Мертвец

Георгий Комаров

Мертвец

«Лазарь! Иди вон.»

Ин., 11:43

Записка I: Конец жизни

Сегодня я умер.

 Мне об этом сообщил бывший одноклассник, Витька, когда я возвращался из библиотеки. Увидел его издалека: большого, лохматого, потного, красного. В школьные годы мы дружили, да и после он относился ко мне приятельски. Нагнав меня, Витька, даже не дав поздороваться, выпалил:

– Ты чё тут делаешь? Побежали, скорее, в парк! Там… там… умер!

Я испугался не на шутку. У моей бабушки было больное сердце, да и отец в последнее время хворал. А парк, о котором он скорее всего говорил, находился как раз там, где мы семьей любили гулять.

– Кто? Кто умер! Говори! – я заразился его туповатой обеспокоенностью, готовый к самому худшему. Сегодняшний день по смутным, почти недоступным ощущениям клонился к чему-то дурному.

– Да ты! Ты умер! Ах, как жалко! Такой молодой еще, ой! Ой-ой-ой! – запричитал Витька, прямо как старуха.

Поначалу я воспринял это, как неудачную шутку. Финал ее был настолько очевиден, что я в который раз убедился в том, что Витька шутить не умеет. Странно, но после этого искрометного пассажа он даже не улыбнулся. Стойко решил выдержать паузу, как в английских шутках с каменным лицом? Не успел я выругаться, как он запричитал снова, теперь уже откровенно со слезами на глазах:

– Да как же… как же так! Ты и…. Да я тебя мелким помню! Как и… себя. Ну… ты понял. А теперь? Ой, беда! Ну, побежали! Побежали скорее!

– Куда? Куда побежали?

– В парк! Там тебя и нашли! Понимаешь теперь? Умер ты!

Так это и началось.

В парке, для нашего-то городка, народу было много. Три человека прохожих, они же зеваки, мои родители, пара школьных друзей и полицейский. Как полагается в таких случаях, воздух неприятно гудел, слышались обеспокоенные шепотки, голос полицейского, мрачного и раздраженного, напоминал стук гравия и предупреждал о том, что ничего веселого здесь не случилось и радоваться решительно нечему. Мы с Витькой пополнили эту сцену действующими лицами. Витька кивнул, мол, «видишь?». Раньше, чем увидеть, я услышал. Душераздирающие завывания матери, что стояла на коленях, прямо на снегу. Никогда в жизни не видел ее такой. Она исступленно кричала в пустоту, заламывая руки. Волосы ее были растрепаны, я не видел лица за ширмой соломенных локонов. Рядом был отец, он пытался успокоить мать и поднять ее с земли, говорил что-то своим твердым командным голосом… но она была просто одержима горем. Я почти бросился к ней, но меня задержал абсурд ситуации: она рыдала над странным углублением в снегу, размером примерно с меня, а в нем… ничего не было. Даже крови. Рядом была большая черно-кисельная проплешина гололёда.

– Наконец-то! Где тебя носило? Не видишь… что… – отец не договорил, голос его дрогнул.

– Я говорила тебе быть осторожней?! – поняв, кто перед ней, мать вскочила и принялась кричать на меня, обдавая холодком отпечатка трагедии, что въелся в ее красное, заплаканное лицо – Ты… ты… упал… упал, слышишь! Сколько раз… сколько раз!

– Да вы… в своем уме? Вы все? Я живой! Посмотрите на меня! Хватит шутить!

– Это ты прекрати шутить! – отец был зол – Не видишь, в каком твоя мать состоянии?

Мать вцепилась в меня. Снова послышались рыдания, глухие и далекие, но пробивающие вибрацией: она плакала у меня на груди. «Сынок, зачем ты так со мно-о-ой?».

– Шутки… – возмущался отец – Какие уж тут шутки? Боже, я не выдержу!

– Скорая едет… – сказал Витька.

– А толку? Толку?! – вспылил на него отец.

– Мда, его таким уже нашли. Шею сломал, как пить дать… – сказал один из зевак.

– Горе-то какое.

– Средь бела дня!

Итак, дата моей смерти: 28-е января 2025. Много позже я увидел и даже подержал в руках собственное свидетельство о смерти. Причина: черепно-мозговая травма, ударился виском о скамейку, когда поскользнулся на льду.

Весь этот день я был в состоянии духовного паралича. Весь мой запал негодования не шел ни в какое сравнение с холодящим чувством, когда я живо убедился в том, что имевшая место сцена, как и все последующие, не были каким-то фарсом, жестоким розыгрышем. Я действительно умер для всех. В день моей смерти наш дом посетило много родственников и знакомых, было много разговоров и слез, и самое интересное, что я был участником этих разговоров. Мне активно задавали вопросы, я отвечал. Гости даже боялись откровенничать, зная, что я сижу рядом и слушаю. И при всем этом тема соболезнований была смехотворна: я умер. Мать периодически разражалась рыданиями, тогда она причитала: «Мой милый… мой маленький… как я без тебя?», при этом сжимая мою руку и заглядывая мне в глаза. «Ты разбил ей сердце. И мне тоже…» – сказал мне отец, выходя покурить.

Вначале мои ощущения колебались, бились от одного угла до другого. Я злился, протестовал, даже плакал. Но потом… надломился. Бред всего этого дня был настолько густым и удушливым, что мой отравленный рассудок перешел в некую защитную фазу, когда я стал воспринимать все происходящее с ледяным принятием, иногда – с нервическим смехом.

Я умер. И всем это было известно, как свет Божий. Известно лучше, чем мне.

Записка II: Три жестоких дня

Утром 29-го числа мать снова плакала. В доме повисла отвратительная чадящая хмарь, пахнущая чем-то невыносимо прогорклым. Все, абсолютно все решили продолжать этот демонический спектакль, не обращая внимания на мои чувства. Я снова предпринял попытку вразумить отца и мать, а потом и бабушку, которая от скорби была ни жива ни мертва.

– Я понимаю, сынок. Отрицание – первая стадия принятия неизбежного… – сказал отец – Но, прошу тебя, не сейчас. Мать страдает.

– Отрицание чего? Собственной смерти? Я жив! Жив! Посмотрите на меня!

– Сын, это не смешно. Повторяю тебе. Было опознание. Твоя мать подписала бумаги. И речи быть не может. Твое тело….

– Здесь! Рядом с вами! Вот оно, вот! – я похлопал себя по груди и животу – Вот мое тело! И оно дышит, мое сердце бьется, я хожу и разговариваю, ем и пью! Ткни меня чем-нибудь… кровь потечет! Живой я, прекратите все это!

– Опознали….

– Да кого? Отвезите меня в морг! Я хочу посмотреть… на себя!

Потом я, конечно, ездил в морг. Что, мертвец не имеет права взглянуть на собственное тело? Как я и думал, никакого тела не было. Только патологоанатом, который с равнодушно-кислой миной развел руками, мол, ничем не могу помочь, факт смерти очевиден. Я заорал: «Смерти кого?! Вы ломаете комедию над пустым столом! Под покрывалом ничего нет! Вы пьяны?». Надо сказать, что мой вчерашний коматоз к тому времени уже казался сном: я снова был вне себя от горячей, активной злобы.

– Молодой человек, попрошу вас не устраивать истерики. Я врач, а не волшебник. Понимаю, жутко осознавать собственную смерть, но таков мир. Попробуйте поговорить об этом с близкими. А мои полномочия на этом всё. Всего вам… а впрочем, что это я….

Тогда я впервые подумал: «Это какой-то странный кошмар… который никак не заканчивается».

Опять были визиты. Снова бесконечные соболезнования. Мать была не в себе. Она то билась в истерике, то нежно напевала колыбельные. Я уже не реагировал. Сидел на кровати, смотря на большой цветок на обоях, и внутри меня было пусто. Меня убивали. Меня делали мертвым каждую секунду. Весь наш дом превратился в комок серой омертвевшей глины, вязкой и липкой. И почему я не мексиканец! Хоть бы повеселился даром…