю Ленх на подругу. – Браконьерствовала?

– Ой, я сказала "охотилась"? – орчица испуганно прикрыла рот ладонью. – Прости, сестра, совсем старая стала. Язык мой сам не ведает, что говорит. Я пришла проведать своих знакомых бобров… и ты не поверишь, сестра! Они были так рады меня видеть, что сами скинули с себя шкурки! Если вру – вот пусть прямо сейчас, не сойти мне с места, Мать Ночи поразит меня молнией!

Охотница замерла, подняв вверх когтистый палец и уставившись в потолок. Там, парой ярусов выше, над обломками зубастых, как челюсти дракона, башен, продолжала клокотать буря, сверкая молниями и гремя громом. Ветер свистел, врываясь в бойницы, занося с собой брызги дождя, холодные, как слезы покойников.

Но в зале – тишина. Ни искры.

Или Мать Ночи решила, что ложь орчицы сегодня – правда. А может, правда – ложь. Но молнии не было.

– Вот! – удовлетворенно кивнула Ауыр. – Не вру. Похлебку будешь?

Талагия распахнула рот, намереваясь отказаться – в ноздри ударил тот самый, невыветриваемый запах чеснока. Но раздумала.

Перед ней стоял очень простой выбор. Или трапезничать блюдом, пусть и не самым лучшим по обе стороны Ротаргардских гор, но уже приготовленным и горячим, густым, сытным. Или самой искать в сырых руинах дрова, разводить огонь, готовить… Да и, признаться, готовить-то было нечего. Все запасы странницы состояли из вяленого мяса – жесткого, как подошва – и сухарей, рассыпавшихся в труху. Еще фляга с Каротостанским бренди. Особо не разгуляешься. И сухомятка уже въелась в зубы, как песок. А тут, все же, похлебка. Пусть и пахнет так, будто в ней варили носки тролля.

– Буду, – кивнула легат.

Ее желудок отозвался коротким, глухим урчанием – предательским согласием тела.

– Сходи за конем, сестра, – предложила охотница, извлекая из пожитков две деревянных миски, черные от копоти и жира. – А я пока накладу.

– Наложу, – поправила Талагия, ее взгляд уже блуждал в тени, где остался жеребец.

– Извини, а она – что? Вкуснее от этого быть перестанет? – пожала плечами орчица.

Лю Ленх поспешно отвернулась, пряча усмешку. Вот уж в чем, а в том, что вкусовые качества этой болотной жижи останутся неизменными, независимо от того, накласть ее, или наложить, баронесса не сомневалась.

Но подруга была права и в другом. Негоже оставлять скакуна в одиночестве, в темноте и сырости, когда у костра и ему хватит места. Да и тот, наверняка, уже извелся, чувствуя отсутствие хозяйки как разлуку с собственной тенью.

– Я сейчас, – буркнула воительница, растворяясь в каменных сумерках коридора.

Жеребец встретил вернувшуюся Талагию взглядом, полным немого укора, как у старого солдата, забытого на никому не нужном посту. В нем читалась обида, накопленная за время одиночества, раздражение от собственной покорности и тихая радость, что хозяйка не исчезла навсегда.

Лю Ленх потрепала животное по холке, чувствуя скопившуюся под шерстью усталость.

– Извини, мальчик мой, – почти ласково проговорила она. – Так вышло. Но теперь все хорошо.

Конь пренебрежительно ударил копытом по камню – звонко, отчетливо, словно поставил точку. Ладно. Прощена. Но чтоб в последний раз!

Легат, взяв скакуна за удила, сделала шаг в сторону костра… и вдруг замерла, как каменная глыба. Рука сама потянулась к эфесу. Из боковой галереи, из той самой черной пасти тьмы, явственно донесся смех. Тонкий, писклявый, похожий на скрип несмазанных колес телеги.

Что это? Ветер, заигравшийся в костях крепости? Или Йерерхейм облюбовали еще и кобольды? Этого не хватало для полного счастья!

Кобольдов посланница особых поручений откровенно ненавидела. Да и кому они были по душе? Мелкие, вонючие, покрытые серо-голубой шерстью поганцы! Если один – сразу пускается наутек, забивается в щель, как таракан. А если их толпа – наваливаются всей кучей, прожорливой и визгливой.

Жрут все подряд: от жирных гусениц до живых людей, не делая между ними разницы. Способны сожрать корову прямо в шкуре, оставив лишь кости, обглоданные до блеска. И при этом – так громко чавкают, как будто мир обязан слышать, как они едят.

Нет, не едят. Жрут! Набивают свои потроха, чтобы протянуть до следующей кормежки.

– Подожди, дружочек, – выдохнула Талагия. – Мне нужно отойти. Но на этот раз – быстро. Клянусь.

Конь только печально вздохнул, выпустив струю пара в холодный воздух. Такова его участь – ждать. Вечная, тупая, покорная участь скакуна легата Триумвирата. Ждать, пока тьма в очередной раз отпустит свою хозяйку. Или не отпустит.

Глава 3

Смех то вспыхивал, то угасал – не звук, а тень звука, цепляющаяся за стены, как коготь за обломок скалы. То вновь раздавался, перебирая, будто струнами, камнями свода, то затихал, погружая Йерерхейм в густую тишину, нарушаемую лишь глухими, как удары в брюхо гиганта, раскатами грома.

Сжимая в руке меч так, что костяшки побелели, лю Ленх кралась туда, где смех слышался в последний раз. И это было близко. Очень близко. Волчья кровь давала знать о себе – баронесса хорошо видела в темноте. Не так, как орки – для них ночь прозрачна, как вода в роднике. И не так, как кобольды – для тех тьма родная утроба. Но достаточно, чтобы ступени под ногами не превращались в слепую пропасть, ведущую вниз, в черные, как вены в трупе горы, шахты гномов, прорубленные так глубоко, что даже Темнейший боялся той бездны.