скачать книгу бесплатно
Врачиха положила трубку:
– Сейчас, милок, Палыч подскочит. С ним и решим, что с тобой делать.
Минут через пятнадцать белая дверь кабинета резко распахнулась и впустила невысокого кругленького мужичка в грязной спецовке поверх полувоенных бридж, заправленных в испачканные черным маслом сапоги. Нагрудные карманы спецовки оттопыривались какими-то бумагами, авторучками, карандашами и прочими крайне необходимыми ему в руководящем процессе вещами.
– Ну, что, Сашка, живой – резвым колобком подкатился он к «Сашке» и крепко пожал ему руку. – Здорово, Зин, – кивнул, улыбнувшись полной врачихе. Потом схватил еще один стул и со стуком бросил его к столу напротив своего шофера. Сел, как упал.
– Так что, Зинаида, у тебя, я понял, нет оснований выписывать ему больничный?
– Нет.
– А ты, Сашка, я понял, забыл, как водить полуторку. Так?
– Так. Забыл. Я и вас не помню. Догадываюсь, конечно, что вы – начальник транспортного цеха по фамилии Торяник, которого все уважают и называют «Палычем». Но, не помню. Я и жену свою Клаву не узнал, когда она в больницу ко мне пришла. И Кольку Гурина, с которым, как он сам рассказал, я много лет дружил еще в колонии. И соседей по квартире. Я даже не помню, как примусом пользоваться и бритвой бриться. Слово примус помню, понимаю, что оно обозначает, а как им пользоваться – нет.
– Да-а, Сашка, странная у тебя какая-то потеря памяти получается… Тут помнишь, тут не помнишь…
– Психиатр, который приезжал в больницу меня обследовать, тоже удивлялся. Но сказал, что психика человека изучена не до конца и всякое, мол, бывает. Там, – «Сашка» кивнул на бумаги перед врачихой, – и его заключение есть, мне его отдали. Гляньте сами.
– Ну-ка, Зина, дай-ка я сам все прочту. Что там твои коллеги насочиняли? Да-а уж, – протянул через время ознакомившись. – Перестраховались. Свои задницы в белых халатах прикрыли, а вы теперь на заводе сами разбирайтесь. С одной стороны, в больнице на казенных харчах держать смысла нет: здоров! А с другой стороны, рекомендуем санаторный отдых для лучшего восстановления памяти… Да еще и за баранку запрещают пускать без переэкзаменовки…
– Слушай, Нефедов, – обратилась к Алексею Валентиновичу, хитро прищурившись, врачиха, – что-то я смотрю: бледный ты какой-то. Наверное, голова у тебя после сотрясения мозга все еще кружится, слабость во всем теле… Так?
Алексей Валентинович удивленно вытаращился на нее, потом повернул голову на внезапно раскашлявшегося Палыча. Палыч натужно кхыкал в кулак, усиленно моргал глазами и кивал.
– А! – дошло до «Нефедова». – Правильно вы говорите, Зинаида, не знаю, как по батюшке. Сразу чувствуется опытный врач. И голова у меня кружится, еле на завод доехал, и слабость во всем теле, и, вот, гляньте, – руки трусятся, – он поднял обе руки над столом и стал ими усиленно трясти.
– Ну, что ж, Палыч, – удовлетворенно кивнула врачиха, – такого шофера в рейс выпускать – ну никак не возможно. Даже преступно. На неделю я ему больничный оформлю. Какое сегодня число? Девятнадцатое? Вот с 19 по 25 включительно. Больше – извини. Дальше, сам что-нибудь придумай. Он у тебя в этом году тарифный отпуск уже отгулял?
– Вроде, нет. Он, по-моему, на осень записан. То ли на октябрь, то ли на ноябрь.
– Так отправь его в отпуск сразу после больничного, с 26-го августа. Сможешь?
– А как же. Не проблема. Сделаем. Неделя отпуска ему по любому причитается. А месяцем раньше – месяцем позже… Перенесем. Я договорюсь.
– Вот. А за две недели, глядишь, и память к парню начнет возвращаться. Правда, выполнить рекомендацию по санаторному лечению не получится: насколько я знаю, все лимиты в профсоюзе на август и даже на сентябрь вычерпаны до дна.
– Со здравницей, да – не получится. Что поделаешь? Слушай, Саня, а через две недели за баранку сесть сможешь? – спросил Палыч.
– Не знаю, – передернул широкими плечами «Саня», – может, и вспомню, как. А нет – заново научусь. У меня в голове сейчас пустота какая-то, но зато запоминаю я все быстро. Думаю, Колька меня подучить сможет. Мне Клава, жена, его слова передавала.
– Ладно, – хлопнул по столу узкой, не вязавшейся с его округлостью ладошкой Палыч. – Решено! Ты, Зинаида, оформляешь неделю больничного, я – неделю отпуска. Это как по числам получается? С 19 по 25 и с 26 по 1 сентября. Значит, Саня, раньше 2 сентября на заводе не появляйся. Отдыхай себе спокойно и выздоравливай. А нет, погоди! Аванс ты уже получил, получка только пятого сентября будет. А отпускные? Тебе ведь отпускные полагаются. Давай так, чтобы тебе лишний раз на завод не ехать, я за тебя их сам получу и твоей Клаве передам. Устраивает?
– Еще бы, – расплылся в белозубой улыбке «Саня». – Не знаю даже, как вас благодарить. И вас, Зинаида, тоже.
– Да чего уж там, – махнул рукой Палыч. – Ну, чего расселся, как у тещи на именинах? Пошли. Проведу тебя чуток до проходной.
– А где Настя? – спросил «Нефедов», выйдя в пустой коридор, – Она собиралась меня здесь подождать.
– А зачем тебе Настя? – в свою очередь удивился Палыч. – Чего ей тебя ждать? Я ее в цех погнал. Ей работать надо. Признала тебя на проходной, от перебдительных идиотов-охранников освободила и – работать.
– Ну, да, – кивнул «Нефедов», – все правильно.
– Слушай, – вскинув руку, глянул на часы Палыч, – уже начало первого. Ты как, насчет, пообедать? Пока перерыв не начался, и оголодавшие работяги тараканами не набежали.
– А что, – довольно встрепенулся «Нефедов» – я действительно проголодался. Пойдемте.
И они пошли. Опять какими-то, очевидно, спрямляющими дорогу узкими захламленными проходами. В одном из безлюдных проходов идущий впереди Палыч остановился, обернулся и узкой ладошкой в широкую грудь остановил своего здоровяка-шофера.
– Постой, Сашка, постой, не спеши, – начальственно похлопал он по его груди и тихо спросил: – скажи мне, только честно. Ты и впрямь память потерял или тебе нужно, чтобы так считали? Ты ведь меня хорошо знаешь, знаешь, что я своих не сдаю. Дальше меня твои слова не уйдут. Я просто знать хочу.
– Извините, Палыч, – пожал плечами «Сашка» и постарался придать своему лицу как можно более правдивое выражение. – Я действительно почти все забыл. Я даже не помню, как вас по имени. Слышал фамилию Торяник и отчество Палыч. А имя не помню.
– Ты, все-таки, еще раз подумай, – настаивал что-то спинным мозгом почуявший Палыч. – В аварии виноват не ты. Претензий за разбитую машину к тебе – ни каких. Даже премии не лишим. Может, – он еще понизил голос, – тобой органы заинтересовались? Где-то что-то сказал? Кто-то что-то донес?
– Да, вроде, нет, – опять передернул плечами «Сашка», – правда, я ничего не помню. Но из того, что помню, и что мне Клава рассказывала: никто мной не интересуется.
– А что такое органы, ты, выходит, помнишь?
– В общих чертах – помню. Как и многие другие понятия. Я уже объяснял. И Клава слегка просветила. У нас этой ночью соседей снизу забрали. Она мне немножко объяснила.
– Ясно, – убрал руку от его груди Палыч. – Забудь этот разговор, Сашка. По-человечески прошу. Пошли обедать.
– Пойдемте. А разве мы сейчас о чем-то говорили?
– Вот-вот. Молоток. Вырастешь – кувалдой станешь.
После обеда они разошлись: «Сашка» – в сторону проходной, а все-таки не до конца убежденный в его амнезии Палыч – в цех.
Середина дня. Клава домой вернется еще не скоро, только к вечеру. Две безработных недели впереди. Алексею Валентиновичу захотелось в спокойной обстановке поразмышлять, обдумать дикую неправдоподобную ситуацию, в которой он помимо своей воли очутился. Закрыться в четырех стенах своей комнаты? Не прельщает. Да и соседи могут надоедать своим участием. На природе бы побродить, помозговать… А и впрямь. Почему бы и нет? Где у нас ближайшая природа? Черт его знает, где ближайшая, но парк Горького, как рассказывала Клава, уже существует. Кстати, а что было написано на табличке на боку трамвая, на котором он сюда ехал? Горпарк? Так чего тут думать? Ехать надо!
И он поехал. На конечной остановке возле парка, на кругу трамвая, Алексей Валентинович купил в газетном ларьке десяток газет, в том числе прошлодневных, и вышел на Сумскую. Через дорогу виднелся центральный вход в парк. Непривычный для Алексея Валентиновича вход: белые квадратные в сечении колонны с гипсовыми статуями у подножия и развевающимися выгоревшими флагами поверху. Между колоннами невысокие металлические трубчатые перегородки для разделения людских потоков в праздничные дни и уходящий в две стороны забор из побеленных кирпичных столбиков, перемежаемых черными вертикальными решетками, по-видимому, чугунными. Сразу за входом, посреди приподнятой невысоким холмом цветочной клумбы, встречала посетителей сидящая на скамейке скульптурная парочка: Ленин и Сталин. В детстве Алексея Валентиновича и вход стал гораздо помпезнее: здоровенная колоннада в архитектурном стиле сталинского ампира – и клумба стала пониже, и двух вождей сменил высокий памятник Горькому, которого в свою очередь, в далеком отсюда 2011 году зачем-то заменили совершенно неказистой, непонятно что символизирующей махонькой белочкой.
Насчет безлюдности парка днем в будний день, Алексей Валентинович явно просчитался. Люди были. Не толпа, как, наверное, в выходной день или на праздник, но и не десяток человек на гектар. На центральной аллее практически все скамейки были заняты: еще догуливающие летние каникулы молодежь и подростки, пенсионеры с внуками и друг с дружкой, играющие в шашки-шахматы старички. Пришлось ему попытать счастья на боковых аллеях, в отличие от центральной, не заасфальтированных. Вдоль дорожек то там, то тут белели на фоне зелени гипсовые фигуры статных фигуристых девушек с веслом и без, в купальниках или облегающих крепкие тела платьицах; атлетических парней с доброжелательными улыбками в спортивных трусах и майках или широченных брюках, пионеров с горном или просто с рукой отдающей салют и, даже, оленей. Свободную лавочку ему удалось найти в тени под разлапистыми каштанами неподалеку от возвышающейся над парком белой парашютной вышки.
Алексей Валентинович уселся, положил сбоку от себя стопку купленных газет и стал не торопясь внимательно изучать прессу. Насколько он помнил (а август 1939-го перед началом второй всемирной бойни он помнил довольно прилично, даже каждый год обновлял в памяти события и даты для углубленного урока истории 1-го сентября, посвящая его этой перевернувшей жизни сотен миллионов людей дате), к сегодняшнему числу, 19 августа, Гитлер стал склоняться к подписанию договора о ненападении с СССР. Германия сообщила, что согласна со всеми советскими предложениями. И, прямо сегодня, стороны подписали (или еще подпишут) экономическое соглашение между двумя странами. Но советская пресса пока еще отстает от свершившихся событий. Газеты по-прежнему называют Германию фашистской и вовсю поносят руганью Гитлера. Ну-ну. Совсем скоро, 28 августа, по свистку из Кремля, вы, уважаемые журналисты и редакторы переобуетесь прямо в прыжке. И до самого 22 июня 1941-го Германия будет верной союзницей, а Адольф Алоизович – лучшим камрадом Иосифа Виссарионовича.
В середине августа, числа он не помнил, на переговорах с военными миссиями Англии и Франции Советскому Союзу по настоянию Польши категорически отказали в пропуске Красной Армии через польскую территорию по виленскому и галицийскому коридорам для отражения возможной германской агрессии на саму же Польшу. Что ж, как писал Булгаков: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила». Все крупные европейские страны, в том числе и первой безжалостно разбомбленная Польша с упрямством, достойным лучшего применения, вовсю стремились запалить фитиль новой мировой войны.
В ночь с 23 на 24 августа в кабинете у Молотова будет подписан знаменитый договор о ненападении между Германией и СССР. Позже, в перестроечной советской прессе, слово «договор» заменят на не очень хорошее, с осуждающим подтекстом, слово «пакт». Будет фотография подписания этого договора со стоящим на заднем плане за спиной у Молотова довольно улыбающимся товарищем Сталиным. Будет этой же ночью в этом же кабинете скромный банкет, на котором один усатый вождь поднимет тост за здоровье здесь отсутствующего другого усатого вождя и скажет о любви к нему немецкого народа. Все будет. Ничего отменить нельзя.
Ну да, отменить ничего нельзя. И что теперь делать «Нефедову»? Спокойно научиться водить полуторку? Без сомнения, это должно у него получиться, чи, не машина, растудыть ее; немного практики – и покатит в его молодых руках, тем более, имеющих мышечную память, как миленькая. А дальше? Наблюдать, скрывая знания и переживания от окружающих, как Европа, а потом и Советский Союз неудержимо катятся в безумную пропасть? Естественно, быть мобилизованным в действующую армию уже летом 41-го и с большой степенью вероятности погибнуть или остаться покалеченным в этой кровавой мясорубке?
Другой вариант, спасительный, но подленький: завербоваться шофером годика за пол перед войной на какую-нибудь комсомольскую стройку за Урал или в Среднюю Азию; переехать туда вместе с Клавой, а не захочет она бросать свой институт – и одному; устроить себе уже там какое-нибудь членовредительство, с которым в армию не берут даже в военное время; перейти на другую работу, скажем в слесаря и – элементарно выжить. Еще можно заранее потихоньку закупиться консервами, крупами, сахаром, солью, мылом и всем прочим, что в войну резко пропадает и увеличивает свою ценность – и в материальном и бытовом плане особо не страдать. М-мать! И как только такая подленькая гнилая мерзопакость в голову лезет…
Есть ведь еще и третий вариант: используя свои знания в истории, оружии и технике, попытаться помочь своей стране и, как это не пафосно звучит, советскому народу, выйти из этого ада с меньшими потерями и разрушениями. Правда, при таком варианте есть шанс ему самому (если не поверят) сгинуть досрочно и в муках в тюрьме НКВД или в лагере в качестве шпиона той же Германии, Англии или даже какого-нибудь Гондураса. Но! Если все же удастся убедить в своей правоте, если прислушаются к его знаниям, если повернется по-другому ход войны и при этом будут спасены многие людские жизни… Десятки, сотни тысяч, а может, чем черт не шутит и миллионы не убитых на той войне кровавой… Надо попробовать… Отсидеться за Уралом – это ж себя до конца жизни не уважать. А рискнуть своей жизнью? Да это ж просто пустяк. Чем тут дорожить? Все равно, когда-то помирать придется (правда, как и каждому нормальному человеку, хочется это сделать как можно позже). Сколько двадцатилетних в ту войну было, которые сознательно и добровольно жизнь отдавали за товарищей своих или просто ради уничтожения лишнего врага и приближения Победы. И чем я хуже? Тем, что родился после войны и это время вовсе и не мое – я случайно здесь очутился? Пусть предки сами со своими проблемами разбираются? Так что ли? Нет! Врешь! Это и мое время! И моя эпоха! Я внук своих собственных дедов! Ничего, что один из них, тот, что на паровозостроительном сейчас в создании тридцатьчетверки участвует, на фронте не воевал, а танки на эвакуированном в Нижний Тагил заводе производил. Зато на второго, со стороны отца, пришла в 1943 году похоронка из деревни Гусевки, что в Людиновском районе Орловской области. Чем он был лучше меня? Он что, не хотел жить?
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: