скачать книгу бесплатно
Ко времени актерской и режиссерской деятельности отца относится и оставшаяся после него толстая тетрадь в клеенчатом переплете. В ней он записывал всё самое любимое для него. Преимущественно он записывал накопленные им и тщательно отобранные сокровища Русской поэзии и песенного творчества. Видимо тогда он уже начал читать некоторые стих и петь песни в своих дивертисментах и какие-то песни исполнял со сцены. В тетрадь каллиграфическим почерком были переписаны тексты некоторых песен и стихи, начиная с Державина, Пушкина и кончая малоизвестными поэтами его времени вплоть до Блока. Я долго хранил эту тетрадь, перечитывал ее, и она меня заразила духом отца. К сожалению, эта тетрадь пропала во время моих многочисленных переездов с 1949 по 1957 год. Это была большая пропажа для меня. В 1947 году, также, как и отец, я завел себе толстую тетрадь, даже тетради и стал просматривать сборники русской и иностранной поэзии, отбирая и переписывая наиболее понравившиеся стихи и отрывки. Потом всё это было сведено мной в одну тетрадь, и она до сих хранится у меня. Однако там осталось только часть из отобранной мной перлов поэзии в предшествующие годы.
Когда я впервые столкнулся с трудоемкостью переписывания понравившихся стихов в тетради, я понял, что это большое препятствие с излишней потерей времени. Я читал, размечал и начинал переписывать, и во мне постепенно слабела эта увлеченность. Я хотел все эти сокровища сохранить при себе всегда, не только сегодня, теперь, но и завтра, и через 10, 20 лет и дальше, если Господь позволит. Я хотел, чтобы записи были в компактной форме.
Прослышав о преимуществах стенографии, я купил учебник стенографии Соколова в 1948 году и в течение нескольких месяцев практически освоил ее в достаточной степени, чтобы решить свои проблемы. Дальше я просто совершенствовал свое умение в направлении повышения скорости записи и применения многих особых сокращений, ускоряющих запись. Однако об этом потом.
Практически овладев стенографией, я уже дальше смог продолжать пополнять свои тетради новыми стихами более легко и компактно. Эти тетради с моими записями любимых шедевров мировой и русской поэзии хотелось бы оставить при себе до конца жизни. Но, к сожалению, я не учел удел старения, глаза и память ослабли, и я понял, что стенография меня подвела. Она рассчитана на молодость, на хорошие память и зрение, на решения сиюминутных трудностей, но не для хранения в течение долгой жизни для себя и может быть для других. Мне потом пришлось повозиться довольно долго, чтобы расшифровать хотя бы часть своих стенографических записей и свести их в отдельную тетрадь, как у отца.
Самообразование отца и начало создания своей библиотеки
Возвращаясь к тетради отца, мне трудно себе представить, где отец мог приобрести такой каллиграфический почерк, Может быть кто-то ему помогал, переписывал стихи по его просьбе? Может быть, его первая жена Раиса Федоровна Чигина, разделявшая его увлечения? Едва ли он мог приобрести такое умение в своей деревенской школе, если он вообще там учился.
По своей натуре отец был самоучкой, читал новейшую научно-популярную и антирелигиозную литературу (тогда это было модно и прогрессивно), много читал художественной литературы, покупал книги, собрал солидную библиотеку. Даже в одно время был корреспондентом антирелигиозного и научного журнала Битнера, известного в то время деятеля в области просвещения.
Когда я стал более или менее духовно развиваться под влиянием и при некотором наставлении отца в разных областях науки и искусства, мне стали понятны пристрастия и склонности отца. Это прежде всего были книги о природе, животном и растительном мире земли, психологии и философии таких авторов как Брем, Гексли, Элизе Реклю, Камилл Фламмарион, Герберт Спенсер, Чезаре Ломброзо и др.
Затем он собирал книги об искусстве, в том числе прежде всего у него была роскошно иллюстрированная История Искусств Гнедича в нескольких томах, многочисленные сборники русской и мировой поэзии, книги о музыкантах и музыке. Всего и не перечислить, но кругозор впечатляет. И отец всё это читал, судя по многим его маленьким заметкам, вложенным между страницами большинства книг.
В области музыки он был фанатичным любителем песенного народного творчества, опер и романсов Даргомыжского, Глинки, конечно, Римского-Корсакова, а из Западной музыки – творчества Моцарта, Бетховена и особенно песен и романсов Шуберта и мечтал сочинить ряд романсов на стихи немецких поэтов-романтиков. Например, от него осталась плохонькая фотография, на обратной стороне которой были написаны его характерным почерком два куплета песни об елке и снизу подписано «из Шуберта». Я привожу их здесь:
«Деревья весело шумели,
Когда вернулась к ним весна.
И только ель одна меж ними
Была сурова и мрачна.
Деревья жалобно шумели,
Когда настали холода.
Лишь ель молчала равнодушно
И зеленела, как всегда.»
(Из Шуберта)
Когда отец писал, что эти стихи «из Шуберта» на обратной стороне фотографии какого-то Сибирского городка, в котором он был тогда в ссылке, он, конечно, имел ввиду романс Шуберта, который усиливал эмоциональное воздействие этих простых слов со скрытым смыслом.
На другой подобной бумажке я прочитал другие записанные им стихи, которые не были снабжены ссылкой на автора, и были слишком личными. Я подозреваю, что это были его собственные стихи. Судите сами:
Когда в последнее свиданье не удержались мы от слез,
И это грустное прощанье лишило нас любимых грез.
Теперь, когда судьбы свершения и бедствия прошедших дней,
Не дали мне принять решенье, и стало жить ещё трудней.
В последней раз я умоляю, не сгинь в далекой стороне.
Не добавляй своих несчастий к моей теперешней беде.
Пока надежда в сердце тлеет любви и счастья впереди,
Мечта моя меня согреет на этой горестной земле.
Пускай все беды, огорченья пройдут над нами стороной.
Наступит время возрожденья и долгой жизни срок земной.
И долгой жизни срок земной.
Таких небольших бумажек у него было много. Он записывал тексты услышанных им песен и романсов, которые ему особенно нравились, а музыку и мелодии он всегда запоминал без особого труда. Слова песен и романсов он (или кто-то другой) переносил тогда с бумажек в толстую черную тетрадь, о которой я писал выше. В частности, одним из самых любимых его романсов был романс Шуберта «Лесной царь» на слова Гёте.
Особенно поражают его литературные вкусы и прежде всего его любовь к гениальному английскому романисту и гуманисту Чарльзу Диккенсу, с одной стороны, и к талантливому обличителю общественных и человеческих пороков и недостатков Салтыкову-Щедрину, с другой. Об этом можно долго говорить и много писать, но я ограничусь этим, как достаточно характеризующим высокий уровень самообразования отца и многообразие его интересов.
Творческие устремления отца и его попытка разработки собственной социальной структуры российского общества
Отец не был пассивным потребителем чужих знаний. Будучи творческой натурой, сам пытался что-то добавить в сокровищницу общемировых знаний. В соответствии с направлением своей творческой деятельности в 1920-х годах, а может быть несколько раньше, он начал трудиться над своей теорией возникновения речи и пения у различных народов мира, прежде всего народов России. Он считал, что пение (а возможно и речь) зародилось у первобытных людей, как подражание звукам, издаваемым животными, и прежде всего птицами, особенно пению птиц, и собирал данные в доказательство своей теории. Это был серьезный труд. Довольно большой задел в виде рукописи этого труда, возможно, удастся найти в архиве или Музее музыкальной культуры в Минске.
Более того, увлеченный теориями Чезаре Ломброзо, он в черновом виде разработал свою морально-этическую и социальную структуру Российского общества, как более близкого ему.
Возможно, он начал усовершенствовать эту структуру, когда находился в тюрьмах и ссылках или на нарах пересыльных пунктов уже в советское время, используя уже свой новый жизненный опыт. Коротко, эта его теория (структура Российского общества) заключалась в следующем.
В отличие от Чезаре Ломброзо, который, например, всех гениев и талантов помещал в одну группу и затем много усилий потратил, чтобы доказать их некоторое сходство с сумасшедшими и умалишенными, отец выделил гениев и талантов в отдельную группу, хотя и отделил гениев от талантов, считая гениев чем-то вроде Божественных посланцев, хотя он в Бога открыто не верил.
Он считал, что человеческое сообщество можно условно подразделить на несколько массовых групп или категорий: 1. Группу правильных людей, или упорядочных (порядочных) людей; 2. Группу неупорядоченных людей; 3. Малочисленную подгруппу очень правильных (упорядоченных) и здравомыслящих людей; 4. Категорию преступников и злодеев; 5. Категорию сумасшедших и умалишенных; 6. Талантливых людей, доля которых сравнительно мала (не следует путать просто со способными людьми) И, наконец, 7. Гениев.
Общество в основном делится на две основные группы: группу правильных людей или лучше сказать упорядоченных людей и группу неупорядоченных людей. Их суммарная доля в народе (обществе) составляет приблизительно 95–97 %, в том числе:
Группа упорядочных людей – 46-47 %. Эту группу, конечно, лучше называть группой упорядоченных людей, т. е. более или менее стабильных людей, стремящихся к достижению определенного статуса в своей жизни и порядка в обществе и народе. Это прежде всего религиозные люди разных вероисповеданий, имеющие определенную профессию, не обязательно интеллектуальную, преимущественно семейные, имеющие детей и определенное местожительство, уважающие законы, или по меньшей мере, старающиеся их соблюдать, и преимущественно консервативных взглядов. Сюда отец, наверное, включил бы представителей так называемого теперь среднего класса, учитывая их значимую долю в современном ему обществе. В зависимости от неблагоприятных жизненных обстоятельств и случайных событий, а также от социальных и материальных условий и политической обстановки, эта группа количественно может уменьшаться или увеличиваться и люди в ней могут перемещаться в другие более низкие или более высокие категории, преимущественно на более высокий уровень в своей группе или даже опуститься в группу неупорядочных людей, при этом обратно в свою первоначальную группу они возвращаются редко или с большими трудностям. Как всегда, подниматься или возвышаться гораздо труднее, чем опускаться.
Эта группа упорядоченных людей всегда является фундаментом и оплотом для всего общества и даже существующей власти и достаточно стабильной при существующем укладе общества и государства. В разные эпохи и времена эта группа или увеличивалась, или уменьшалась качественно и количественно в зависимости от силы и благополучия страны проживания или ее регионов, а также от географического расположения и многих других факторов.
Далее по своей значимости следует группа неупорядоченных людей – 48–50 %. Она самая массовая, непредсказуемая в своем поведении и самая нестабильная группа людей с различными политическими взглядами, в том числе коммунистическими и либеральными. Она включает в себя представителей более молодого поколения преимущественно атеистических и радикальных взглядов или вообще не установившихся взглядов, часто без общего или профессионального образования, без прочных семейных связей и привязанностей. Она делегирует своих членов в более высокие группы, категории и уровни и, конечно, в более низкие категории. Это самая сложная и непредсказуемая группа людей, которые могут принести и много пользы, и много вреда и неприятностей всему сообществу в зависимости от влияния тех или иных факторов, в том числе и трудно предсказуемых. В эту группу также входят люди, называемые в 21-м веке маргиналами, которые чаще всего представляют собой людей с довольно радикальными политическими взглядами и обычно с низким культурным и образовательным уровнем, иногда имеющих преступных связи и наклонности. Последние часто пополняют ряды преступников (крайние маргиналы).
Затем идет малочисленная подгруппа очень упорядоченных и здоровых (здравых) людей – 0,5–1,0 % или даже меньше. Эта категория одна из самых загадочных из придуманных отцом. Она диаметрально противоположна такой категории, как Злодеи и Преступники, но количественно гораздо меньше, отражая любимый отцом закон единства противоположностей в диалектике, о которой он узнал, читая работы Спенсера, Огюста Конта или даже Энгельса. В эту категорию входят многие святые и подвижники, некоторые служители церкви (опять любых конфессий), просто очень способные и здравомыслящие люди, государственные и общественные деятели, видящие свою цель в служении обществу, народу и стране и делающие всё, что в их силах, чтобы принести пользу стране и народу. Также сюда могут входить яркие представители «корневых» людей, т. е. здравомыслящие люди из глубинки, не испорченные цивилизацией и не разложившиеся под влиянием массовой «культуры», пьянства, курения, наркомании, безнадежности и бесперспективности существования при растраченном при такой жизни здоровье.
Люди в этой подгруппе, как правило, обладают отличным физическим и психическим здоровьем, что позволяет им сохранить свой здравый смысл и придает им дополнительную уверенность в себе и стабильность в поведении в критические моменты. К этой подгруппе отец также относил людей из любых сословий, которые могут сплотить или возглавить народ или отдельные его группы, объединения или партии в важнейшие периоды истории, например, такие, как поражения в вой не, смуты, революции, экономические и политические кризисы и пр. Такие люди на любых уровнях: деревни, села, небольших и больших городов и даже стран, способны в критические моменты сплотить и объединить людей, благодаря своему здравомыслию, умению убедить в своей правоте не только словами, но даже личным примером, поведением, действиями и поступками. Благодаря этому они могут объединять усилия всех сословий народа или большей части народа в едином порыве, что помогает им даже в обстановке бедствий и лишений добиваться улучшения положения народа и страны в целом, несмотря на неблагоприятные обстоятельства. Их без преувеличения можно называть «поводырями народа».
Категория Преступников и Злодеев составляет приблизительно – 0.5–1,0 %. Категория, общеизвестная и не требующая расшифровки. Единственным спорным вопросом является ее количественная доля. Отец считал, что это приблизительно один взрослый человек на несколько сотен жителей. Это не обязательно люди, сидящие в тюрьмах и лагерях, и неисправимые преступники. Они также могут быть так называемыми крайними маргиналами, жить и работать среди нормальных людей до поры до времени и находится среди разных сословий, и их преступная и злодейская натура начинает ярко проявляться в обстановке войн, революций, смут, брожений и мятежей и в условиях слабой власти и особенно во время безвластия и разрухи.
Категория Сумасшедших и составляет приблизительно – 0,5–1,0 %. Это также довольно латентная категория людей, т. е. часто мало заметная для окружающих, особенно в условиях спокойной упорядоченной жизни, но в конфликтных и напряженных ситуациях представители этой группы выявляют себя, благодаря своему неадекватному поведению или бессмысленной и нелогичной речи, или даже благодаря своим преступным действиям, которые очень трудно отличить от преступлений, совершаемых настоящими преступниками, находящимися в здравом уме и отвечающими за свои поступки. Опять же, это не обязательно пациенты сумасшедших домов и больниц. Они могут находиться среди нас и никак себя не проявлять, пока какое-нибудь обстоятельство не выведет их из сравнительно стабильного состояния. Отец здесь не имел ввиду умалишенных людей с самого своего рождения, но последние, безусловно, также входят в эту категорию.
В эту категорию я бы также включил искренних и реальных фанатиков какой-либо идеи, которая полностью заполняет их воспаленный мозг, лишая их чувства реальности. Такие люди иногда обладают способностью заражать своей идеей массы людей и повести их за собой чаще всего по дороге зла и гибели, а не добра. Это не отпетые злодеи и преступники, так как они фанатично и искренне верят в добро своей идеи, по меньшей мере в начале своего пути. А по степени одержимости и отсутствию чувства реальности они ближе к сумасшедшим и умалишенным, но их доля в обществе чрезвычайно мала, и слава Богу.
И, наконец, сравнительно малочисленная категория таких людей как Таланты и совсем уж редкая категория таких людей, как Гении. Эти люди входят в самую боготворимую и обожаемую отцом разновидность представителей человеческого (Российского) сообщества, если, они, конечно, не являются гениальными злодеями и талантливыми преступниками, которых во Всемирной и даже в Российской истории было не так уж мало. Но известно также, что реальная гениальность считается несовместимой со злодейством, хотя это ещё требует научного доказательства.
Для лучшего понимания всего изложенного лучше было бы создать схематическое изображение структуры современного человеческого общества в рамках отдельного государства (т. е. России в данном случае) в соответствии с теорией отца, но мне кажется текстовое ее описание достаточно для понимания.
Гении, которые чрезвычайно редки: один на десятки миллионов населения, и таланты, которых один на тысячу или десять тысяч взрослого населения, а также особо упорядоченные и здравые люди, которых гораздо больше, образуют совместно так называемую соль земли, которая определяет прогресс народа или страны, а в глобальном масштабе – прогресс всего человечества, т. е. позитивное материальное и духовное развитие человечества. Для этого, конечно. должны быть определенные условия, при которых гении, таланты и особо упорядоченные и здравые люди могли бы проявить в полной мере свою гениальность, таланты, способности и здравомыслие. Эти категории в любых обстоятельствах сыграют свою позитивную роль, но скорость прогресса, обусловленная в значительной степени их усилиями, может замедлиться при неблагоприятных климатических, географических, исторических, экономических и политических условиях и, конечно, наоборот.
Вся эта структура применима только к Российскому обществу своего времени, как я понял из рукописных записок отца, которые, к сожалению, мною были утеряны вместе с его черной толстой тетрадью уже в послевоенное время (после 1950-х годов) во время моих многочисленных переездов на армейской службе. Почему он считал, что его теория применима только к Российскому обществу, я до сих пор не понимаю. Возможно, потому, что он никогда не бывал заграницей и считал, что не имеет право распространять свою теорию на другие страны, о которых он ничего не знает.
Далее отец полагал, что не следует считать Гениев, Талантов и особо упорядоченных и здравомыслящих людей единственным ценным продуктом человеческого рода. Он предлагал сравнить весь народ с большим развесистым деревом, корни, ствол, ветки и листья которого являются упорядоченными и неупорядоченными людьми, а Гении, Таланты и группа особо упорядоченных и здравомыслящих людей являются его плодами с разной степенью ценности и полезности, Развивая это сравнение, можно в определенной степени считать, что преступники и злодеи, сумасшедшие и умалишенные являются болезнетворными образованиями на всех частях дерева, а также вирусами, микробами и бациллами, поражающими в разной степени организм здорового дерева и вызывающими заболевания, которые даже могут привести к гибели дерева, т. е. народа или страны.
Отец здесь ничего не сказал о Героях (очень редкая разновидность человеческой личности) и Подонках (которых, как всегда в этом мире, многократно больше). Как я понял из его записок, Герои являются продуктом эпохи, времени и обстоятельств. Они неожиданно и ярко появляются среди народов и совершают свои героические и мифические подвиги, память о которых обрастает мифами и долго хранится в летописях истории. Их можно в какой-то степени условно отнести к таким категориям как Таланты и даже Гении, чтобы они не выпадали из общей схемы.
О Подонках даже не хочется говорить. Это результат полного нравственного и духовного падения и разложения личности, которое часто сопровождается и физической деградацией.
В последние годы я испытывал некоторый стресс, пытаясь оживить в моей памяти потускневшие воспоминания о давно прошедших временах и людях. Наверное, в связи с этим мне недавно приснился сон. Было начало весны, я шел по довольно безлюдной улице, немного расстроенный чем-то. Вдали впереди меня появилась темная колонна людей, шедшая навстречу мне. Когда первые ряды колонны поравнялись со мной, они буквально ослепили меня своими добрыми, милыми и приветливыми улыбками, хотя и немного грустными. Колонна шла и шла мимо, и каждый ряд озарял меня своими улыбками. И это были все мои родные, друзья и враги, знакомые, сослуживцы, молодые и старые, добрые и злые, хорошие и плохие люди, и все они по-доброму, но грустно улыбались мне. И все шли и шли, по мере того как моя скрытая память выхватывала их из своего хранилища, которое довольно сильно заполнилось за мою долгую жизнь. Я стоял, ошеломленный, пока эта длинная колонна не прошла мимо, потом обернулся, чтобы проводить колонну взглядом, но ее уже не было. Я медленно и грустно пошел дальше, повторяя в душе: куда они все делись, почему ушли и оставили меня одного. И тут я проснулся и сильно обрадовался, что у меня всё ещё есть и родные, и друзья, и знакомые…
Сон, конечно, печальный, но мне он кажется вещим, если связать его со структурой общества, предложенной отцом, о которой я тогда думал и несколько развил ее. Поэтому сон можно довольно справедливо истолковать в том смысле, что все человеческие группы и категории, включая даже такие как Преступники и Злодеи, Сумасшедшие и Умалишенные, нужны в человеческом сообществе для выработки возможного противоядия от них, важно только, чтобы их относительная доля не превышала какой-то определенной величины.
Наверное, есть люди, которые могут хранить в своей активной памяти факты о всех встреченных ими в жизни знакомых, друзьях и врагах, сослуживцах и товарищах, не говоря уже о родных и близких, независимо от своего отношения к ним.
Знакомство отца с М. Балакиревым и Н. А. Римским-Корсаковым и учеба в Петербургской консерватории
Меня всегда интересовал вопрос, как отец попал в Петербургскую Консерваторию и в класс композиции Римского-Корсакова, когда он уже был личностью, вполне сформировавшейся профессионально и духовно. Как вообще они могли встретиться и познакомиться, находясь в разных социальных средах? Где, когда, и кто помог им встретиться? Я до сих пор не представляю, как это произошло. Отец об этом не рассказывал, а я его и не спрашивал, голова была забита другим. Его любимые ученики и друзья, из тех, которых я довольно хорошо знал, тоже мне не рассказывали об этом. Можно только предположить, что окружающие его люди: актеры, знакомые и друзья, зная об увлечении отца народным песенным творчеством, о его записях песен и вообще о любви его к музыке, кому-то сообщили из окружения Римского – Корсакова, Глазунова и Лядова о таком увлеченном молодом человеке из народа. Эти композиторы всегда находились в поиске самородных талантов из народа. Они пригласили отца к себе, посмотрели, послушали и помогли ему уже дальше пойти по выбранной им дороге.
Другой возможностью было его знакомство с Милием Балакиревым, с которым отец часто общался и находился в переписке долгое время (в свое время я убедился в большом количестве писем с обеих сторон), а Балакирев был очень близок к кругу Римского-Корсакова. Милий Балакирев был наставником и проводником по музыкальной жизни многих таких, как мой отец, и часто оказывал им помощь. В этом можно убедиться, прочитав биографию этого большого музыканта и человека. Отец может быть даже какое-то время учился в бесплатной музыкальной школе, созданной Балакиревым, и последний уже представил его Римскому-Корсакову, как самородка из народа. Я являюсь сторонником этой версии.
Еще актером, не имея формального музыкального образования, он как-то умудрялся записывать не только тексты, но и мелодии песен (наверно запоминал), и это помогло ему оказаться в классе композиции Римского – Корсакова и Глазунова. Наверное, у него всё же было какое-то общее образование, чтобы выдержать некоторые вступительные экзамены. Или он просто с лихвой компенсировал недостаточное школьное образование своим колоссальным самообразованием во времена своей актерской и режиссерской деятельности.
Среди его коллег и товарищей по классу композиции Римского-Корсакова следует упомянуть, таких его товарищей и коллег, как:
К. Блаукопф, М. П. Дулов, Г. П. Прокофьев, Е. А. Молчанова, Д. Адами, К. Н. Путилов, Э. Адамич, Н. А. Бугмюллер, М. М. Карякин, и другие.
Музыкально-этногафическая и педагогическая деятельность отца до революции (1904–1917 годы) и в первые годы после революции
После окончания Петербургской Консерватории в 1904 году отец в соответствии со своими склонностями и талантами и по совету своих великих учителей стал композитором – этнографом, что очень ценилось в то время, так как считалось ещё со времен Глинки и Даргомыжского, что музыку создает народ. Все великие русские оперы, симфонии и вообще все виды музыкальных произведений тогда, да и раньше, создавались с использованием мотивов, мелодий, песен и танцев разных народностей России и даже мира. Изучением и использованием в своих произведениях песенного творчества народностей России занимались тогда почти без исключения все крупные композиторы России. Потом после Революции всё это направление Российской музыкальной культуры постепенно утратило свою важность и даже забылось. Конечно, это можно, наверное, как-то объяснить, но это тема для специалистов.
Отец по заданиям и по командировкам Российского Географического Общества ездил по различным губерниям России с фонографом Эдисона и записывал в деревнях и селах песни и другие образцы устного музыкального творчества народов России: русских, татар, башкир, чувашей, белорусов и других народностей России.
За свою композиторско этнографическую деятельность отец был награжден в 1914 году серебряной медалью Российского Императорского Географического Общества под председательством академика Шахматова.
Между прочим, когда перед Отечественной Вой ной в 1940 году я заинтересовался содержимым большого сундука, на котором покоилась моя кровать в комнатке при кухне, я обнаружил кроме теплой дореволюционной одежды отца, его шикарной шубы, костюмов и обуви, также и сам фонограф Эдисона, сложный и дорогой инструмент с большим количеством валиков – трубок из парафиноподобного материала достаточной твердости с записями всех вышеперечисленных песен. Я это понял по этикеткам, наклеенным на каждый из них. После возвращения из эвакуации в 1943 году я всего этого уже не обнаружил. Не представляю себе, кому мог понадобиться в разгар войны старый фонограф Эдисона с валиками?
В 1924 или 25 году, возможно по рекомендации комиссии по сохранению интеллектуальных сил России, к которой имел отношение Горький, отец получил очень большую комнату площадью больше 35 метров в центре Москвы в Трубниковском переулке в доме 26 в районе Арбата. Это был дом для научных работников, так как отец имел большие заслуги ещё до Революции в деле исследования народного творчества и музыкальной культуры народов России и получил признание Российского Императорского Географического Общества (медаль) и Академии Наук России за свой вклад в науку и искусство (имел благодарственные письма от знаменитого академика Шахматова и других известных деятелей науки и культуры того времени и различные награды).
Период времени между 1904 и 1920 годом был затрачен отцом на успешную творческую, исследовательскую и педагогическую деятельность: разъездам по губерниям, селам и деревням, записям песен на фонограф, транспонированием некоторых из них для исполнения известными и малоизвестными певцами и певицами, например, Плевицкой, а также их изданием в виде сборников песен, которые быстро раскупались и использовались в своем творчестве композиторами того времени. У отца появились обширные знакомства в среде композиторов, музыкантов – исполнителей, певцов и литераторов, не говоря уже об общении со своими товарищами и друзьями по Петербургской Консерватории и, конечно, со своими бывшими коллегами-актерами.
У него также появились последователи, поклонники и поклонницы и талантливые ученики, а также его не обходили вниманием довольно красивые женщины из его творческой среды. Я нашел в его архиве много их фотографий с очень личными дарственными надписями.
Его музыкально-этнографическая и педагогическая деятельность после революции (1920-е и 1930-е годы)
После 1917 года он некоторое время продолжал свою композиторско-этнографическую и педагогическую деятельность, но в более скромном масштабе в соответствии с запросами нового времени, но всё же довольно активную.
В 1920-х годах отец довольно долго преподавал теорию музыки и другие музыкальные дисциплины в Восточной Консерватории в Казани. В 1922 году ездил с экспедицией по селам Татарстана с целью записи самобытных татарских песен.
Из его научно-исследовательских работ этого времени следует прежде всего упомянуть такие как «Музыкально-творческие корни Русской женщины-крестьянки», а также «Элементы народности в творчестве Н. А. Римского-Корсакова». Я не специалист в этой области, работ было, конечно, гораздо больше.
В конце 20-х годов отец работал совместно со многими другими. известными композиторами-этнографами в Государственном Институте Музыкальной Науки (ГИМН). Эта Московская организация объединяла музыкантов, ученых, композиторов и исследователей в различных областях истории и теории музыки. В ГИМНе были огромная научная библиотека, акустическая лаборатория, опытно-исследовательская мастерская народных и профессиональных инструментов и много другого. ГИМН имел большую этнографическую секцию. На приведенном дружеском шарже «Этнографический хор ГИМНа» Якова Богатенко, также члена этой секции, показаны многие ее члены, активные собиратели и исследователи народной музыки: Н. Н. Миронов, А. В. Затаевич, А. В. Никольский, П. И. Сеница, Я. В. Прохоров, С. Л. Толстой, В. В. Пасхалов и др. Рисунок относится к 1927 году, а сам ГИМН просуществовал с 1921 по 1931 год и затем был разогнан, его этнографическая секция была ликвидирована даже раньше.
Печальна была судьба многих известных этнографов ГИМНа в 1930-х годах, в том числе и автора дружеского шаржа, Якова Богатенко, который, как известно, скончался в тюрьме в годы ВОВ. Он был чужд и неприемлем для музыкальных властей Москвы того времени.
Однако всё, что я выше писал о деятельности отца, получило признание ещё до Революции и в основном после окончания консерватории и после сближения его и долголетней дружбы с уже тогда знаменитым создателем Русского народного хора крестьян Митрофаном Пятницким, а уже при Советской власти отец плодотворно сотрудничал с композитором Ипполитовым-Ивановым и с композитором Асафьевым и многими другими известными композиторами того времени.
В моей памяти сохранились некоторые воспоминания о том, как я, разбирая мешок писем отцу, который нашел в лестничном шкафу (надеялся найти что-то ценное: деньги или фотографии) наткнулся на большое количество писем от многих известных композиторов того времени Балакирева, Римского-Корсакова (записки к отцу) и Лядова, а также от Митрофана Пятницкого, в которых последний обсуждал различные взаимно интересные для них обоих творческие темы и пр. Также в мешке было много писем и от других известных и даже знаменитых деятелей искусства и литературы, например, от сына Льва Толстого Сергея Львовича, а шарж на отца и на Сергея Львовича Толстого висел в рамке на стене моей комнатки долгие годы, а потом был похищен кем то. На нем был изображен Сергей Львович Толстой за роялем, аккомпанируя, а отец стоял рядом и пел. Автором шаржа тоже был Яков Богатенко. Это был тот же 1926 или 1927 год.
Сергей Львович Толстой был профессором Московской Консерватории по классу этнографии и народного песенного творчества, т. е. коллегой отца и сдружились они на почве общих творческих интересов ещё до Революции.
Мне все эти письма и рисунки были не интересны. Я засунул письма обратно в мешок и забросил его обратно в лестничный шкаф, откуда он потом после войны куда-то исчез.
Наряду с мешком писем и некоторыми хозяйственными вещами в этом шкафу я обнаружил несколько ящиков камней с морского побережья, вероятно Черноморского. Как я понял, отец, блуждая по берегу моря и думая о своем, собирал понравившиеся ему красивые камни, приносил их туда, где жил, и перед своим возвращением направлял большую часть их посылкой на свой московский адрес. На фанерных почтовых ящиках был написан адрес: Трубниковский 26–12. Мне трудно объяснить эту его странность 1920-х годов. Он посылал эти ящики с морскими камнями в Москву несколько лет подряд, по одному ящику в год. Камни были красивые, но ничего в них не было необычного, просто продолговатые отшлифованные водой камни с морского побережья. Сколько это стоило ему денег, хлопот и сил таскать их на почту, посылать, получать в Москве, тащить домой. Ящики были тяжелые и для меня неподъемные.
Эти эпизоды относятся к 1940 году или к первой половине 41 года, мне было тогда всего 12-13 лет. После войны мешка с письмами ящиков с камнями и прочих вещей в стенном шкафу на черной лестнице уже не оказалось.
Переезд отца в Минск и работа в музыкальном училище (консерватории). Знакомство с моей будущей матерьюи мое рождение 28 января 1928 года
В 27 году отец по причинам, которые мне только теперь стали ясны и понятны, переехал в Минск преподавать в Минском Музыкальном Училище (затем Консерватории). В этом же год умер его друг и творческий единомышленник Митрофан Пятницкий и отца мало что связывало с Москвой, кроме квартиры в ней. Скорее всего, он был приглашён туда одним из своих друзей и старых коллег по Петербургу, например, Василием Золотаревым, (также учеником Римского-Корсакова), который уже жил и работал в Минске, а также возможно отец потом пригласил с собой своих бывших учеников, так как некоторые в конце 1920-х годах переехали жить и работать в Минск, и также преподавали в Минском музыкальном училище. Может быть, всё было наоборот, и отец был приглашен в Минск с некоторыми из своих бывших учеников, например, Николаем Ильичом Аладовым, который был на 20 лет моложе. Я склоняюсь к этой версии. Николай Ильич Аладов в своей молодости был очень талантливым, но необычно скромным и застенчивым человеком, погруженным в мир музыки, чтобы самостоятельно куда-то отправляться. Конечно, причины переезда отца в Минск я могу теперь вполне объяснить. Там открывались для него большие перспективы творчества и научно – педагогической деятельности из-за планов новых белорусских властей сделать Минск городом, который был бы не хуже Москвы, Ленинграда или Киева.
Возможно он также хотел быть подальше от всех смут и бурлений в музыкальном мире Москвы того времени, имея неудачный опыт своей работы в этнографической секции ГИМНа и вспоминая судьбу некоторых своих несчастных коллег-этнографов.
В Москве все перспективные места были уже заняты своими московскими кадрами и приезжими кадрами с революционными заслугами из провинции, близкими к тогдашней власти. Отец же был из Петербурга и к тому же являлся великороссом, как он гордо писал в своей автобиографии, наивно полагая, что это положительная характеристика, а оказалось совсем наоборот.
Возможно, отец также приехал в Минск не только со своим любимым учеником Н. И. Аладовым из Петербурга (тогда уже Ленинграда), но также пригласил в Минск другого бывшего своего ученика Алексея Ковалева из Москвы и некоторых других, или они сами решили к нему приехать, мне это, к сожалению, не известно. На фотографии Минского периода отец показан в кругу своих бывших учеников и новых студентов, среди которых был Алексей Ковалев, Любан и другие.
Конечно, как я теперь думаю после погружения в атмосферу того времени – какой молодой человек в те смутные времена решился бы поехать в чужой город без приглашения такого авторитетного для него человека, как мой отец. А они, напоминаю, все были ещё сравнительно молодыми людьми в возрасте 30–35 лет, фанатики своей профессии и в основном мало приспособленные к суровой жизни того времени. К тому же они все были преимущественно из так называемых «бывших», опасающихся неприятностей. Отец вынужден был взять на себя роль их опекуна и наставника по жизни, помогая им устроиться в новом для них городе. Они уже были сравнительно опытными профессионалами по специальности Теория музыки и композиции, но мало приспособленными к суровому быту конца 20-х годов. Перед своим приездом в Минск они обменивались с отцом письмами, в которых обсуждались важные житейские и профессиональные вопросы. У некоторых его бывших учеников ещё были живы родители и другие родственники, которые опасались за них, боялись разных случайностей и неприятностей. К тому же в провинции, которой считался Минск, было сытнее и спокойнее, чем в голодных и небезопасных в то время столицах.
Впоследствии отец возглавил учебную часть Минского Музыкального Училища и стал также вести ещё один класс композиции. Он постепенно обрастал всё более серьезными обязанностями на работе, а также новыми учениками, будучи не обремененным, как большинство преподавателей, семейством с детьми и родственниками. К тому же он имел блестящее профессиональное образование, большой опыт работы и авторитет в музыкальных кругах России того времени. Однако этот счастливый период в его жизни продолжался недолго.
Во время преподавания в Минском Музыкальном Училище у отца завязался роман с одной из своих уже взрослых учениц Евгенией Петровной Керножицкой. Ему тогда было уже 58 лет, а ей около 30, они полюбили друг друга и в результате этой любви в 1928 году 28 января в Минске появился на свет я. Хочу особо подчеркнуть, что мой отец был глубоко нравственным и порядочным человеком, хотя и был активным атеистом. Он никогда не пил алкогольных напитков и не курил. Помогал духовно и материально своим ученикам, как это было, наверное, принято в то время, а к некоторым из них относился с отцовской любовью и заботой. Он очень переживал в связи с отсутствием детей у своей постоянной подруги по жизни Раисы Федоровны Чигиной, о которой я расскажу ниже.
Политические последствия аполитичности отца. Доносы. Возвращение в Москву
Душевные и профессиональные качества отца не могли не привлекать к нему людей и учеников. У него было много друзей, учеников и знакомых, как в Москве, так и в Петербурге-Ленинграде. В своих беседах и разговорах он тщательно избегал разговоров о политике властей, отмалчивался и не вступал в споры. Для него критериями были прежде всего призвание, талант и трудолюбие его учеников. С этих позиций он и подбирал себе студентов. Однако он забыл о существовавших у большевиков лозунга: «Кто не с нами, тот против нас» Аполитичность ему не помогла. В 1928 году начались неприятности с руководством Консерватории и с властями города из-за доносов на него. Эпидемия доносов после Москвы и Ленинграда докатилась и до Минска.
Итак, из-за доносов своего ученика Любана, что отец не уважает комсомольцев, начались расследования, мучительные для отца. Он не привык к таким обвинениям, так как считал, что основной обязанностью студентов является учеба и если студент талантлив, то ему многое следует прощать, даже неприсутствие на комсомольских собраниях, неучастие в различных политических мероприятиях и пр. Главное для него учеба и усердие.
Такое тогда не прощалось, и Любан воспользовался этим, только непонятно зачем. Он был многим обязан моему отцу, кто или что толкнуло его на этот поступок? Очевидно революционный фанатизм молодежи того времени. Наступило мирное время и партийные органы в своей борьбе за власть призывали молодежь бороться с пережитками, выявлять скрытых врагов, активно участвовать в строительстве нового светлого будущего…
Отца заставляли оправдываться, писать объяснительные записки, обещать исправиться. Он этого не смог выдержать. Всё взвесив с учетом того, что у него родился только что сын, не было своей квартиры в Минске и получив поддержку матери, отец решил завершить все свои дела в Минске, быстро собраться и уехать в Москву со своей новой семьей, опасаясь, по опыту своих друзей и знакомых, что ему напоследок «пришьют» какую-нибудь политическую статью и он не сможет так просто отделаться. Он поспешно оформил все необходимые документы и переехал с семьей в Москву, где у него уже была очень большая комната со всем необходимым для жизни и работы: мебелью, книгами, нотами, роялем, картинами и комнатными цветами, которые он заботливо и умело выращивал. Это был скорее небольшой зал, разделенный двумя колоннами пополам, где можно было устраивать даже камерные музыкальные вечера. В этой же квартире из десяти комнат жила масса других людей, каждая семья в своей комнате, в том числе и недоброжелатели, и завистники, а также многолетняя бездетная подруга отца Раиса Федоровна Чигина, скромная тихая старушка, обожавшая моего отца и также полюбившая меня и мою мать. У нее никогда не было своих детей. Носились слухи, что отец в своей буйной актерской молодости похитил ее из обеспеченного родительского дома совсем юной. Она помогала меня воспитывать, кормила, стирала пеленки и гуляла со мной, а после смерти матери в 1935 году заменила мне мать, хотя и ненадолго.
Жизнь в Москве в условиях новой обстановки в стране в 30-е годы
Завершающиеся 1930-е годы не принесли отцу облегчений и в Москве. Время было жестокое и не только для отца. На фоне ожесточенной схватки за власть между группировкой Сталина с его сторонниками и группировкой Троцкого с его последователями, происходили малозаметные для окружающих схватки за жилье, работу, должности и места под солнцем на всех уровнях и всеми средствами, в том числе с помощью доносов, в которой сторонники Троцкого были большими мастерами.
К чему я клоню. В определенной степени отца погубила его огромная комната в современном доме в центре Москвы, предоставленная ему за дореволюционные «старорежимные» заслуги, как некоторые тогда считали. Возможно, он бы уцелел, если бы его жизнь со мной пошла по другому пути. Например, остался бы он в Минске, пойдя навстречу претензиям комсомола и руководства Консерватории. Мне трудно встать на его место в его обстоятельствах. Соблазн был очень большой вернуться в Москву и осесть в своем благополучном гнездышке и переждать бурю, как он возможно думал.
Однако в Москве наступили ещё более жестокие времена, чем раньше. Массово сыпались доносы в органы по самым разным поводам. Доносы в те времена были самым модным и эффективным средством достижения своих скрытых целей у определенного рода людей. Наверное, в этой связи вспомнили и о доносе И. И. Любана из Минской Консерватории.
Когда отец со мной возвращался из деревни в Москву приблизительно в начале 30-х годов, там в это время было ненамного лучше, чем в деревне, но всё же была возможность что-то продать, чтобы немного и скудно прокормиться. Отцу приходилось продавать все свои ценности, которые он приобретал в годы своего процветания и благополучия в Петербурге после окончания Консерватории в 1904 году.
Наверно, он унаследовал какие-то черты предвиденья от своей матери, которую в деревне считали колдуньей и всегда ходили в ее погреб лечиться.
Эти предусмотрительно накопленные им ценности, а не бумажные Российские деньги, которые потом обесценились, возможно, спасли нам жизнь в те трудные времена. Я имею ввиду под ценностями золотые кольца, золотые монеты, серебряные ложки и другие изделия из серебра и золота, даже валюту, которая, наверное, также была у отца, т. е. всё то, что можно было продать в Торгсинах, чтобы прокормиться.
Все эти ценности постепенно продавались за советские руб ли преимущественно в так называемых Торгсинах – государственных органах по скупке всевозможных ценностей, имеющихся у населения, и здесь же на полученные деньги закупались продукты питания. В другом месте в те годы их купить было невозможно или только у спекулянтов по бешеным ценам. В 1928 году и в начале 30-х годов скорее всего ходили в Торгсины мать и Раиса Федоровна Чигина, бывшая подруга отца. Отец занимался работой – преподаванием, занятиями со своими учениками, которые у него были даже в то время, и своими профессиональными делами. К этому времени значительная часть отцовских ценностей, которые котировались в Торгсинах, по – видимому, уже была почти вся распродана.
Я хотел бы здесь подтвердить большую вероятность наличия у отца даже долларов для того, чтобы доказать его великую прозорливость и выразить свое удивление тем, что человек от искусства мог так хорошо разбираться в экономических вопросах. Возможно, у него были хорошие советники. Скорее всего, это были его родные братья-коммерсанты, или по меньшей мере, один из них мог помочь ему своим советом. Жаль, что о них я ничего не знаю. Некоторые из них вполне могли осесть после Революции в Малоярославце.