Цемент и тесто

Косовский Александр

Цемент и тесто

Цемент и тесто

Осень в Москве – это время, когда город гниёт.

Не быстро, не на глазах. Медленно, с достоинством. Листья превращаются в бурую слизь под ногами, асфальт трескается, и из этих трещин лезет холод. Воздух становится плотным, мокрым, им трудно дышать, он оседает на лёгких серой плёнкой.

Александр дышал этим воздухом десять часов подряд.

Стройка называлась «ЖК Золотая Заря», но золота там не было. Была глина, в которой увязали сапоги. Была ржавая арматура, торчащая из фундамента, как рёбра дохлого зверя. Была бетонная пыль, которая въедалась в кожу, забивалась в ноздри, скрипела на зубах.

Александр месил раствор.

Цемент, песок, вода. Лопата входит в сухую смесь с глухим звуком, переворачивает серую массу, снова входит. Спина горит, ладони стёрты в кровь, но остановиться нельзя – прораб смотрит из бытовки, прищурив поросячьи глазки.

– Шевелись, Сашок! Не дома!

Он шевелится.

Лопата входит, переворачивает, входит.

Восемь часов. Перерыв – пятнадцать минут. Доширак, залитый кипятком из общего чайника. Пластиковая вилка гнётся, доширак холодный, но Александр не чувствует вкуса.

Он смотрит на свои руки.

Кожа на ладонях стёрта до мяса. Водяные мозоли лопнули, под ними открылась розовая, влажная плоть. Края ссадин белые, размокшие от пота. В складках запястий – чёрная кайма из цементной пыли, смешанной с грязью.

Он трогает пальцем открытую рану.

Боль приходит не сразу – сначала тупая, потом острая. Хорошая боль. Чистая. Она отвлекает от другой боли, той, что сидит в груди и пульсирует в такт сердцебиению.

Эта боль не имеет названия.

Она появилась три недели назад.

-–

Пиццерия находилась в полуподвале старого дома на Садовом кольце.

Александр заметил её случайно – просто поднял голову, проходя мимо, и увидел свет в окнах. Тёплый, оранжевый, живой. За мутным стеклом горела вывеска: «Виа Грация». Буква «ц» не работала, мертво чернела пустотой.

Был вторник, половина девятого, и у Александра не осталось сил ехать домой.

Он толкнул дверь.

Внутри было тепло. Пахло дрожжами, сыром и чем-то сладковатым – не едой, нет. Чем-то другим, неуловимым, отчего у него свело скулы.

В пиццерии не было посетителей.

Все столики пустовали, стулья стояли ровно, на скатертях лежали идеально сложенные салфетки. Только у окна одиноко темнела пепельница с остывшим окурком.

За стойкой стояла девушка.

Она месила тесто.

Александр хотел сказать: «Здравствуйте, есть свободный столик?», но слова застряли в горле, прилипли к нёбу, превратились в сухой комок.

Она не подняла головы. Руки двигались ритмично, сильно, с хрустом выдавливая воздух из белой упругой массы. Пальцы вминались в тесто, тянули, сворачивали, снова давили.

Волосы лежали на спине чёрной тяжёлой волной.

Они спускались от макушки до самой поясницы, касались талии, струились при каждом движении, переливались в тусклом свете синевой. Не просто длинные – густые, плотные, живые. Таким волосам нужно море света, ветер, свобода.

В пиццерии, пропахшей жиром и моющим средством, они смотрелись чудовищно.

Неправильно.

Но никто ничего не говорил.

Девушка месила тесто, и Александр стоял в дверях, и время перестало существовать.

– Вы будете заказывать?

Голос низкий, чуть хрипловатый, без приветственных интонаций. Она подняла голову.

У неё были глаза цвета старого янтаря – карие, но в глубине проступала зелень. Болотная, тёмная, глубокая. Без дна.

Александр смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри что-то обрывается, падает в живот и там пульсирует, пульсирует, пульсирует.

– Чай, – выдавил он. – Самый дешёвый.

Она кивнула.

Волосы скользнули по плечу, коснулись стойки.

-–

Он просидел в пиццерии до закрытия.

Чай давно выдохся, заварка осела на дне горьким осадком. Он сжимал кружку остывшими пальцами и смотрел, как она работает.

Она не надела фартук. На ней была простая белая блузка и чёрные брюки. Блузка заправлена, но волосы лежали поверх, закрывали спину, касались пояса.

Никакой сетки. Никакого колпака.

Просто – волосы. И никто не возражал.

Она приняла заказ у единственного посетителя – пожилого мужчины в берете, который жевал «Маргариту» и читал газету. Убрала со стола, протёрла скатерть. Загрузила посудомойку. Снова встала к тесту.

Ни разу не посмотрела в его сторону.

Александр смотрел.

В какой-то момент она замесила тесто и начала раскатывать круг. Скалка ходила ровно, сильно, прижимая массу к мраморной доске. Пальцы поправляли края, подсыпали муку, разглаживали неровности.

Она работала как во сне – плавно, ритмично, без лишних движений.

Он не заметил, как пролетело три часа.

– Мы закрываемся, – сказала она.

Он вздрогнул, уронил ложку. Металл звякнул о кафель.

– Извините. Я сейчас.

– Ничего.

Она стояла у его столика, держа в руках пустой поднос. Волосы струились по спине, касались локтей. Вблизи они пахли не шампунем, не духами – чем-то холодным, лесным, прелым. Как земля в октябре.

– Вы новенький, – сказала она.

Это не было вопросом.

– Я… да. Проходил мимо.

– И зашли.

– Да.

Она смотрела на него. Секунду, две, три. Потом уголки её губ чуть приподнялись – не улыбка, только намёк.

– Я Катя, – сказала она. – Если захотите чаю – приходите. По вторникам грибы свежие.

Она ушла в подсобку.

Через минуту свет в зале погас.

Александр вышел на улицу и долго стоял под дождём, глядя на тёмные окна. Вода текла за воротник, по лицу, по губам. Он не чувствовал холода.

В груди пульсировало.

Он не знал, что это.

Он думал – любовь.

-–

Пыль

После той ночи он не мог спать.

Стоило закрыть глаза – перед внутренним взором вставала она. Чёрные волосы до пояса, бледные руки, мнущие тесто. Глаза – тёмные, глубокие, без дна.

Он ворочался с боку на бок, сбивал простыню в комок, считал овец, считал удары сердца, считал трещины на потолке.

Сон не приходил.

В четыре утра он вставал, шёл на кухню, пил холодную воду из-под крана. Смотрел в окно на пустой двор, на мигающий фонарь, на чёрные ветки, царапающие небо.

В шесть начинал собираться на работу.

Бригада встречала его синяками под глазами и трясущимися руками.

– Ты чего, Сашок? – Лёха, напарник, мужик с лицом в красных прожилках, совал ему кружку с жидким кофе. – Баба какая завелась? Не спишь ночами?

– Нет бабы, – отвечал Александр.

– А чего тогда? Совесть мучает?

– Работай давай.

Он брал лопату и шёл месить раствор.

-–

Строительная пыль – это не просто грязь.

Это мелкая, липкая, всепроникающая взвесь. Она оседает на коже, забивается в поры, скрипит на зубах. Она въедается в лёгкие, и к вечеру кашель вырывает из груди серые мокроты.

Александр работал без респиратора.

Он вдыхал цемент, песок, известку, и этот холодный, мертвый прах заполнял его изнутри. Иногда казалось, что он сам превращается в пыль – медленно, день за днём, осыпаясь с костей серой трухой.

Но внутри, глубже пыли, сидела другая тяжесть.

Она звалась Катя.

Он не знал о ней ничего. Ни фамилии, ни возраста, ни откуда она родом. Только имя – сказала один раз, и он вцепился в него, как утопающий в щепку.

Катя.

Он повторял это имя про себя, мешая раствор. Катя, Катя, Катя. Лопата входила в цемент – Катя. Лопата переворачивала смесь – Катя. Пот катился по спине – Катя.

На обед он не пошёл.

Сел в углу бытовки, достал телефон, открыл фотографии. У него не было её снимков – она не разрешила бы. Но он сфотографировал пиццерию снаружи, на память. Витрина, вывеска, мутное стекло.

Он смотрел на это фото тридцать минут.

Лёха заглянул в бытовку, покачал головой:

– Точно баба. Заколебал ты меня, Сашок. Женись уже или бросай.

Александр не ответил.

Он не мог жениться. Он не мог бросить. Он не мог ничего, кроме как сидеть в промасленной куртке и смотреть на фото витрины, за которой, возможно, прямо сейчас она месит тесто.

-–

На четвёртый день он сдался.

После смены, не заезжая домой, сел в электричку и поехал в центр.

Сорок минут тряски, лязга, чужих локтей. Он стоял у дверей, вцепившись в поручень, и смотрел, как за окном проплывают серые многоэтажки, пустыри, гаражи-ракушки.

На Садовом кольце хлынул дождь.

Он добежал до пиццерии промокший до нитки, оставляя за собой мокрые следы.

Дверь была открыта.

Она стояла за стойкой, месила тесто. Волосы струились по спине, касались талии. На звук шагов подняла голову.

– Вы, – сказала она.

– Я, – выдохнул он.

– Чай?

– Да.

Он сел за свой столик, за свой угол у окна. Она принесла кружку – кипяток, пакетик на блюдце. Пальцы, ставящие посуду, мелькнули перед лицом – белые, длинные, с серебряным кольцом на безымянном.

Он смотрел, как она уходит.

Чай остывал. Дождь стучал по стеклу.

Он просидел три часа.

-–

Так началось его паломничество.

Каждый вечер, после смены, он садился в электричку и ехал к ней. Часа полтора в один конец, три часа в общей сложности. Он тратил на дорогу почти всю зарплату, но это не имело значения.

Важно было только одно – видеть.

Она работала одна.

Александр не сразу это заметил. В первый раз в зале был пожилой мужчина, в другой раз – молодая пара. Но персонала, кроме неё, не было.

Ни повара, ни официантов, ни уборщицы.

Только она.

Она принимала заказы, месила тесто, пекла пиццу, мыла посуду, убирала столы, закрывала смену. И всё это – с распущенными волосами до пояса.

Никто не возражал.

Никто не замечал.

Иногда он пытался представить, как она живёт. Где спит, что ест, есть ли у неё кто-то. Но картинка не складывалась. Катя не вписывалась ни в одну из возможных жизней. Она была отдельно – как явление природы, как дождь или снегопад.