скачать книгу бесплатно
– Нет.
– Почему?
– Я осторожный.
После ужина сели за шахматы. Игру разложили на кожаном диване, по цвету похожем на бурый осенний лист. В узком пространстве между окном и диваном на высокой индийской тумбочке стояла большая лампа с красным абажуром. Лампа тоже была сделана в Индии. Ее ножку словно воткнули в гроздь из красных стеклянных камешков, по форме напоминавшую ананас. Когда лампу включали, она вспыхивала сочным алым светом.
Шахматы были старые, с отбитыми мордами у коней.
– Давай разберем королевский гамбит, – предложил Кент. – Суть гамбита в том, чтобы пожертвовать фигурой или пешкой с целью получить преимущество в партии.
Кент играл белыми и сделал ход пешкой на две клетки от короля. Серафим сделал то же самое. Кент двинул на две клетки пешку от ладьи справа, подставив ее под бой черных. Серафим пешку съел.
– Это и есть гамбит, – сказал Кент.
– А какой в нем смысл? – спросил Серафим. – Моя пешка продвинулась дальше твоей.
– Но она без защиты. Она оторвана от своих и легко может погибнуть. Я не буду ее есть. Она мне пока не мешает. Я выведу или, как ты говоришь, активирую коня. После этого двину еще одну пешку, а две пешки рядом получат контроль над центром.
Кент украдкой смотрел на сына. Нежная кожа, быстрый взгляд, неконтролируемая естественная мимика лица, порывистые жесты… Кент замер, словно вор у сейфа, подбирающий шифр к замку. Там, куда он пытался проникнуть, хранилось все, что видел, чувствовал и знал. Он прислушивался, настраивался, вникал… Наконец, оказался в помещении, похожем на чердак, заваленный хламом. Кент пробирался, срывая серебряную паутину. Он искал мальчика, купившего шахматы. В магазинчике, где вперемешку со спортинвентарем торговали колосниками для печек, мальчик смотрел на блестевшую от лака клетчатую коробку. Дух его захватывало от мысли, что он может стать обладателем этой заманчивой игры. Но к коробке был прикреплен ценник: 48 рублей. Мальчик понимал: это очень много, и все же побежал к маме. Мама вытерла ветошью испачканные типографской краской руки, вынула из сумочки деньги…
Кент привел малыша в квартиру, усадил на диван. Оставалось еще одно усилие, и он смог бы увидеть окружающий мир и себя глазами мальчика. Но непреодолимая сила не позволяла сделать последний шаг. Кент не мог понять, почему. Он снова проник в хранилище, чтобы найти мальчика, но того в магазинчике не было: Кент долго и тупо смотрел на шершавые колосники. То ли прожитые годы с миллионами событий и чувств, спрессованных и зачерствевших, перекрыли доступ к чувствам ранним и свежим, то ли Время не позволяло покинуть свою нишу…
Кент очнулся от того, что Серафим дотронулся до его плеча.
– Пап, ты что?
Кент посмотрел на сына.
– Ты помнишь, как нес эти шахматы из магазина? – спросил он.
– Что? – не понял Серафим.
Кент усмехнулся.
– Извини, это я так, пошутил…
Когда Серафим заснул, Кент притворил дверь своей комнаты, сел за письменный стол с зеленой столешницей. Стеллажи, заставленные книгами, нависали с трех сторон. В одной из ниш, большой и глубокой, дремала радиола в деревянном корпусе вишневого цвета. Золотистая ткань, закрывавшая динамики, местами истрепалась. Кент включил приемник. Индикатор в виде глобуса налился мягким зеленым светом. Пульсирующий сектор дрожал, раздвигался, сужался, замирал и снова пульсировал, чутко реагируя на шумы, наполняющие эфир. Без наружной антенны приемник поймал всего две станции, их было едва слышно. Кент переключал диапазоны, крутил ручку настройки, но улавливал только слабый шум, словно кто-то шел по лесу, взбивая опавшие листья.
Радиолу «Мир» купили летом 1956-го. В мазанке, в которой они тогда жили, не было электричества. Когда темнело, зажигали керосиновую лампу. Загоревшийся фитиль накрывали стеклянным фонарем, в комнате разливался тоскливый свет. Лампа отбрасывала на стены и потолок мрачные тени. И без того крохотная комнатка становилась еще меньше, по темным углам расползалась тоска цвета коровьего кизяка, которым вымазывали земляной пол. Хотелось или убежать из дома, или поскорее уснуть.
А потом папа на гнедой кляче привез столб, вкопал рядом с домом. Электрик с помощью «кошек» забрался на столб, прикрутил к фарфоровым чашечкам провода. Вечером под низким потолком загорелась лампочка – яркая, веселая. А еще через несколько дней папа привез радиолу. Ее поставили на старый дубовый сундук, в котором хранили пересыпанную нафталином зимнюю одежду. Радиола пахла лаком. Когда папа включил ее на полную мощность, воробьи выпорхнули из-под стрехи и рванули в сторону пруда.
Кент часами вращал ручку настройки, заворожено смотрел на дрожащий зеленый индикатор, слушал голоса, пробивавшиеся сквозь атмосферный треск. Речь, звучавшая на неизвестных ему языках, тревожила, волновала, рождала неясное, не оформившееся представление о призрачном мире, тонувшем в треске и шуме. Как-то сквозь тесную перекличку пробился голос низкий, бархатный… Он то усиливался, то слабел, то исчезал вовсе. Иногда казалось, он уже никогда не прорвется сквозь скрежет, шипение и гул, но появлялся, будто шмель из травы. И в голосе, и в непонятных словах таилось нечто, что завораживало. Много лет спустя он узнал этот голос. Это был голос Синатры.
Вращая ручку настройки на разных волнах, Кент погружался в дискантные переливы морзянки, в поток точек и тире, лившийся, словно мириады ручейков. Переговаривались полярники, геологи, радисты морских судов и самолетов, радиолюбители… Как когда-то Кент покрутил ручку настройки, но ручейки иссякли. Мир опустел.
Кент выключил радиолу. Вынул из стола зеленую папку. Два месяца назад неизвестный в винном отделе Елисеевского магазина передал ему двенадцать страниц текста и исчез, не назвав себя. Текст был отпечатан на компьютере, и только одну фамилию впечатали на пишущей машинке – директора ФСБ. Речь шла о криминальной деятельности главы госбезопасности страны, когда тот работал еще вице-мэром Санкт-Петербурга. В справке приводились факты незаконной приватизации им гостиниц и предприятий, перечислялись фирмы, принадлежащие лично директору ФСБ, но оформленные на подставных лиц. Упоминалась в справке и фамилия Жигаря. Бывший офицер спецназа собирал для вице-мэра дань с казино.
На справке не было ни подписей, ни каких-либо пометок. Готовивший ее, видимо, все это с документа старательно убрал, отчего теперь его и документом-то назвать было нельзя. По прочтении справки возникало два принципиально важных вопроса: кто ее составил, и кому она предназначалась? Похоже, сведения на своего патрона собирали сотрудники ФСБ. Видимо, они это делали скрытно, на свой страх и риск. Но зачем? Кого хотели проинформировать? Вероятно, кого-то в правительстве. Премьера? Кент представил низкорослого главу кабинета в туфлях на толстых каблуках и решил, что офицеры вряд ли стали бы иметь дело с этим человеком. Здесь должна была быть фигура более значительная. Вероятнее всего, справка предназначалась президенту. Но зачем информировать главу государства о криминальной деятельности чиновника, уже занявшего ответственный пост?
Кент не мог взять в толк: если «компетентные лица» передали справку президенту, то зачем ее копию подсунули журналисту? Чего добиваются? Хотят сместить директора? Однако президент вряд ли станет его менять – судя по всему, директор пришелся ко двору, он в фаворе. А что если президент хочет его приблизить? Скажем, сделать премьером? Тогда получается, что офицеры госбезопасности пытаются этому помешать? А передали справку журналисту потому, что не верят президенту?
От такого открытия Кент разволновался, вышел на лоджию. Звезды были плохо видны – город гасил их свет миллионами фонарей. Время от времени в южной части неба появлялись крохотные огоньки. Они пересекали пространство и исчезали на севере. Через какие-нибудь полчаса в Шереметьевском аэропорту эти веселые искорки рассыплются на множество жизней и разбегутся по земле.
Окна в доме напротив постепенно гасли. Взгляд Кента остановился на крыше – плоской и черной. Он ругнул себя за беспечность, опустил жалюзи. Вернулся к столу.
Похоже, президент хочет назначить директора премьером, размышлял Кент. Но в следующее мгновение догадка еще более смелая и невероятная сверкнула в воспаленном сознании Кента: больной президент готовит преемника! Директора рассматривают как будущего главу государства! Вот в чем дело! Смерть Жигаря приобретала совершенно другую окраску.
Кент любил утро. С первыми лучами солнца словно заново начиналась жизнь. Утро приходило с обещаниями, надеждами, убеждением, что именно сегодня удастся то, что не удалось вчера. Словно распахивалась дверь в новую квартиру – просторную, светлую, в которой только что сделан ремонт и еще нет мебели. Воробьиный щебет как пригоршня воды освежал, пробуждал радость и восторг. Блеснувшее на чайной ложечке солнце усиливало это чувство, побуждая сделать что-то значимое, очень нужное. Однако в последнее время утро потеряло счастливый блеск. За завтраком Кент уже думал о том, что ему предстоит выйти из квартиры в мир, который как-то незаметно стал чужим и враждебным. Он ловил себя на мысли, что ему не хочется покидать хрупкую цитадель на шестнадцатом этаже. Он гнал от себя малодушие, но оно проступало снова и снова, как патина на серебре. Кент поддерживал разговор с Серафимом, о чем-то спрашивал, что-то отвечал, даже шутил. Но в паузы вползала тревога.
Закончив завтрак, Кент накинул куртку.
– Я прогрею машину, – сказал он, стараясь придать голосу тон будничный и беспечный.
Серафим кивнул.
Кент открыл тяжелую дверь с вмонтированным зеркалом. Крохотный коридор напоминал шлюзовую камеру – переход из безопасной квартиры в холодный, безжалостный космос. Кент повернул замок второй двери. На площадке никого не было. Кент вышел, не запирая дверь, вызвал лифт. Пока лифт поднимался, Кент неотрывно смотрел на стеклянную дверь, ведущую к пожарной лестнице. Если бы там кто-то появился, и Кент почувствовал опасность, он мог бы снова скрыться в тамбуре.
Лифт вздохнул, распахнул двери. Внутри было пусто. Кент шагнул в кабину, нажал кнопку. На седьмом лифт остановился. Кент сжал в кармане отвертку. Дверь открылась, но никто не вошел. На первом этаже Кент окинул взглядом просторный вестибюль, отметил, что под лестницей никого нет. Неспешно открыл входную дверь, сделал вид, что замешкался с замком, осмотрел двор. Ни пьяницы с бутылкой водки в руке, ни бомжа, собирающего жестяные банки из-под пива и колы, ни дворника, метущего тротуар… Каждый из них мог представлять для него опасность. Кент постоял у подъезда. Если киллер в одной из машин, он должен выйти. Но никто не вышел.
До темно-синего опеля было метров тридцать. Кося взглядом по сторонам, Кент неторопливо пошел к машине. Не доходя метров пяти, встал за белым фольксвагеном, вынул ключи, нажал кнопку брелока. Он весь превратился в зрение – чтобы не упустить мгновение, когда машина начнет взрываться. Опель взвизгнул, мигнул оранжевым светом, щелкнул дверными замками. Кент открыл дверцу, сунул руку под водительское сиденье, обшарил пространство под сиденьем пассажира. Там было чисто. Открыл капот, но ничего подозрительного не заметил. Проверил, не тянется ли от машины к ограде провод. Провода не было. Не мешало бы заглянуть и под днище, но делать это было крайне неудобно. Не ложиться же на землю! Кент поднял голову. Серафим стоял на лоджии, наблюдая за манипуляциями отца. Кент сел в машину, вставил в гнездо ключ зажигания. Его оставалось чуть повернуть. Это «чуть» могло стать последним его движением. Мозг, словно компьютер, работающий на пределе возможного, просчитывал, откуда ударит взрыв, и о чем он еще успеет подумать… Кент повернул ключ. Двигатель привычно заурчал. Напряжение отпустило. Кент вывел опель на проезжую часть, проехал метров двадцать, задним ходом вернулся на прежнее место.
Серафим бросил рюкзак на заднее сиденье, плюхнулся рядом с Кентом, пристегнул ремень безопасности.
– Ну что, гранату нам не подсунули?
Мальчик то ли пошутил, то ли сказал всерьез.
– Это я так, на всякий случай.
– Я знаю.
– Это не будет длиться долго.
– Конечно.
– Ты не должен бояться.
– Я и не боюсь.
– Молодец!
Высадив Серафима у школы, Кент вывел машину на проспект Мира, свернул на Садовое кольцо. У Крымского моста ему показалось, что бежевая мазда слишком долго тянется за ним. За мостом перестроился вправо, чтобы свернуть на Ленинский проспект. Мазда тоже приготовилась поворачивать, у светофора Кент остановился. Мазда встала рядом слева. За рулем сидел мужчина в темной куртке, средних лет, с залысинами, крепким подбородком. Водитель равнодушно барабанил пальцами по рулю. Он не повернул голову в сторону Кента, хотя Кенту показалось, что мужчина заставил себя не делать этого.
Выехав на проспект, у Первой градской больницы Кент включил поворотник, остановился. Мазда промчалась мимо. Кент снова влился в поток. Интуиция подсказывала: он не один на дороге – кто-то здесь думал о нем.
Кент свернул на Вавилова, остановился у Института эволюции морфологии и экологии животных. Отворил тяжелую деревянную дверь. В вестибюле было мрачно. Казалось, из-под потолка вот-вот сорвутся летучие мыши, замечутся по пустому залу. Вахтер, пожилая женщина в кофте грубой вязки, ела бутерброд, запивая чаем.
– Добрый день! – улыбнулся Кент. – Мне нужен профессор Раппопорт.
Вахтер махнула рукой в сторону лестницы.
– Второй этаж.
На втором этаже было еще более мрачно – свет горел только в конце длинного коридора. Линолеум местами протерся до дыр, местами края завернулись, словно от взрыва.
Кент толкнул нужную дверь и оказался в помещении – большом и светлом. Свет попадал через окно – высокое, с рамой, покрытой толстым слоем белил. Несмотря на свои размеры, комната казалась тесной. Вдоль стен на столах громоздились колбы, огромные банки с бесцветной жидкостью, пробирки, приборы… Расчистив на загроможденном столе небольшое место, мужчина в белом халате с ржавыми пятнами быстро писал в толстой тетради. Вьющиеся, почти совсем седые волосы спадали на широкий бледный лоб. Заметив посетителя, он указал на свободный стул, продолжая что-то торопливо записывать. Минут через пять закрыл тетрадь, повернулся к гостю.
– Я – весь внимание.
Профессор улыбнулся, прищурился, с интересом посмотрел на Кента, затем на редакционное удостоверение.
– Мне сказали, вы изучали вещество, которым отравили банкира Куталию.
Улыбка с лица профессора исчезла.
– Да, изучал.
– Что это за вещество, если не секрет?
Раппопорт помолчал, посмотрел в окно, снова перевел взгляд на посетителя.
– Оно не известно науке.
– Это какое-то новое вещество?
– Совершенно новое. Произведено в лабораторных условиях высококвалифицированными специалистами.
Что означает «высококвалифицированными специалистами»?
Профессор и журналист посмотрели друг на друга.
– Чай будете? – спросил Раппопорт.
– Не откажусь.
Профессор налил в одну из колб воду, вставил кипятильник. Через минуту вода закипела. Профессор разлил кипяток по керамическим кружкам, бросил по пакетику чая.
– Сахара нет, – предупредил он.
Кент старался отхлебывать кипяток как можно осторожнее, но все-таки обжег язык.
– Это означает, что вещество произведено в одной из суперсекретных лабораторий, – сказал профессор.
– И вам известна эта лаборатория?
– Мне известны пять таких лабораторий.
– И все суперсекретные?
– Да.
– Вы можете их назвать?
Профессор отхлебнул чай и тоже обжегся.
– Мне бы очень не хотелось этого делать, – сказал он. – Иначе меня могут обвинить в разглашении государственной тайны.
– Государственной тайны? Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, что такой яд могли произвести только в государственном учреждении.
– Как же в таком случае он мог оказаться у преступников? Может быть, его продал какой-нибудь лаборант?
– Мне удалось установить химическую формулу вещества. Это яд нервно-паралитического действия, при неумелом обращении с ним человек обречен.
– Не понимаю…
Раппопорт грустно посмотрел на журналиста.
– Все, кто работают с такого рода веществами, на строгом учете. Если бы сотрудник лаборатории продал яд, его вычислили бы в течение нескольких часов.
– Но ведь не вычислили!
– В том-то и дело!
– Почему?
– Это вы меня спрашиваете?
– А кого же мне еще спрашивать?
– Действительно – кого?
Раппопорт открыл окно, покрошил на подоконник булку. Едва защелкнул раму, как слетелась ватага воробьев. Какое-то время профессор смотрел на птичий пир, затем повернулся к гостю.
– Я задам вам встречный вопрос, – сказал он. – Как кто-то мог ночью проникнуть в хорошо охраняемый офис и заложить там чрезвычайно токсичный яд?
– Видимо, ему кто-то помог, – сказал Кент.
– И кто бы это мог быть?
Кент потер подбородок.
– Выпить хотите? – спросил профессор.
– А что у вас?