скачать книгу бесплатно
«Видит Бог, их убил не я».
…И Медные Трубы
Глава XXVIII. Союзники
Барон дю Валло наблюдал…, стоя на башенке кругового обзора, с высоты горы-острова, как затонул бриг и французы освободили причал, подгоняемые косыми выстрелами.
Причиной его ошибки послужило то обстоятельство что он прибыл сюда дождаться «Ариман». внешне схожий как и все суда, для него, один с другим. Даже когда ему указали на разницу, барон был весь в азарте успения, уже и лодка была отправлена. Артиллеристы на батареях поторопились показать на что они способны… И вот возвращается лоцман, оказывается тот корабль под неизвестным, невиданным флагом – какой-то испанский или французский! Чего еще не хватало!
Дабы хоть как-то исправиться перед англичанами, которые оказывается занимались своим делом, ничего не имея против них, и повелся прицельный огонь. На вставшем в дрейф линкоре могли бы решить что это отсюда утопили бриг. Сейчас к выжидавшему кораблю англичан отправилась та же лодка с лоцманом. Она медленно обогнула скалистое тело, устремляясь на ражен без каких-либо успокаивающих внимание знаков, в непоколебимом расчете на интерес. Интерес же с этой стороны к крейсировавшим перед заливом в выжидании военным кораблям сделался большой, и еще больший после того как Монсеньору стало известно кто оказался в непосредственной близости! Но пока суд, да дело, в которое барон не был посвящен полностью, что и привело к произошедшему конфузу, каковой однако легко можно было исправить на земле, и даже лучше так.
Уже к концу ночи после того же дня в небольшой уютненькой комнатке, вырубленной в монолите каменной породы, внутри, под башенкой, за накрытым картой столом собрались лорд Уилтон, граф Стэнхоуп и Дчжемпер Уилс, капитан линкора «Арчибальд», и с другой стороны маркиз Спорада, сеньор Бофаро, Руччини, конечно же барон дю Валло, барон де Партанна и… Дуримаро, только что быстро подвезённый к месту дела.
На карте цифрами были обозначены численность вооруженной силы, собранной в тех или иных местах. Разговор велся на испанском и против испанцев, обозначенных двумя весомыми числами, обведенными жирным овалом. К ним бы уже можно было добавить и небольшую третью равноудаленную от обоих. Но на том месте стояло другое, куда большее число, ныне перекочевавшее к дороге. По поводу того места как раз и пошел разговор в данный момент. Виновник сей завязки Дуримаро потупясь стоял у стены в углу, что называется тише воды, ниже травы. Он уже лазил у Монсеньора в ногах и старался держаться теневых сторон, дабы не раздражать собою взгляд, того не понимая что разговор складывался в его пользу и маркиз Спорада начинает благодушенствовать по поводу удачно обернувшегося позора.
– Дуримаро! Где ты, выйди сюда. —сказал он оглядываясь по сторонам.
Тот вышел.
– Садитесь! – указал Спорада на задвинутый под стол стул.
– Премного благодарю за оказанную честь, но сидеть перед вами я не достоин. – с завыванием выговаривая несвойственные ему высокопарные слова, и голосом, и эмоционально фальшиво выступил Дуримаро под внутренние усмешки присутствующих на то, как производилось подобное велеречие, как-то напуганно-фальшиво. Но Монсеньор продолжал смотреть не смеясь во взгляде и главарь не выдержал, сел наперекор своим словам. Чуть прошел нервный настрой, деревянная голова Дуримаро издала звуки на которые обратил внимание даже тот, кто вслух его представлял, замолкнув. Воцарилась ироничная пауза, за время которой, вытянувшаяся лошадиная рожа Дуримаро тупо взирала по сторонам. Горящее пламя под ним снова дало о себе знать, когда на миг всеобщее внимание отстало от него с новой речью монсеньора Спорада, но тут же обратилось обратно на него:
– Скажите, сеньор Дуримаро, каковы ваши потери при обороне замка?
Главарь банды контрабандистов издал невнятный маразматический звук:
– …Никаких. Только замок вот потеряли…
Получилось как: вот самую малость только… в подобострастно-оправдывательной манере, отдуваясь за всех. Вот ещё всю свою аммуницию и склады – домысливали про себя посвящённые.
Маркиз Спорада посерьезнел, переведя дух. Вначале он хотел повысить и своё реноме представлением начальника ещё одной боевой силы, но затем видя истину всей передавшейся фальши о том даже, что это могла быть сила боевой, раз их даже трогать не стали, но просто очевидно было выгнали взашей, то и резко изменил тон на настоящее отношение к тому:
– Ладно, убирайся отсюда!
Дуримаро как сидел, так и встал на свои длинные ноги, и загибая ими заковылял к выходу, не говоря ни слова, с одним лишь целеустремлением поскорее выбраться. Понятно становилось что такие здесь вояки и этим неожиданно он всё-таки испортил прежнее представление, благоприятно было сложившееся на фоне непотопляемого каменного линкора, в надёжных стенах которого находились и вдобавок ко многим открытым и разрисованным вещам.
Посмеиваясь лорд Уилтон с большими трудностями проговорил по-испански.
– Ну, этот рыцарь еще не скоро сядет в седло.
– Не обращайте внимание, это мафия. / видя что слово вызвало недоумение, пояснил…/ это ополчение, народное – разбойники. Так…, только на коммуникации и годно.
– Так вот, – продолжал лорд Уилтон, мысль давно прерванную, – Я все же хотел чтобы мы договорились действовать вот как: сначала мы высаживаемся берем Шандади. А уж после этой разминочки десантируем Палермо.
– Ваша мысль милорд великолепна. Мы сразу убиваем трех зайцев: быстро берем крепость, под вашим прикрытием я собираю свои семнадцать тысяч и мы внесем в расчеты испанцев сработающую мину.
– С вами маркиз все становится просто и ясно; и я не могу удержаться чтобы закрепить свое согласие горячим жестом. Итак, по рукам!
Монсеньор встал и через стол с наклоном протянул для рукопожатия руку, сильно и долго пожимая руку милорда.
– Я надеюсь в вашем лице Великая Британия найдет надежного друга и союзника ее интересов …/говорил типичный англичанин Лорд Уилтон /.
Стороны обменялись рукопожатием и только после того как последний с последним пожали друг другу руки стали усаживаться за стол, на который уже ставили подносы с приборами, пышущими ароматом итальянской кухни. Как хозяин маленького торжества, должного закрепить великие дела, маркиз Спорада раскупорил ножничками бутылку от плетенки и пробки. Разлив каждому по стакану, поднял бокал и произнес краткий тост:
– За победу!
Через час после шумного и говорливого застолья маркиз Спорада поднялся на открытую ночную прохладу, тихую и звездную, наполненную лишь звуком отдаленного прибоя, мглою наполнявшую башню. Немного погодя, когда глаза его после яркого света комнатки привыкли к темноте, она поголубела и особенно в створах для обозрения.
Светила слегка ущербная луна, оставляя после себя призрачный яркий шлейф, дорогой пролегший по черным мельтешившим волнам. Он увидел длинный темный контур английского линкора, пропускающего тонкие прожилки блесток с подсветной стороны. Поблизости стояли на якоре еще два корабля: фрегат «Запад» и пригнанный «Ариман». Подумать только, три корабля! Целая эскадра как по мановению волшебной палочки собралась у него в малой безвестной бухточке!
Взади к нему подошел лорд Уилтон и посмотрев на линкор спросил:
– Начинать?
– Пускай спят еще. Торопиться совершенно некуда, никто никуда от нас не денется, а французы если и сбегут, я вам их потом хоть из под земли достать смогу, все равно далеко не уйдут.
– Вы думаете это так быстро высадить восемьсот человек? Ведь подводить корабли к причалу не представляется возможным. Вода заволнуется, мачты брига поднимет, днище как скорлупу пробьет.
– Дай бог ему сохраниться до нашей победы в первую очередь я позабочусь чтобы вы его успели поднять. Но готовенький бриг это будут только мои извинения. Надеюсь благодарение мое получиться королевским /нашел возможность намекнуть/. Итак, значит сегодня уже в десять вы должны будете уже двинуться?
– За нашей стороной дело не станет. Но сразу вынужден предупредить что ресурсы наши очень ограничены, так как отправлялись мы в крайней спешке и должным образом подготовиться не имели возможности, понимаете?… Я не уверен точно в ваших словах о том что вы обеспечите нас всем необходимым. Может быть вы имеете ввиду только провиант, как думаете по старинке, но заверяю вас что современная регулярная армия требует прорву затрат… я повторяю прорву. То расстояние, которое предстоит преодолеть в пути до замка, вместе с затратами на высадку, все вместе обойдется в несколько тысяч золотом… Если вы мне не верите я могу дать подробное объяснение: во-первых это неизбежные потери при транспортировке… Но это пока за мой счет, пока не придется восполнять невосполнимое. И другая трата заключается в людях. Понимаете ли они другие… Одного приказания будет не достаточно… Нет! Они будут выполнять все приказания, но механизм не будет действовать как надо. Поэтому нужна денежная подпитка, если хочешь получить от них результат. Лучше деньги, чем жратва и выпивка. Такие англичане мы люди, лучше вы нам потом за эти деньги с выгодой продайте то же самое, но нашему брату лучше видеть деньги в руках. И тогда он будет доволен и будет все выполнено. Лорд Уилтон проницательно взглянул в глаза маркиза Спорада, стараясь эмоционально прощупать финансовую состоятельность последнего, но встретил невозмутимую уверенность улыбкой и заверением не беспокоиться ни о чем… И тогда продолжал в том же направлении осторожно, даже не подозревая как сильно маркиз на нем сэкономил, что из той экономии, неожиданно отвалившейся ему в высших сферах, в которых он начал играть, можно еще долго будет пользоваться неожиданным подарком сходности интересов.
– …Это предварительные только затраты. Основные траты начнутся когда придется оплачивать само ведение войны, которая в наши времена потому и дорогостоящая, что ведется на увеличении средств. Иначе говоря нужно будет ту самую прорву того же самого пороха своевременно. У вас есть его запасы?…
– Уверяю вас мы не будем ни в чем испытывать затруднений… – говорил маркиз и думал о том что его делегация с Маоном ни в какие личные отношения не вступала, разве что краем уха что-то дошло из Гибралтара, что тоже сыграло на руку, лорд говорил о том, что придется платить за каждое движение… Он был готов за все платить!
Revolution
* бушует людей океан, ревут пересудов волны *
В английском парламенте после известий с северной войны произошла очередная смена правящей партии. Россия побеждала Швецию. На пирушках лилось: «за учителей!», то есть за тех же шведов, про которых поговоркой добавлялось: «как под Полтавой». Польский король вернул себе престол, новый русский флот одерживал первые победы над сильнейшим по тем временам шведским.
И так как тори являлись противниками усиления Российской империи в Балтийском море и сторонниками сближения с Францией, то сменив вигов, резко сменили внешнюю политику, впрочем не настолько чтобы встать на сторону последней, против которой они продолжали пассивно воевать. Англия официально не вышла из Большого Альянса. Так как преследовала с его победой свои цели, но запретила герцогу Мальборо, главе вигов, допускать какие-либо военные действия с противником, и в то же время не собиралась выводить с театра войны свои войска.
В 1711 году умер Леопольд I Габсбург, император Священной Римской империи. Трон занял его сын Эрцгерцог Карл, под именем Карла IV воевавший за Испанию, и принадлежавшие короне американские и европейские владения, что грозило повторением времен Карла V и способствовало отходу от коалиции княжеств и монархий в составе самой империи.
Двойственная политика тори, фактически выключившая Англию из коалиции, вносила нерешительность в действия союзников, заставляя Евгения Савойского втягиваться в позиционную войну за крепости и коммуникации, что оказалось большой ошибкой. Виллар прибег к иной решительной тактике и обманным маневром разбил австро-голландские войска в Денен в июле упомянутого года.
Все это позволило французскому королю, прежде добивавшегося мира даже ценой отказа от Испании, в новой, совершенно изменившейся в его пользу обстановке на равных вести переговоры в Гертруденберге и Утрехте, важные для судеб Европы заканчивающейся войны и влияющие на расстановку сил главным образом в самих испанских владениях бывших, и имеющихся по сию пору.
* * *
Однако подходила к концу уборка винограда, а из всех вестей, ходивших без особого внимания на Сицилии, так ни одна ничего не сообщала. Впрочем изнуренную грабительскими налогами Сицилийскую провинцию, находящуюся на периферии общеевропейской войны, события той мало интересовали, так как до сей поры непосредственно не касались ее самой. Единственное что народ ждал от нее, это скорейшего ее завершения, являвшегося причиной возрастания налогов, а вместе с ними тяжелейшего гнета, являвшегося следствием этого и необходимым этому, что было в духе властвования всяким испанским властям. На ведение войны требовались средства, значит нужно было как можно больше выжать денег в виде больших налогов и дополнительных поборов.
Войне казалось не было ни конца, ни края. И в самом деле за ту дюжину лет что она велась, с ней могли свыкнуться, как свыкаются с новой монетой или правителем, новым веком и считать самом собой разумеющимся. И как было не привыкнуть, когда причины побудившие войну заварились в прошлом веке.
Неаполитанское королевство, или вице-королевство, коль уж правитель был давно не король, было занято своими заботами о хлебе насущном в пору сбора винограда, предоставлявшегося им. По-прежнему в поте лица трудился крестьянин – основной производитель и кормилец страны, ему подсоблял редкий работник или подмастерье, и кто как не трудовой люд являлся выразителем чувствования ухудшающейся жизни, и самим чувством того расположения, кое нисколько не улучшилось. А наоборот с ухудшением вызывало в народе резкое недовольство.
Страна, работая и видя сколько из сделанного предстоит лишиться, отдавая труд в виде налогов за море, в своем развитии топталась на месте, что значит потихоньку деградировала в этом отношении, по сравнению с другими государствами, кои оставляли свой продукт при себе, более менее идя вперед на возрастающих с ним потребностях, и потенциях с ними. Подвластная, она была сравнима с тем хилым ребенком, который не щадя себя урабатывается на хозяина, сам при этом отстает в своем развитии от сверстников.
И все-таки Неаполитанское вице-королевство похожее на сапог с окончанием Аппенинского полуострова, пинающий краеугольный камень – Сицилию, было по-своему романтично в своем средневековом укладе, в котором становилась ни чем иным как присущей и естественной надобностью, даже нищетой. Страна консервирующая феодализм, как Европа начала его своевременно подмывать, находясь за сильнейшем католически-феодальным барьером Папской области, оставалась на периферии, все явственней становясь задворками.
Но вместе с тем одинокий в море юг Италии никогда не будучи полнокровно развитым, жил обычными старинными отношениями, не бывшими отжившими и ввиду естественности не были так же отживавшими и подгнивавшими, отдавая опухолью на челе, как во многих других странах.
Бедность, или даже неразвитость, необъяснимо заглаживались в романтические краски ландшафтом природы, былой римской памятью, архитектурой и культурой – в общем всем тем что составляет облик страны, сдобренной самыми разнообразными нравами господскими, бандитскими, антииспанскими, нищенствующими. Последнее особенно преобладало с городской беднотой – лаццарони, оставшимися как будто со времен империи Рима, как и тогда занимавшиеся бродяжничеством, попрошайничеством, различными стяжательствами на жизнь, хотя уже и не брезговали подвернувшейся какой работенкой. Все вместе это и создало тот вид человека, с духом и плотью итальянской, что назывался и представлял из себя лаццарони – городской бедняк, а то и нищий, заполнявший окраинные кварталы и как-то не весть на что живший.
Продолжало беднеть и разоряться мелкое, даже среднее дворянство – вовсе привелегированная прослойка населения в основном допуском на службу и отсутствием налогов с владеемой землицы – составлявшими основными поддерживающими источниками дохода. У той же высшей части знати, у которой эти источники полнощно били, как казалось из рога изобилия, была более чем богата, как всякая высшая аристократия небогатой страны, мнение о которой складывается преувеличенным, питаемой контрастностью и так же большой значимостью денег, там где их мало.
Урожаи нынешнего года выдались удачными, нисколько заметно не пострадав от засухи и прочей различной порчи, но существенных сдвигов к улучшению хозяйственного положения не произошло, как это должно быть после одного двух или нескольких урожайных лет, когда излишки останутся на существование, а само это на общее состояние мало повлияет.
Конечно страну наводнит кое-какая монета за вывезенное вино, прибавится продажного, затребующего больше рабочих рук, понизятся до времени цены и можно ожидать подъем, но грянут налоги и снятая шапка уйдет владычице, снова обескровив, оставив заниматься прямым проеданием излишнего лишнего, только через него представляя удовлетворять потребности в большем.
Излишнее, посчитанное в какой-то части урожая крестьянина увозилось в виде денег с проданного, что было тоже самое, ими испанский король расплачивался с солдатами и за различные издержки, связанные с ведением войны, иначе говоря платил теми же самыми налогами, которые пойдя с обложенной части урожая в виде денег, потом снова превращались в то же самое, но уже для получателя денег за службу. Так циркулировала система государствования, власть над одними с силой другого с частью пользы для подвластной силы и общим для главного, много большего, чем нежели один король. Но королю, как никому другому из правящего класса менее всего нужны были сами деньги, но ощущение полной власти и сама власть, используемая за огромные деньги. Чем сильнее нужна была власть, тем большие деньги становились нужны, и чем виртуозней власть добывала деньги, с тем чтобы продолжать как можно безраззорнее добывать их у подданных, тем лучше она ими принималась и положение ее было надежно. Сначала и новый король из Франции принимался, но затем по мере того как он завел войны и стал широко брать на них у своих подданных, то так же опостылел. Хотя, конечно, поначалу поборы на войну успокаивающе действовали на обложенных более высоким налогом, так как война сильно воздействовала в те времена на непритязательные умы налогоплательщиков, терпеливо ожидавших окончания, затем подуставших и возроптавших. Со временем когда стало приходить прозрение и стало совсем невмоготу прикрывать этим чувство собственного бессилия, антииспанские настроения росли как на сдобренной почве. Все большее количество людей принимало сторону монсеньора Спорада, либо же становились ярыми его сторонниками, но большинство не более чем лояльно относилось к нему, как к возможно новому правителю, так как в народе его недолюбливали по тем значимым для народа приметам или причинам, которые определяют мнение о нем. Жесткого, властного властолюбивого Монсеньора побаивались любить и даже боялись, поэтому все те кто так, или иначе занимал антиправительственную сторону оставались оставаться спокойными противниками существующей власти, пополнив собой все увеличивающуюся неофициальную партию уличного болтуна.
Подобное положение вещей в былые времена, там где кровь у людей была горяча, при наличие общего острого недовольства легко выливалась в восстания…, хотя люди всегда дело свое знали и не смотря ни на какие обстоятельства во время сбора урожая, и работ с ним связанных, непременно занималась им.
Несомненно накаленность обстановки, пока видимой спокойно, необходимо было всячески исправлять, притуплять только снижением гнета. Но в нынешние же времена ничего такого и тому подобного сделать было не в силах, не снизить же налоги, которые /пришел от короля указ/ должны быть еще слегка увеличены. И поэтому из мер всяческого исправления у губернатора князя де Карини оставались в руках только лишь чисто профилактические меры: как распустить слухи что налоги по-видимому опять на чуть-чуть повысятся и взимать будут поэтапно – сумбур, который хоть как-то подготовит настроенность населения, пока оно занято делами не терпящими задержек.
Проходило время особенно ответственное для различного рода скупщиков, перекупщиков, коммивояжеров и всех тех, кто с этим связан в нарождавшейся буржуазии, а так же крестьян, стремящихся как можно выгодней распорядиться собранным.
И вот в этот самый момент, когда деловая активность стала спадать и перед самым объявлением налогов на Сицилию, все еще занятую выжиманием виноградного сока, разливкой молодого бродящего вина, а особенно на Палермо, где люд занимался с вином больше чем где-бы то ни было, налетело словно северный ураганный ветер тревожное непонятное слово: «Утрехт», заставшее врасплох ледяным дыханием пришедшегося сзади со спины холодным нордическим ветром на взмыленные затылки и умы, занятые последними горячими размышлениями, и посему разомлевшими от политики. Обстоятельству внезапности способствовало так же то, что налетело сообщение с самого утра с криками бегавших разносчиков вестей, а потому как в городах встают поздно, то известие заставало так же людей и спросонья в безмятежный дух врываясь ошеломляющими по своим последствиям не ясным, сопровождающим слова: «тайные переговоры» и вопрос кому достанемся мы?
Вопрос можно согласиться интересный для любого жителя страны, в которой поставился такой вопрос, но еще что заставило горожан с самого утра всем высыпать на улицы были вовсе прозрачные крики или даже неясные отголоски о налогах. Ведь если власть перейдет другому государству, значит налоги будут собираться уже им и будет собираться по новому, а не по-испански, кое считалось самым тяжелым и раззорным. Казалось бы что могло заинтересовать горожан в том как будут собираться налоги у крестьян? Но все взаимосвязано в этом мире. Труд горожан так же и соответствующе общему духу облагался налогами, и еще этот труд приходился на ту часть виртуозной машины властвования, которая теперь брала налог не натурой, а деньгами, что бы в конечном счете отдав их служителям государства с ними передать право на оставленную натуру в руках поданного, которая не случайно попадает ему в руки в больших количествах. Подданный производит над ней самые различные виды работ и имеет доход, с которого так же взымается налог. Подданный этот в основном горожанин, так же заинтересован в не меньшей степени снижением налогов, хотя основная масса людей имевшая к этому кроме интереса лишь косвенное отношение, вышла тоже ради интереса.
На улице находилось почти все население города. Вызвано это обстоятельство было способом, каким разнеслась весть с единовременностью. Разносчики вестей от мала до велика бегали по улицам, будоражили собравшиеся толпы новыми самыми непредсказуемыми выкриками, а когда и более подробными разговорами, начинавшихся обычно с вопросов о том откуда идут сведения?
А сведения шли как будто из надежных источников, о чем говорило и то, что сообщали будто сам Монти написал воззвание и оно в виде листков должно было скоро быть разнесено желающим. Само это и то, что там могло быть написанное надежней простых разговоров увлекло толпы, группы, одиноко ходящих на дальнейшее продолжение пересудов, а ожидание слова Монти надежно спаяло сборища оставаться на улицах. При чем это были такие сборища, что свое место в них занимали и вышедшие женщины с малыми детьми, а это уже значило общество, стронутое общим порывом, в котором как ни в каком другом его состоянии интереснее всего.
Мало-помалу народ не собирающийся расходиться до последнего, пока не будут узнаны все без исключения новости и не будет зачитано воззвание, стал сходиться в поисках одного и другого на главные улицы и площади, создавая на них толчею как перед карнавальным шествием. Немногочисленная полиция с самого начала упустившая управление над людьми, теперь глядя на них растворилась. Полиция была обыкновенной служивой местной братией и чувствуя себя уверенно в обществе, где было много женщин, так же интересовалась и слушала то, о чем говорили, что непосредственно и больше всех касалось их.
Размышления, доводы, новости, откровенные сплетни захватывающие слух и внимание носились по городу из конца конец, разбиваясь словно волны прилива о стены и возвращаясь назад бурунами обросшими стеной и непохожими на то чем были, продолжали бороздить толпы. Вдруг листовки воззвания, словно бы разнесенные невидимой рукой ветра поплыли по людям:
Воззвание:
Сеньоры! В этот ответственный и важный день призываю вас не уходить раньше времени от ответа, который обязаны нам дать испанские власти: что случилось на переговорах в Утрехте, и имеют ли право испанцы на налог, которым они в самое ближайшее время собираются нас обложить? Имеют ли они на него право?
Сведения доходящие до меня дают мне с уверенностью сказать, что налоги должны у нас в самом скором времени измениться к меньшему и лучшему, нужно только их дождаться, что скрывается за тем что от нас скрывают истинное положение вещей и именно скрывают, не могу не чувствовать это!
Мое мнение Неаполь и Сицилия отходят от испанской короны, близиться конец многовекового ига, и не спешите считать что на смену ему идет другое, кажется нет, нет. Нет! Мы остаемся при своем итальянском правителе! Встретим его без недоразумений, которые могут с нами и с ним наделать уходящие испанцы! Никаких им налогов!
Сенатор Монти.
Как известно, итальянец брат весьма экспансивный и настроение в нем меняется неуловимо резко. Вот уже от всеобщей народной ненависти к испанцам он перешел к злорадству и насмешкам, а все новые и новые листки с воззванием вливающиеся в толпы заметно усиливали подобные проявления, возвращающиеся так или иначе к обратному. Антииспанские настроения в некоторых местах с определенной публикой накалились до предела, где пользуясь толкучкой и массовостью совершались самые различные антиправительственные акты, начиная от битья окон в домах наиболее ненавистных чиновников и служащих, вплоть до стычек с идущими из города в Портовый замок испанскими мундирами, все больше выражающимися бросанием чем-нибудь исподтишка. Очень быстро лаццарони почувствовали вольницу и обстановка с этим зашла на опасную крайность.
Сначала была остановлена карета управляющего финансами – должность наиболее ненавистная простому люду. И его запоздалое возвращение было отмечено толпой остановлением. На первый раз с вмешательством полицейских инциндент обошелся простым напором людей на карету, желавшим этим выказать свое отношение. Но затем управляющему финансов опять и еще больше не повезло, он заехал на свое горе в толпу наиболее бесноватых лиц. Из окна кареты с завистью было видно как от собравшихся в этом месте лаццарони, с испугом отходят по краю улицы две женщины.
Карета была остановлена и уже не толпа, а банда народных низов, вмиг осознавшая себя за силу, почувствовала себя таковой, когда управляющего финансами грубо выволокли из глубины кабины и поставили на колени перед высоким обозначившимся главарем Росперо, по-видимому и прежде предводительствовавшим среди сей полунищенствующей братии. Всегда готовой вынуть нож. Росперо стоял перед униженным высочайшим сановником спокойно и естественно, как словно перед собственным вилланом, смертельно провинившимся и находящимся в полной его зависимости. Последнее из чего, и было на самом деле.
Пока главарь стоял, упиваясь унижениями управляющего финансов, сподручные Росперо, пользуясь положением чиновника, пользовались и временем сзади, нещадно пиная его заставляя то и дело вскрикивать от боли. И довольно похахатывая с сыпанием ужасных проклятий на голову несчастного.
И подумать о таком еще два-три часа назад было не возможно, даже представить подобное, что перед представителем низов так низко падет представитель власти было бы не в силах, но так стало.
– И что мы будем с тобой делать? – спросил у молящего предводитель народной бедноты, после чего того мгновенно перестали бить, но продолжали удерживать за руки, плечи и голову словно бы он мог вырваться и убежать.
Не на шутку перепуганный управляющий финансов не сразу смог ответить и то невнятно сквозь дрожь во рту что-то пробормотав.
– Что? – прищурившись переспросил Росперо.
– Пощадите… я ни в чем не виноват перед вами.
– Ты виноват перед всем народом! Ты служишь кровопийцем! – возвестил главарь громко, чтобы их разговор был слышен и понятен стоявшим подалее.
Из собравшейся толпы стали выкрикивать фразы угроз и проклятий.
– И ты будешь упираться, что не кровопиец народный.?! – указал Росперо рукой.
– Я не вымогал, не лихоимствовал, никогда не брал. Брал только то, что можно по закону. Отпустите меня не потешайтесь, я старый человек.
– Ты живешь и служишь законам грабителей, ты такой же грабитель, как и остальные. Скажи чем бы ты жил, чем бы занимался не будь налогов?…Теперь настала пора отвечать за грабеж! – грозно проговорил Росперо, вытащив из-за пояса острый нож.
– Пощадите я старый человек! не делайте этого прошу вас.
– А как ты тогда будешь исправлять свои грехи? Впрочем, есть тут одно дельце, по которому ты можешь частично с нами отквитаться. Выпишешь расписку на десять тысяч дукатов?
– Выпишу! Но только в казне всего шесть.
Управляющий финансами до конца оставаясь приверженцем своей службы врал, в казне насчитывалось одиннадцать тысяч, и он с испугом поглядел на требователя, как бы он что об этом не знал и не случайно ли он назвал сумму несколько ниже?
– Хорошо, пусть шесть, но если я когда-нибудь узнаю что ты лгал, отрежу голову как краюху хлеба этим же ножом, – приставил Росперо нож к горлу чиновника, вызвав у него желание признаться, – Лучше признайся сразу заранее прощаю.
Но чиновник во всем проявлял нерешительность, так же как проявил ее и здесь. Расписку он написал после того как распотрошили его портфель с бумагами и необходимым.
Взяв исписанный листок и внимательно прочитав, либо же сделав вид по вполне возможному неумению для этих кругов жизни, Росперо махнул им, проговорив в отношении его.
– Если ты нафинтил, шкуру спущу.
И управляющего финансами повели куда-то, куда только ведшим его было известно. Скорее всего в одну из тех дыр в лачужных бедняцких кварталах, где от обыска запросто можно было утаить хоть коня, обыщи не найдёшь.
У них был заложник! Могли быть и деньги…
Ближе к обеду толпы начали редеть за счет того что женщины стали уводить своих детей, а за ними стали уходить наиболее проголодавшиеся, чаще уводимые ими же, с тем чтобы поевши опять вернуться назад. Поток этот заметно увеличивался со слабенькой струйкой возвращавшихся, с интересом и со смехом. Но основной же массе уходивших надоело подобное времяпрепровождение и они уходили с улиц чтобы не возвращаться, считая что после нагрянут испанцы и прежние места, спокойные утром, станут опасными.
По мере того как горожан становилось все меньше, возрастали и укрупнялись опасные толпы людей, скапливающиеся у церквей, бивших негромко в набат, чем еще больше нагоняя гнетущую обстановку народного недовольства правительством.
Люд же, что усматривал своего будущего повелителя в монсеньоре Спорада, собирался на площади пред его резиденцией – дворцом Циза, восторженно как в прежние времена, когда народ любил своих правителей, кричал многоголосо:
– Да здравствует монсеньор Спорада!