скачать книгу бесплатно
С XIX века и до настоящего времени препятствия на пути к имитации преодолевались национальными государствами различными способами. Теперь мы знаем, что новшества в странах-последователях внедрялись помимо простой мобилизации капитала в возможно большем количестве для применения новейших технологий. Для того чтобы воспроизведение было успешным, требовались также политические, социальные, культурные и, пожалуй, психологические корректировки. Координация этих различных процессов, определяющих любую экономику, является фундаментальной проблемой, которая должна быть решена для того, чтобы капитализм или его альтернативы вообще смогли функционировать. Координация начинается с комбинирования различных факторов производства для создания желательных товаров и услуг; затем начинается более сложный процесс распределения продукции между рассеянными в пространстве и различающимися в потребностях потребителями; кульминацией является решение мучительной проблемы компенсации собственникам различных факторов производства.
Хотя проблемы координации многообразны и сложны, вероятно, их можно успешно анализировать в качестве попыток преодоления различных дилемм, трилемм и других задач, встающих перед экономиками вне зависимости от той степени, в которой они являются капиталистическими, или промышленными, или рыночно ориентированными. Например, современные макроэкономисты в конце XX века выявили теоретическую основу специфической трилеммы, встающей перед участвующими в мировой экономике национальными государствами. Доступ к мировым рынкам капитала требует свободного движения капитала за границу и из-за границы, доступ к мировым товарным рынкам становится больше при фиксированных курсах валют, а поддержание спокойствия во внутренних делах требует независимой денежной политики. К сожалению, все три желательных режима экономической политики не могут поддерживаться одновременно. В конечном итоге от одного из трех желательных режимов приходится отказываться (Obstfeld and Taylor 2004).
Рассмотрение этой конкретной трилеммы предоставляет полезный аналитический инструмент для оценки развития мирового капитализма начиная с середины XIX века. Произошедший ранее этого времени, приблизительно в период между Вестфальским договором 1648 года и Венским договором 1815 года, подъем стран с экономикой торгового капитализма в Западной Европе предоставляет интересный набор экспериментов ведущих держав – Нидерландов, Соединенного Королевства и Франции – в различной степени сосредоточенных на фиксированных обменных курсах (Нидерланды), мобильности капитала (Соединенное Королевство) и независимой денежной политике (Франция) (Neal 2000). Стоит еще раз отметить, что урок долго длившейся конкуренции, прежде всего движимой необходимостью финансирования возраставших военных расходов в последовательных войнах с 1648 до 1815 год, заключался в том, что поддержание мобильности капитала, как установили британцы, было наиболее важным (см.: O’Брайен, глава 12).
Евсей Домар обозначил другую, более фундаментальную, трилемму в своей классической работе, выдвинув гипотезу о трех элементах аграрной структуры, которая предшествовала современной – свободная земля, свободные крестьяне и неработающие землевладельцы, – которые никогда не могли существовать одновременно. Для стабильной сельскохозяйственной экономики как минимум один из этих элементов должен быть удален. Оседлое сельское хозяйство периодически страдало от неожиданных набегов, и фермеры нуждались в военной защите, которая обычно обеспечивалась неработавшими землевладельцами. В этом случае приходилось жертвовать или свободной землей (Западная Европа) или свободой крестьян (Восточная Европа). Домар иллюстрирует свою гипотезу несколькими примерами, почерпнутыми из его глубокой начитанности в российской истории и появлявшейся литературы о прибыльности рабства на американском Юге. Неудача в возобновлении крепостничества в Британии и в Европе к западу от Эльбы после «черной смерти», которая изменила соотношение земли и труда в пользу закабаления, однако, остается вопросом, который Домар охотно передал историкам и политологам. Перссон в главе 9 и Сальвуччи в главе 13 данного тома вносят свой вклад в исследование других проявлений трилеммы Домара.
Для самых ранних периодов, в которые доминировал подъем и в итоге падение империй, интересным является вопрос о том, должны ли были империи, опиравшиеся на сухопутную деятельность, стать командно-управляемыми за счет развития рыночных возможностей, в то время как морские империи были больше подготовлены к диверсификации своих реакций на внешние удары, выходя на новые рынки. Среди возможных примеров – доступ к новым источникам покупки продуктов питания, получение военной поддержки в форме наемных войск или избежание эпидемий путем ограничения доступа к портам. Если сухопутные империи в длительной перспективе были нестабильны по своей природе, то каким образом египетская (Allen 1997) или китайская (Wong 1997) империи, будучи однажды основанными, смогли так долго просуществовать? Каковы были долгосрочные следствия для сельскохозяйственных усовершенствований и подъема капитализма попыток Римской империи расселить профессиональных солдат вдоль все более удаленных границ империи – попыток, более успешно повторенных позднее Австро-Венгерской империей, и даже Шведской империей, в сравнении с обычным привлечением наемных войск в Афинах, потом итальянских городах-государствах и в конечном итоге в Великобритании?
Сэр Джон Хикс в «Теории экономической истории» (Hicks 1969) пытался решить эту проблему, поставив провокативную дилемму. Начиная с предположения о том, что человеческие общества имеют тенденцию организовываться или сверху вниз (командные экономики), или снизу вверх (традиционные экономики), Хикс предположил, что, хотя рыночно ориентированные экономики могут возникать время от времени для обеспечения эффективного распределения ресурсов или товаров, на протяжении большей части истории этот тип экономики не был преобладающим. Сталкиваясь с потрясениями, будь то природные катаклизмы, военные вторжения или чума, общества естественным образом стремились отреагировать на них командной экономикой, чтобы как можно скорее мобилизовать ресурсы для противодействия новой проблеме. Однако те общества, которые были ограждены от потрясений, склонялись к сохранению неограниченного традиционного использования ресурсов вне зависимости от того, было ли их распределение оптимальным для общества в целом или нет. Так как экономики либо сталкивались, либо не сталкивались с потрясениями, они становились или командными, или традиционными. Поэтому рыночная экономика всегда будет в опасности. Ее или столкнут на обочину командующие в экономике силы, или ей останется зачахнуть из-за безразличия общества. «Командный вариант» был первопричиной неудач ранних примеров рыночно ориентированного капитализма в преодолении потрясений. В работах Карла Маркса в разных формулировках говорится о двух разновидностях командной организации, которые должны привести к коллапсу капитализма: внутренние противоречия между экономическими правителями, или революция, ведущая к диктатуре пролетариата. Среди более поздних рассуждений в этом ключе можно назвать работу Раджана и Зингалеса (Rajan and Zingales 2003), в которой утверждается, что укоренившиеся капиталисты могут душить созидательные реакции на потрясения, и работу Раджана (Rajan 2010; Раджан 2013), в которой говорится о том, что укоренившиеся политические руководители в ответ на потрясения могут вести ошибочную политику. «Традиционный вариант» мог бы объяснить общие ошибки примитивных обществ на пути к процветанию, но мог быть и причиной краха развитых экономик либо потому, что капиталисты оказывались не способны к новшествам (Schumpeter 1950; Шумпетер 1995), либо потому, что рабочие оказывались не способны реагировать на новые возможности потребления (Bell 1976).
Хикс предположил, что подъем ориентированных на рынок экономик зависел от независимых городов-государств, которые управлялись властями, приверженными поддержке дальней торговли. География Средиземноморья оказалась особенно благоприятна для поддержания таких экономик, лучшими примерами которых служат Венеция и Генуя. Однако вопрос о том, почему Карфаген, процветавший еще до появления Римской империи центр торгового опыта финикийцев, не смог одолеть Рим, Хикс не рассматривал, за исключением замечания о том, что рыночно ориентированные общества были уязвимы в случае конфликтов с обществами как командными, так и традиционными. Однако в разделе о Китае, написанном Роем Бин Вонгом (глава 6 этого тома), показано, что дилемма Хикса может быть решена бюрократическими элитами и в сухопутных империях, если они смогут эффективно синтезировать эквивалент островной самодостаточной и обороноспособной экономики.
Альтернативное решение дилеммы Хикса заключается в концентрации на важности развития финансового рынка государственного долга. Хикс опирался на аргументы своего друга Т. С. Эштона, объясняя, как Британии удалось избежать и традиционности, и командности, отвечая на вызовы со стороны испанцев, французов и голландцев в XVIII веке. По мнению Эштона (T.S.Ashton 1948), британские процентные ставки, понимаемые как стоимость капитала, постоянно снижались на протяжении XVIII века вслед за падением доходности государственных займов. Проблема, связанная с этим аргументом, заключается в том, что процентные ставки по государственным займам во всей остальной Европе были еще ниже, и задолго до XVIII столетия (глава 10 этого тома). Тем не менее можно привести ряд примеров стран, в которых финансовая революция предшествовала устойчивому расширению экономики (Rousseau 2003). Если правительство имеет возможность быстро привлечь средства, продавая свои облигации потенциально крупной и разнообразной группе богатых инвесторов, оно затем может использовать этот денежный рычаг для приобретения ресурсов, необходимых для борьбы с внешними потрясениями. Соответствующие рынки для необходимого труда, капитала, товаров, или услуг в таком случае будут расширяться и становиться все более способными эффективно реагировать на последующие потрясения. Таким образом, тенденция к установлению командных экономик отклонится от этого направления и перейдет в тенденцию к расширению и углублению рыночных экономик. Этот аргумент служит примером того, насколько важно внимание, уделенное в отдельных главах этого тома адаптивности имеющихся институтов в ответ на внешние потрясения. Появились ли элементы командной экономики? Поддерживались ли они в ущерб рынку ресурсов или конкретных товаров? Если происходила реакция рынка, то как она финансировалась? За счет принудительных займов, принудительной циркуляции валюты или привлечения внешних источников снабжения путем предложения оплаты в суверенных облигациях? Возможно, Маркс был прав, когда указал на создание в Британии после 1688 года истинно национального долга, прямо финансируемого за счет обязательства парламента обслуживать его конкретными налоговыми поступлениями, как на ключевой элемент в подъеме современного капитализма!
Литература
Гребер, Д. (2015). Долг: Первые 5000 лет истории. Москва: Ад Маргинем.
Норт, Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. Москва: Начала.
Норт, Д., Дж. Уоллис, Б. Вайнгаст (2011). Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. Москва: Издательство Института Гайдара.
Раджан, Р. (2013). Линии разлома. Скрытые трещины, все еще угрожающие мировой экономике. Москва: Издательство Института Гайдара.
Шумпетер, Й. (1995). Капитализм, социализм и демократия. Москва: Экономика. Abu-Lughod, J. (1989). Before European Hegemony: The World System A.D. 1250–1350.
New York: Oxford University Press.
Acemoglu, D. and J. Robinson (2012). Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Publishers.
Allen, R. C. (1997). “Agriculture and the Origins of the State in Ancient Egypt,” Explorations in Economic History 34: 135–154.
Appleby, J. (2010). The Relentless Revolution: A History of Capitalism. New York: W. W. Norton.
Ashton, T. S. (1948). The Industrial Revolution, 1760–1830. Oxford University Press.
Aubet, M. E. (2001). The Phoenicians and the West: Politics, Colonies and Trade. Cambridge and New York: Cambridge University Press.
Beaud, M. (2001). A History of Capitalism, 1500–2000. New York: Monthly Review Press.
Bell, D. (1976). The Cultural Contradictions of Capitalism. New York: Basic Books.
Broadberry, S. and K. O’Rourke, eds. (2010). The Cambridge Economic History of Modern Europe, 2 vols. Cambridge University Press.
Cardoso, J. L. and P. Lains, eds. (2010). Payingfor the Liberal State: The Rise of Public Finance in Nineteenth-century Europe. Cambridge University Press.
Coffman, D., A. Leonard, and L. Neal, eds. (2013). Questioning Credible Commitment: Perspectives on the Rise of Financial Capitalism. Cambridge University Press.
Domar, E. (1970). “The Causes of Slavery or Serfdom: A Hypothesis,” Journal of Economic History, 30 (1): 18–32.
Drobak, J. N. and J. V. C. Nye, eds. (1997). The Frontiers of the New Institutional Economics. San Diego: Academic Press.
Findlay, R. and K. H. O’Rourke (2007). Power and Plenty: Trade, War and the World Economy in the Second Millennium. Princeton University Press.
Floud, R. and D. N. McCloskey (1981). The Economic History of Britain. Vol. I: 1700–1870. Cambridge University Press.
Graeber, D. (2011). Debt: The First 5,000 Years. Brooklyn, NY: Melville House Publishing.
Hale, J. R. (2009). Lords of the Sea: The Epic Story of the Athenian Navy and the Birth of Democracy. New York: Viking Press.
Hall, P.A. and D.Soskice, eds. (2001). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. Oxford University Press.
Harris, R. (2009). “The Institutional Dynamics of Early Modern Eurasian Trade: The Corporation and the Commenda,” Journal of Economic Behavior and Organization, 71 (3): 606–622.
Hatton, T. J. and J. G. Williamson (2008). Global Migration and the World Economy: Two Centuries of Policy and Performance. Cambridge, MA: The MIT Press.
Hicks, J. R. (1969). A Theory of Economic History. London: Oxford University Press.
Hutton, J. (1795). Theory of the Earth, with Proofs and Illustrations, 2 vols. Edinburgh: William Creech.
Jones, E. L. (1988). Growth Recurring: Economic Change in World History. Oxford: Clarendon Press.
Jursa, M. (2010). Aspects of the Economic History of Babylonia in the First Millennium BC: Economic Geography, Economic Mentalities, Agriculture, the Use of Money and the Problem of Economic Growth. Munster: Ugarit-Verlag.
Kuznets, S. (1966). Modern Economic Growth: Rate, Structure, and Spread. New Haven: Yale University Press.
Marx, K. (c. 1932). Capital, the Communist Manifesto and Other Writings, ed. Max Wast-man. New York: The Mordern Library.
Morris, I. (2010). Why the West Rules – for Now: The Patterns of History and What They Reveal About the Future. New York: Farrar, Straus and Giroux.
Moscati, S. (2001). The Phoenicians. London and New York: I. B. Tauris.
Neal, L. (1990). The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason. New York: Cambridge University Press.
–-. (2000). “How it All Began: The Monetary and Financial Architecture of Europe from 1648 to 1815,” Financial History Review, 7 (2): 117–140.
North, D. C. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge and New York: Cambridge University Press.
–. (1997). “Theoretical Foundations,” in Drobak and Nye (eds.), p. 6.
–-. (2005). Understanding the Process of Economic Change. Princeton University Press.
North, D. C. and B. Weingast (1989). “Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutional Governing Public Choice in Seventeenth-Century England,” Journal of Economic History, 49 (4): 803–832.
North, D. C., J. Wallis, and B. Weingast (2010). Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge and New York: Cambridge University Press.
O’Brien, P. (1988). “The Political Economy of British Taxation, 1660–1815,” Economic History Review 41: 1-32.
Obstfeld, M. and A. Taylor (2004). Global Capital Markets: Integration, Crisis, and Growth. New York: Cambridge University Press.
Ogilvie, S. (2007). “‘Whatever Is, Is Right’? Economic Institutions in Pre-industrial Europe,” Economic History Review, 60 (4): 649–684.
O’Rourke, K. H. and J. G. Williamson (1999). Globalization and History: The Evolution of a Nineteenth-century Atlantic Economy. Cambridge, MA: The MIT Press.
Parthasarathi, P. (2011). Why Europe Grew Rich and Asia Did Not: Global Economic Divergences, 1600–1850. Cambridge and New York: Cambridge University Press.
Pomeranz, K. (2000). Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton University Press.
Rajan, R. (2010). Fault Lines: How Hidden Fractures Still Threaten the World Economy. Princeton University Press.
Rajan, R. and L.Zingales (2003). Saving Capitalism from the Capitalists: Unleashing the Power of Financial Markets to Create Wealth and Spread Opportunity. Princeton University Press.
Rosenthal, J.-L. and R. B. Wong (2011). Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press.
Rousseau, P. (2003). “Historical Perspectives on Financial Development and Growth,” Federal Reserve Bank of St. Louis Review, 85 (4): 81-105.
Schumpeter, J. A. (1950). Capitalism, Socialism, and Democracy, 3rd edn. London: George Allen and Unwin.
Thompson, E. A. (2011). Trust is the Coin of the Realm: Lessonsfrom the Money Men in Afghanistan. Karachi, New York and Oxford: Oxford University Press.
Williamson, J. G. (2006). Globalization and the Poor Periphery before 1950: The 2004 Ohlin Lectures. Cambridge, MA: The MIT Press.
Wong, R. B. (1997). China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca, NY: Cornell University Press.
2. Вавилон в I тысячелетии до нашей эры – экономический рост в имперский период
Михаэль Юрса
Введение
Благодаря начавшимся в xix веке раскопкам в Ираке, Сирии и Иране явились миру остатки древних цивилизаций Ближнего Востока, процветавших в III, II и I тысячелетиях до н. э. Среди этих находок отдельно стоят письменные источники – свыше 250 000 глиняных табличек с клинописью. Если говорить о древнем мире, то этот корпус в количественном отношении уступает лишь источникам на греческом языке; сохранилось больше текстов на древних ближневосточных шумерском, ассирийском и вавилонском языках, чем на латыни (Streck 2011). Приблизительно 80 % древнего ближневосточного корпуса текстов имеет социально-экономическое содержание, будучи кладезем информации по экономической истории, простирающейся до периода, очень близкого к возникновению первых стратифицированных городских сообществ.
Несмотря на изобилие количественной и качественной текстовой информации, существует очень мало широких исследований древней экономической истории Ближнего Востока, которые опирались бы на теоретические рамки и модели и на правильное понимание первоисточников, в то же время уделяя внимание экономическому развитию во времени и изменениям в экономических показателях[2 - Наибольшее количество данных происходит из южной Месопотамии, т. е. района сегодняшнего расположения Ирака. Мы преимущественно будем заниматься этим регионом, отложив в сторону менее изученное экономическое развитие Древнего Ирана, Сирии и Леванта. Среди всех общих исследований древней истории Ближнего Востока наиболее тщательное описание экономических структур и развития содержится в Postgate (1994) и Liverani (2011). О методологии исследования клинописи см. Van de Mieroop (1999) и Radner and Robson (2011).]. Исследование затрудняется наличием огромного количества филологических сведений, с которыми необходимо совладать для целей обобщения, неравномерным распределением данных (van de Mieroop 1997), а также недостаточным объемом археологических исследований, касающихся общего демографического развития, экономических показателей и уровня жизни[3 - Главным исключением является основополагающее исследование развития моделей расселения в южной Месопотамии: Adams (1981). Обзоры по археологии Ближнего Востока см. в: Matthews 2003 и Wilkinson 2003.].
Среда и «традиционная» парадигма древней месопотамской экономики
Древние месопотамские общества были «сложными крестьянскими обществами»: сильно стратифицированными, воздвигающими города обществами с относительно высокой степенью урбанизации (Bang 2006: 55). Природные условия в значительной степени определили экономическую деятельность (напр., Postgate 1994; Potts 1997; Wilkinson 2003; Wirth 1962). В южной Месопотамии можно выделить четыре главные экологические зоны: центральная аллювиальная долина, иссеченная реками и ирригационными каналами; болотистые дельты рек и другие заболоченные зоны; степь, граничащая с аллювиальным районом (царство пастухов); и города. Главными видами экономической деятельности, связанными с этими зонами, были поливное земледелие, охота и рыболовство, овцеводство, ремесла и другие виды городской, не связанной с сельским хозяйством, деятельности. В более гористой северной Месопотамии рельеф позволял смешивать поливное и дождевое земледелие. Главная зерновая культура, ячмень, на юге дополнялась финиками: южномесопотамское земледелие было построено на двух важнейших культурах, а не на одной. Кунжут был главным источником растительного жира, а ячменное пиво и, позже, «пиво» из сброженных фиников были главными напитками. Важно, что в южной Месопотамии, где возник урбанизм, была нехватка важнейших природных ресурсов, особенно металла, камня и хорошего дерева, и их всегда приходилось покупать в соседнем Иране, Леванте и Анатолии и, через Персидский залив, в Индии и Аравии.
Различные формы социально-экономической организации, принятые обществами, которые процветали в этой среде, часто рассматриваются как варианты одной базовой модели[4 - См.: Gras-lin-Thome (2009: 91-131) и Jursa (2010a: 13–33), где приводится описание этой и аналогичных моделей с дальнейшими ссылками, а также описание других теоретических подходов к экономической истории Ближнего Востока, в том числе отражение дебатов между сторонниками «примитивизма» – «модернизма» и «субстантивизма» – «формализма» в этом направлении исследований древнего мира.]. Следуя терминологии Liverani (2011: 41
44), эта модель основана на противопоставлении «домашнего» и «дворцового» режимов производства. Основой первого является деревня, сельскохозяйственное производство находится точно или приблизительно на уровне натурального хозяйства; производители и землевладельцы – одни и те же лица, преобладает самопотребление, обмен же ограничен, локален и по преимуществу является взаимным; полная экономическая специализация труда в основном отсутствует. Этот сектор экономики подчинен «дворцовому» (или институциональному) сектору, в котором преобладают крупные храмовые и дворцовые хозяйства. Здесь производители находятся в подневольном положении по отношению к собственникам средств производства (особенно земли); внутри институционального хозяйства имеется специализация труда и перераспределение товаров. Основой этого сектора экономики является город, т. е. он тесно связан с процессом урбанизации. Институциональный сектор в своем выживании зависит от (сезонного) труда и излишка, производимого в «домашнем» секторе экономики. Начиная особенно со II тысячелетия и далее, этот излишек централизованно собирается посредством системы сбора дани (см.: Liverani 2011: 52–53; Renger 2002, 2003, 2004; а также, например, Van de Mieroop 1999: 113-14; его подход освещен в Graslin-Thome 2009: 116–118).
Существование других режимов производства допускается сторонниками этой модели. Имеется общее соглашение о том, что во все периоды истории Месопотамии с конца IV тысячелетия до н. э. и далее (Powell 1994) частная собственность на землю (хотя и не обязательно на пахотную землю) признавалась и защищалась законом. Однако существует значительное диахроническое расхождение – и столь же значительное расхождение во взглядах между учеными – в том, какой вес следует присваивать этой и другим основанным на экономических стратегиях натурального хозяйства в сравнении с двумя секторами экономики, институциональным и (основанным на деревне) домашним (и общинным), взаимодействие между которыми служит фундаментом для основополагающей модели месопотамской экономики. Сложные системы бюрократически управляемого перераспределения в рамках крупных институциональных хозяйств, безусловно, имели огромное значение в III тысячелетии. Согласно одним ученым, по сути, все население южной Месопотамии было объединено в такие хозяйства, хотя в более поздние периоды в жизни огромного большинства населения преобладало натуральное производство на мелких участках[5 - Напр., Renger (2005; 2007: 193). См. также: Dahl (2010), где доказывается, что в конце III тысячелетия специализированные ремесленники постоянно находились на государственной службе и не производили товара для рынка. Вслед за влиятельным классицистом Мозесом Финли этот взгляд на месопотамскую экономику был принят за достаточное основание для исключения Месопотамии – как «фундаментально отличной» – из рассмотрения в более широких рамках античной (т. е. грекоримской) экономики (ссылки см. в: Jursa [2010a: 19]).]. Другие не спешат присоединяться к столь широким обобщениям (напр., Liverani 2011: 43; Van de Mieroop 1999: 115) или подчеркивают существование «частного» сектора экономики наряду с «институциональным сектором» также в III тысячелетии до н. э. (напр., Garfinkle 2012: 27), но соглашаются с тем, что на протяжении всех трех тысячелетий письменной древней истории Ближнего Востока преобладание натурального производства и «дворцового» сектора экономики оставило в лучшем случае ограниченное поле для экономических феноменов, которые могут быть классифицированы как «капиталистические» в том смысле, что они зависят – как было определено во введении к настоящему тому – от поддерживаемого государством взаимодействия права частной собственности, контрактных отношений и рынков, управляемых предложением и спросом.
Эта «двухсекторная» парадигма месопотамской экономики была разработана преимущественно на основе данных III тысячелетия до н. э. и лучше всего согласуется с этими данными. Значимость этой модели для более поздних периодов вызывает вопросы – и эти вопросы ставятся. В то время как продолжительное существование и актуальность «домашнего» и «институционального» (или «дворцового», если следовать Ливерани) режимов производства остаются вне сомнений, изменения в их кумулятивном экономическом весе требуют более гибкого применения двухсекторной модели к более поздним периодам месопотамской истории. Самое серьезное основание для сомнений являют собой имеющиеся документальные свидетельства о торговле на дальние расстояния (а также внутренней), которые доказывают существование рыночной и ориентированной на получение прибыли коммерции, поддерживаемой сложными социальными и правовыми институтами[6 - Лучше всего это зафиксировано в источниках, относящихся к первой половине II тысячелетия до н. э., но уже в III тысячелетии до н. э. была хорошо задокументирована частная предпринимательская деятельность, которая велась, в частности, на границах институциональной экономики (напр., Jursa 2002; Garfinkle 2012).], а также относящиеся к I тысячелетию до н. э. свидетельства периода экономического роста, происходившего, кроме прочего, за счет возросшей монетизации и рыночной ориентации экономического обмена. Эти феномены будут разбираться в оставшейся части данной главы.
Рынки, торговля на дальние расстояния и коммерция в древности на Ближнем Востоке: аспекты капитализма
Общества в Месопотамии могли получать важные ресурсы, такие как металл, из соседних регионов путем применения насилия – устраивая вооруженные набеги, обложив их данью или путем институционального обмена дарами с иностранными правителями (напр., Veenhof 2010: 40–41). Чаще всего, однако, такие товары приобретались через торговлю. Лучшие тому свидетельства относятся к первой половине II тысячелетия. В особенности данные из северной Месопотамии, т. е. Ассирии, относящиеся приблизительно к 1850 году до н. э., документируют ориентированную на получение прибыли коммерцию в области текстиля, а также цветных и ценных металлов, которая может быть классифицирована как «капитализм» в соответствии с определениями, приведенными во введении. Караванная торговля в древней Ассирии документирована корпусом из 25000 клинописных таблиц (напр., Dercksen 2004; Veenhof 2008, 2010). Приведем здесь ее основную структуру. Центром ассирийской торговли был город Ассур, расположенный на реке Тигр. Ассирийские и иностранные купцы ввозили в Ассур ткани и медь (с юга), олово и лазурит из Ирана; кочевники привозили из городских окрестностей шерсть, из которой в Ассу-ре ткали ткани в домашних мастерских, которыми часто управляли женщины (как правило, это были жены купцов). Ассирийские торговцы платили за эти товары серебром. Это серебро (и золото) зарабатывалось за счет экспорта этих товаров в Анатолию.
Права царя Ассура в отношении этого ключевого аспекта экономики города были ограниченны. Главная административная власть принадлежала городской ассамблее, коллективному органу, состоявшему из представителей городских элитных (купеческих) семей и управлявшему также муниципалитетом, который был экономическим центром города. Притом что город, представленный муниципалитетом, имел монополию на некоторые товары (метеоритное железо и лазурит), его основная функция в экономике заключалась в гарантии контрактов, в определении правовых рамок для всей торговли, что включало в себя гарантию стабильности системы мер и весов и чистоты ценных металлов в торговом обороте, а также в установлении дипломатических отношений с другими региональными центрами, от которых зависела ассирийская караванная торговля. Город также принимал меры для ограничения конкуренции для своих купцов со стороны торговцев из других городов (Veenhof 2010: 51–52). Двусторонние договоры гарантировали ассирийским купцам право проживания в иностранных городах, в том числе право основывать торговые колонии, экстерриториальные права, неприкосновенность и защиты от разбоя (Eidem 1991: 189). Муниципалитет также собирал налоги на товары в торговом обороте. Город делегировал определенную часть своих полномочий администрациям нескольких «колоний», основанных ассирийскими купцами в торговых кварталах городов Анатолии; в своих отношениях с анатолийцами ассирийские торговцы могли рассчитывать на поддержку местных представителей своего города.
Институты фактически существовавшей торговли обильно документированы. Торговые фирмы обычно были семейными, но караваны часто финансировались за счет «акционерных фондов» (naruqqum, на ассирийском языке «мешок денег» [Veenhof 2010: 55]). Примерно до дюжины инвесторов – члены семьи и деловые партнеры купца, но также и просто богатые граждане Ассура – собирали ресурсы, учитываемые по золотому стандарту, в единый фонд для финансирования путешествия купца. Такие инвестиции обычно делались на десять лет с расчетом на удвоение вложенных средств плюс дополнительная прибыль. Часто выдавались и получались кредиты; на долги начислялись проценты, иногда также сложные проценты. Долговые расписки могли передаваться; это были оборотные документы, аналогичные средневековым векселям. Купцы были в курсе ценовых колебаний и рыночных механизмов и старались извлечь из них выгоду, когда только возможно. Ими двигало стремление к престижу, что нашло свое отражение в их больших домах, обнаруженных при раскопках, и также к прибыли, как было сказано в одном предостережении, адресованном не в меру старательному торговцу: «ты любишь деньги, но ненавидишь свою жизнь».
Эти ассирийские купцы представляют собой лишь самый известный случай месопотамских торговцев на дальние расстояния, работавших в таких условиях, которые, несмотря на все участие государства – часто экспортные товары были излишками царских или храмовых хозяйств, и в I тысячелетии торговцы на дальние расстояния часто бывали царскими купцами – имели все признаки рыночной и ориентированной на получение прибыли торговли[7 - О периоде конца III тысячелетия до н. э. см.: van Driel (2002) and Garfinkle (2012), о южной Месопотамии (Вавилоне) во втором тысячелетии до н. э. см.: Stol (2004: 868-99), о I тысячелетии до н. э. см.: Gras-lin-Thome (2009).]. Даже когда купцы действовали в интересах государства, они лично несли на себе риск за свои действия и следовали различным стратегиям его минимизации (Graslin-Thome 2009: 381–428; Jursa 2002). Таким образом, рыночный обмен преобладал в мире торговли, особенно торговли на дальние расстояния, на протяжении древней истории Ближнего Востока. Этот сектор экономики был сферой предпринимательской деятельности, которую можно эффективно проанализировать с помощью – например – понятий неоклассической теории. Тем не менее можно утверждать, в соответствии с «двухсекторной моделью», что пример древней Ассирии и сфера торговли (на дальние расстояния) в целом не характерны для экономических структур, доминировавших в истории большей части древнего Ближнего Востока, и для жизни, которую вело подавляющее большинство его населения. Как отмечает один из самых горячих защитников роли частного предпринимательства в Месопотамии III тысячелетия до н. э., очевидно, что «люди древнего мира часто руководствовались в своих действиях мотивом получения прибыли и <…> направленные на экономию решения принимались в древности», но притом, что «значительный сегмент городского населения <…> свободно мог заниматься предпринимательской деятельностью», «наибольшая часть населения <…> была абсолютно зависимой от институтов, контролировавших труд» (Garfinkle 2012: 153). Только в случае I тысячелетия до н. э. и, в частности, южной Месопотамии в конце VII, в VI и в начале V веков до н. э. (об этом периоде говорят как о «долгом шестом веке») можно доказать, что произошел общий переход экономики к операциям рыночного характера. Результатом этого перехода стал интенсивный экономический рост, совпавший с экстенсивным экономическим ростом – возможный случай «мальтузианской сингулярности»[8 - См.: Goldstone (2002) и Введение, с. 6.]. На протяжении оставшейся части данной главы будут обсуждаться соответствующие исторические свидетельства.
Экономический рост в Вавилоне в I тысячелетии до нашей эры
Основная экологическая и технологическая структура экономической жизни Вавилона в I тысячелетии до н. э., и в том числе в «долгом шестом веке», которому будет в основном уделено внимание на этих страницах, существенно не отличалась от структуры более ранних периодов: Вавилон все еще был преимущественно аграрным обществом, зависевшим от поливного земледелия, сконцентрированного на двух главных культурах: ячмене и более трудоемком, но и более продуктивном выращивании фиников. Овцеводство было третьим основным видом сельскохозяйственной деятельности.
Внутри этих рамок определенный набор взаимозависимых экологических, демографических и политических факторов вызвал структурные экономические изменения. К VIII веку до н. э. климатическая аномалия, в значительной мере способствовавшая кризису ближневосточного мира примерно на рубеже тысячелетий, прекратилась: климат стал более влажным, речная система в аллювиальной долине Месопотамии стабилизировалась, и условия для сельскохозяйственного производства в южной Месопотамии заметно улучшились. Численность населения увеличилась, и началась фаза роста урбанизации (Adams 1981). В политическом отношении подъем Нововавилонской империи в конце VII века положил конец продолжительному периоду волнений и войн. Будучи центром империи, простиравшейся от Леванта до подножий Иранского нагорья, Вавилон мог пожинать плоды как мира, так и господствующего имперского положения.
Совместное действие этих факторов спровоцировало расширение экономики и далеко идущие изменения[9 - Следующий аргумент основан на моей работе (Jursa 2010a), где можно найти все необходимые ссылки на документы. Приведенные здесь ссылки выборочны.]. Этот процесс можно подробно проследить благодаря огромному количеству качественных и не столь обильных, но все же очень многочисленных количественных данных. Мы сосредоточимся здесь на «долгом шестом веке», начавшемся с подъема Вавилона в конце VII века и окончившемся в 484 до н. э., когда вавилонские восстания против Ксеркса и персидских репрессий вызвали существенные сбои в социально-экономической жизни страны. Более 20000 клинописных табличек документируют этот период (Jursa 2005); значительно большее их число остаются неопубликованными. Результат этой экономической трансформации в период длиной 130 лет («долгий шестой век»), последовавший за падением Ассирии (612 год до н. э.) и подъемом Вавилона, можно обрисовать следующим образом. Сельскохозяйственное производство в целом выросло и имело четкую рыночную направленность. Значительная (хотя и не поддающаяся количественной оценке) часть городского населения имела профессии, не связанные с сельским хозяйством; наблюдалась высокая степень специализации труда. Большая часть городской и сельской рабочей силы состояла, впервые за всю историю Месопотамии, не из подневольных, а из свободных наемных работников, которые получали рыночную плату в серебряных деньгах. Экономика была монетизирована больше, чем когда бы то ни было – серебро не только служило средством расчетов в крупных сделках, но и работало в повседневных расчетах. Мало кто среди городского населения мог полностью оставаться в стороне от монетарной экономики. Модели потребления говорят о существенно более высоком уровне благосостояния, чем в более ранние периоды вавилонской истории.
Взаимосвязь этих феноменов, которая будет более подробно описана ниже, может быть установлена через «модель коммерциализации» в духе Смита (см., напр., Hatcher and Bailey 2001: 121–173 и Millett 2001; Jursa 2010a: 783–800 о применении модели к настоящему времени). Демографические изменения – один важный стимул для сельскохозяйственного и коммерческого развития и технологического прогресса, содействие государства – другой. Благодаря прибыльности контролируемых государством инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру и в целом щедрым государственным расходам[10 - Наемный труд был широко доступен, как и входящий капитал в форме трофеев и дани, поступавших с периферии Вавилонской империи.], росту численности населения и сопутствующему процессу урбанизации был запущен (и, в свою очередь, поддерживался им) цикл экономического развития с позитивной обратной связью. Это привело к увеличению спроса и росту производства – как совокупного, так и на душу населения. Урбанизация позволила повысить степень разделения труда и экономической специализации, что вело к повышению производительности. Будучи административными, религиозными и экономическими центрами, города были очагами высокого потребления и зависели от растущего пула несельскохозяйственной рабочей силы. Открывая рыночные возможности, они стимулировали рост объема излишков сельскохозяйственного производства. Полученный в результате небольшой экономический рост не только отменил (на время) мальтузианскую угрозу, сопутствующую демографическому росту, но и позволил заметно (и измеримо) повысить общий жизненный уровень по сравнению с более ранними (и более поздними) периодами. Рассмотрим кратко некоторые источники, подтверждающие эту модель[11 - Отметим, что в структурном отношении силы, определившие экономическое развитие в период «долгого шестого века» и позволившие южной Месопотамии вступить в фазу исключительного благосостояния, очень близки к тем силам, которые вызвали другой период интенсивного роста и экономического расцвета в том же регионе в ранний исламский период (Pamuk and Shatzmiller 2014; Pamuk (глава 8 настоящего тома)).].
Демографический рост в Вавилоне с VII века и далее лучше всего просматривается в результатах археологических исследований больших территорий. Согласно Adams (1981: 178), начавшийся в этот период долгосрочный демографический рост привел к пятикратному (или более того) увеличению численности населения в регионе в течение пяти-семи сотен лет. Другие оценки более консервативны (Brinkman 1984), однако точно установлено, что в рассматриваемый период в Вавилоне жило значительно больше людей, чем в предыдущие века. Люди также жили в более крупных поселениях: городские поселения непропорционально выросли в результате «довольно внезапной, вероятно направляемой государством, политики формирования поселений» (Adams 1981: 178).
Аграрная база экономики пережила глубокую структурную трансформацию (Jursa 2010a: 316–468). Благодаря проектам строительства каналов и спонсируемым государством схемам восстановления почвы площадь культивируемых земель увеличилась. Сельскохозяйственное производство стало также более интенсивным в качественном отношении. В орошаемом земледелии были повышены посевные нормы и уменьшено пространство между бороздами по сравнению со стандартами II и III тысячелетий до н. э. Благодаря произошедшему в результате увеличению вложений труда и ресурсов вавилонское зерновое земледелие в VI веке до н. э. производило в среднем на 25 % больше дохода, чем в предыдущие периоды. Кроме того, очень многие землевладельцы в этот период предпочитали выращивание фиников поливному земледелию и обращали поля в пальмовые сады. Мир и спонсируемые государством усовершенствования ирригационной системы способствовали этому охватившему все общество тренду, направленному на долгосрочные инвестиции в сельское хозяйство. Для этого процесса существуют обильные документальные свидетельства в текстовой форме. Приведу лишь один пример: сельскохозяйственную трансформацию региона вокруг города Ниппур в центральном Вавилоне можно проследить в письменных источниках за период в четыре столетия (Jursa 2010a: 405–418). Ниппур, в конце VIII века представлявший собой регион культивации зерновых культур, в VI веке пережил определенное развитие[12 - Которое было сравнительно медленным и поздним по сравнению с развитием северного и западного Вавилона, особенно вокруг города Сиппар и в окрестностях столицы, города Вавилон.] и изменился, к V столетию перейдя на характерный для этого периода более интенсивный режим двух культур. Важно, что сбор фиников не только давал большие урожаи на единицу площади по сравнению с орошаемым земледелием, но и был более производителен по количеству вложенного труда (на 10-100 % (Jursa 2010a: 51–52)). Преобладание садоводства в сельскохозяйственной системе данного периода является ключевым фактором для всей экономической структуры: оно вызвало охвативший все общество рост доступного сельскохозяйственного излишка и привело к увеличению производительности на душу населения сельскохозяйственного труда и, следовательно, крупнейшего сектора экономики.
Сельскохозяйственное производство диверсифицировалось под влиянием рынков (в особенности городских). В пригородах распространилось производство сельскохозяйственной продукции на продажу. Два примера служат иллюстрацией имеющихся документов. В одном архиве табличек содержатся документы, относящиеся к выращиванию на продажу лука, что прямо стимулировалось рынками Вавилона и предпринимателями, которые специализировались на продаже этого нишевого продукта: фермеры выращивали большие объемы лука, имея договорные обязательства перед посредниками, которые занимались продажей их продукции (Jursa 2010a: 216-18; Wunsch 1993, 2010). Один храмовый архив показывает, что экономическое существование крупного институционального хозяйства, которое, согласно традиционному пониманию «дворцовой экономики», должно было быть по сути своей самодостаточным, на самом деле было бы невозможно без рынка – этот храм продавал до половины своего сельскохозяйственного дохода на рынке за серебро – деньги, которые расходовались главным образом на оплату наемного труда и покупку животных, особенно овец (Jursa 2010a: 572–576). Такие феномены, как эти, не вписываются в изложенное выше традиционное представление об экономике Месопотамии.
В более ранние периоды истории Месопотамии неотчеканенное серебро служило в качестве валюты счетов и стандарта ценности, а также высокоценных денег, которые физически переходили из рук в руки только в обмен на дорогие товары (см.: Graslin-Thome 2009: 238–254 и Jursa 2010a: 469–474). Эта роль серебра изменилась в ходе первых веков I тысячелетия до н. э. В VIII веке серебро использовалось все еще в соответствии с относительно «традиционной» схемой использования денег – серебро в основном использовалось в сделках с высокой стоимостью между профессиональными торговцами и богатыми клиентами. К VI веку эта ситуация изменилась, и серебряные деньги перестали быть непрактичными дорогими деньгами, какими являлись до этого. Многие виды сделок практически всегда осуществлялись с помощью денег, при этом не было таких сделок, в которых деньги были неприменимы. В городском контексте практически все товары и услуги были доступны при оплате серебром, от найма специализированной и неспециализированной рабочей силы до покупки продуктов. Сельские жители зарабатывали деньги в основном в качестве наемных работников в городе и в местах ведения крупного строительства в сельской местности, а также путем продажи выращенных для этой цели сельскохозяйственных культур на городских рынках.
Важность серебра отражена также в терминологии, которая впервые различает качество и степень чистоты серебра, за что в итоге начиная приблизительно с 545 года до н. э., государство начало брать на себя ответственность. Монеты должны были быть в обращении по крайней мере в период Ахеменидов, если не раньше, но вавилонская терминология была консервативной и продолжала игнорировать их существование. Все формы серебра, отчеканенного или нет, взвешивались вплоть до периода эллинизма, так что их стоимость зависела от их собственной ценности. Распространение монетарной экономики вызвало развитие новых форм контрактов, в том числе инновационные виды предприятий на основе делового партнерства. Существовали двусторонние (или многосторонние партнерства) в дополнение к товариществам коммандитного типа, состоявших из одного (или более) инвесторов и одного (или более) агентов. Здесь вавилонское право достигло значительной степени абстракции. Компания имела собственное юридическое лицо; ее активы рассматривались отдельно от активов инвесторов (Jursa 2010b). Существовали правовые и институциональные требования для широкого использования производственного кредита, хотя практика банковских вкладов развилась в Вавилоне лишь в конце V – начале IV столетия. Эти мероприятия организовывались с различными целями: содержание таверны и пивоварение, ремесленное производство, небольшие сельскохозяйственные предприятия, региональная и дальняя торговля. Однако деловое партнерство преимущественно было способом финансирования небольших предприятий. Инвесторов, как правило, было двое или трое, а вложенные суммы оставались относительно скромными. В большинстве случаев они представляли стоимость одного или нескольких ослов, или одного или нескольких рабов, редко – стоимость дома. Финансовые возможности отдельных деловых компаний не превосходили возможностей богатых частных домохозяйств и даже не приближались к возможностям институциональных хозяйств.
Серебро обращалось на рынке. Для Вавилона рассматриваемого периода работу товарных рынков можно наблюдать с конца VII века и далее на основе качественных и весьма богатых количественных данных; для более поздних веков I тысячелетия имеется чрезвычайно богатая коллекция данных в «Астрономических дневниках» – текстах, в которых собраны серии астрономических наблюдений, а также данные о ценах и прочих «земных» явлениях (см., напр., Pirngruber 2012). Цены были явно подвержены сезонным колебаниям и законам спроса и предложения. Статистическое доказательство убедительно: цены колебались непредсказуемо, не могли быть предугаданы потребителями и были тесно связаны через замещение и взаимодополняемость (Pirngruber 2012, Temin 2002, van Leeuwen and Pirngruber 2011). Транспортные издержки и, следовательно, операционные издержки в целом, были низкими по сравнению с другими древними цивилизациями благодаря повсеместному присутствию водных путей сообщения.
Тем не менее, пожалуй, не следует переоценивать эффективность вавилонского рынка. Как и в случае Египта в поздней Античности, для которого выдвигался аналогичный аргумент (Rathbone 1997), это были рынки со «сравнительно» хорошей динамикой, «сравнительно» интегрированные рынки: «крах» был обычным явлением[13 - Несколько наиболее явных упоминаний (физических) рынков фактически указывают на то, что ничего нельзя было купить или продать (Jursa [2010a: 642] – отметим, что эти утверждения содержатся в письмах с докладами о чрезвычайных, а не обычных, обстоятельствах). О динамике вавилонских товарных рынков рассказывается, в частности, в Pirngruber (2012).]. Возможно, к этим вавилонским рынкам может оказаться применимой концепция «базарной экономики» Бэнга, разработанная им для греко-римского мира на основе сравнительных данных (Bang 2006, 2008): «стабильная и сложная деловая среда, характеризующаяся неопределенностью, непредсказуемостью и локальной сегментацией рынков» (Bang 2006: 79). Такое наложение стабильной институциональной основы для коммерции и нестабильности, возникающей в результате действия случайных внешних факторов, безусловно полезно и применимо к вавилонским данным, однако не столь очевидно, что мы можем увидеть здесь фундаментальное качественное различие, а не плавные различия, которые отделяли древние рынки от, скажем, аналогичных институтов в Европе Нового времени.
Социальные структуры формировали развитие факторных рынков. Социально-экономическая среда была особенно благоприятна для развития рынка труда. В этот период происходил демографический рост, поэтому рабочая сила была доступна. Тем не менее у «дворцового» сектора экономики, храмовых хозяйств и приближенных к царскому двору не было в распоряжении запаса зависимых работников, которых было бы достаточно для огромных государственных инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру и амбициозные проекты государственного строительства. Существенный сегмент населения не был институционально связан и свободно мог искать работу; и даже те, кто находился в зависимости от институтов, имел определенную степень свободы в том, чтобы независимо работать по найму, как, например, квалифицированные рабы в частной собственности (Dandamaev 1984). Значительная часть рабочей силы нанималась по контрактам, основанным на договоренностях между двумя сторонами, которые в принципе заключали контракт по своей собственной свободной воле. Размер оплаты труда служил предметом переговоров между сторонами и зависел от спроса и предложения: во время сбора урожая, например, строители могли извлечь выгоду из нехватки рабочей силы, требуя грабительски высокой платы. Историческая динамика зарплат следовала динамике цен на сырье (Jursa 2010a: 673–681).
Массовый наем рабочей силы хорошо отражен в документах храмовых архивов (Beaulieu 2005; Jursa 2010a: 661–681). Для государственных строительных проектов наемный труд был столь же важен, или даже еще более важен, чем принудительный труд. Городское ремесленное производство зависело от монетизированного обмена и от доступности наемной рабочей силы; это также вело к ремесленной специализации и к появлению новых ремесел. Лучше всего в этом смысле документировано кузнечное дело (Payne in Jursa 2010a: 688–694), пекарство (Hackl in Jursa 2010: 708) и прачечное дело – сегмент экономики, где женщины также выходили на рынок (Waerzeggers 2006). Значительная, если не наибольшая, часть находившейся в частной собственности земли сдавалась свободным арендаторам или рабам на аналогичных условиях. В иных случаях рабы фигурируют в области частного земледелия, выполняя надзорные, управляющие функции; среди обычной рабочей силы они появлялись лишь изредка (Dandamaev 1984: 252–278; Jursa 2010a: 234–235). Наконец, государственная система принудительного труда и военной службы опиралась на доступность работников и военных, которых собственники земель, обремененных налоговыми и служебными обязательствами, могли нанять в качестве замены для себя; такая замена хорошо оплачивалась наличными деньгами (Jursa 2011; van Driel 2002).
Можно выделить три основных типа землевладения: институциональные (царские и храмовые) владения; земля, принадлежавшая частным лицам; и владения, жалованные государством общинам в обмен на военную службу и налоги (Jursa 2010a: 171–205, 316–468; van Driel 2002). Институциональные владения – обширные, но часто с дефицитом рабочей силы, возделывались с помощью наемных работников и свободных (или, реже, находящихся в рабстве) арендаторов; от имени царя или храмов они часто управлялись частными исполнителями, которые вносили элемент предпринимательства в управление государственными землями. Полученные в дар царские земли возделывались получателями этих земель или свободными арендаторами. Многое известно о земле в частной собственности – самом инновационном секторе вавилонского землевладения в этот период. Выращивание фиников частными лицами на небольших частных участках было в VI веке самым интенсивным и самым производительным видом сельского хозяйства, который стал предшественником изменений в аграрной сфере (Jursa 2010a: 760). Доступ к аренде земли отчасти регулировался личными отношениями, порой весьма длительными, напоминающими патрон-клиентские отношения, однако существует достаточно свидетельств, указывающих на заключение краткосрочных договоров аренды и быструю смену арендаторов, что говорит о том, что как арендаторы, которые обычно были свободными людьми, так и землевладельцы проявляли достаточную гибкость. Был возможен широкий диапазон экономических отношений между арендаторами и арендодателями, что отражает взаимодействие экономических и социальных сил на «рынке аренды». В целом контрактное право и обычаи создали стабильные и предсказуемые институциональные рамки, и, кроме институциональной сферы и ее частичной опоры на труд зависимых людей, в источниках содержится мало информации об использовании ограничений и применении власти со стороны землевладельцев.
Права собственности были обычно хорошо определены и хорошо защищены; институциональные права (или права государства) на землю пересекались с правами частной собственности лишь в нескольких очевидных случаях. Земля, возделанная посредством государственного вмешательства, облагалась определенного рода налогами и трудовой повинностью, а храмы могли наложить на определенные владения рудиментарное требование десятины. Ни в том ни в другом случае, однако, не было запрета на отчуждение такой земли частными собственниками. Фактически только царская земля, дарованная военным, не могла продаваться (но могла закладываться, сдаваться в аренду и переходить по наследству); во всех остальных случаях не было абсолютно никаких юридических запретов на покупку и продажу земли. В действительности царская и храмовая земля отчуждалась очень редко и только в чрезвычайных обстоятельствах; однако смена собственников земли, находившейся в частной собственности, очень хорошо отражена в документах. Можно обоснованно говорить о земельном рынке: права собственности гарантировались законом, а свойства и качества земли были решающими факторами в определении цены. Тем не менее встроенность этого рынка в социум определяла рамки, в которых он функционировал; существовали ментальные установки, предписывавшие всеми силами избегать продажи земли, поэтому большинство сделок были вынужденными; и даже при этом землю предпочитали продавать равным по социальному положению. Из-за этих социальных ограничений доступ к культивируемой земле путем покупки был затруднен для людей со стороны. Когда такие сделки заключались, как правило, следует предполагать, что они совершались в условиях существенного дисбаланса между влиятельностью и экономическими ресурсами «внешнего» покупателя и продавца.
Если сосредоточиться на данных о производстве, что и было сделано на предыдущих страницах, превосходная работа вавилонской экономики в ходе «долгого шестого века» (по стандартам данного региона в древности) очевидна; ее рост был как интенсивным, так и экстенсивным. Рост производительности труда на душу населения наиболее очевидным образом следует из общего перехода в сельском хозяйстве от выращивания зерновых к садоводству. Эта характеристика экономики может выделиться еще рельефнее, сконцентрироваться на потреблении и уровне жизни (Jursa 2010a: 804–816). О вопросах методологии см., например, Morris (2004, 2005) и Scheidel (2010). В отсутствие надежных и подробных археологических исследований, касающихся тех данных, по которым можно судить об уровне жизни (телосложение, питание, смертность и ожидаемая продолжительность жизни, болезни, жилье), следует использовать текстовые данные. Оплата труда в пшенице, т. е. то количество пшеницы, которое можно было купить на среднюю дневную оплату труда неквалифицированного свободного рабочего, представляет собой грубый, но эффективный индикатор реального дохода. В большинстве древних и средневековых обществ преобладает дневная плата в размере 3,5–6,5 литров пшеницы (Scheidel 2010), однако вавилонцы в «долгом шестом веке» зарабатывали 9,6-14,4 литров, существенно больше, чем их месопотамские предшественники в конце III – начале II тысячелетия до н. э. (4,8–8 литров). Это серьезный показатель необыкновенно высокого уровня благосостояния на протяжении значительной части «долгого шестого века». Сравнение документов о приданом и наследстве времен Старого (ок. 2000–1600 годов до н. э.) и Нового Вавилона, в которых даются подробные списки предметов домашнего обихода и материальных ценностей в целом, указывает в том же направлении: городские хозяйства VI века до н. э. владели значительно более широким рядом предметов домашнего обихода, чем их социальные аналоги XVI и XVII веков, а приданое и наследство было значительно богаче (Jursa 2010: 806–811). Эти данные подтверждают обобщенные выше результаты производственно ориентированного исследования; они дают нам связную картину периода сравнительного процветания, который наступил благодаря экономическому росту вследствие повышения производительности сельского хозяйства, стимулам растущего городского населения и культуре сравнительно свободного экономического обмена при низких транзакционных издержках. На протяжении значительной части «долгого шестого века» экономика также выиграла от потоков богатства, поступавших благодаря имперскому доминированию на существенной территории Ближнего Востока.
Вклад государства в создание и поддержание этой динамичной экономики был, вероятно, решающим. Нововавилонскому царству, а позже Персидской империи в основном удалось поддерживать мир на своей территории, что было решающей предпосылкой для экономического развития в «долгом шестом веке». Во-вторых, финансируемые государством крупномасштабные строительные проекты, направленные на культивацию и мелиорацию земель, частично трансформировали сельский пейзаж. Схемы, по которым раздавались наделы царской земли в VII и начале VI века до н. э., дали первоначальный импульс культивации бесплодной или недостаточно используемой земли вокруг городов после десятилетий войн и волнений. Корона сформировала институциональный, административный и технический фундамент сельского хозяйства Нового Вавилона. Она продвигала коммерческое развитие, способствуя предпринимательской деятельности на границе между институциональной и частной экономикой. Она также вмешивалась в денежную систему, вводя различные способы защиты качества серебра (и пытаясь установить фиксированные процентные ставки). После инвестиций в аграрную инфраструктуру наиболее важным вкладом нововавилонских царей в расширение экономики в период их правления была их дорогостоящая строительная деятельность. Огромные новые храмы, дворцы, городские стены и прочие оборонительные сооружения в стране финансировались в значительной степени за счет дани и трофеев из Ассирии, Сирии и Леванта. Благодаря этим строительным предприятиям в денежное обращение поступали большие средства, которые временно позволили множеству неквалифицированных городских работников существовать главным образом на заработанные деньги, поскольку они могли найти себе работу на протяжении большей части года. Имперское доминирующее положение, таким образом, лежит в корне инфляционного процесса, в результате которого серебро упало в цене примерно на треть по сравнению со II тысячелетием до н. э., впервые в истории Месопотамии позволив серебру функционировать в качестве денег на все случаи жизни. Более того, требуемые государством (денежные) налоги и военная служба способствовали росту монетизации экономического обмена; желая того или нет, налогоплательщики были вынуждены вступить в монетарную экономику.
В заключение скажем, что та картина, которая возникает из чтения предложенных здесь исторических свидетельств, представляет собой некоторый ограниченный вариант истории успеха по Смиту, как иногда бывает и в случае с другими экономиками прошлого. Данный случай интересен потому, что он имел место в столь ранний период, а также благодаря своим частным особенностям, комбинации демографических и климатических факторов longue durеe (время большой длительности) с определенными, имеющими значительно более временный характер, элементами l'histoire conjoncturelle (циклическая история и история событий), если воспользоваться терминологией Броделя. В частности, продвижение аграрного развития и монетизации обмена, которое привело к экономическому росту и повышению благосостояния, произошло благодаря доминирующей имперской позиции. Соответственно, политические же изменения как косвенный результат завоевания Вавилона персами (539 год до н. э.) стали причиной завершения столь благополучного VI века; новый правящий класс поставил процветание страны в такие рамки, которые в конечном итоге подорвали основу этого процветания.
В конце V века и позже, после неудачного восстания против персидского господства, благоприятное положение традиционных городских вавилонских элит, которые были главными действующими факторами экономического роста в предшествующий период, пошатнулось. Государственная политика больше не служила их экономическим интересам, как было во времена нововавилонского царства и, благодаря институциональной инерции, в первые десятилетия персидского правления. Расширение крупного землевладения среди персидской знати и вавилонских сторонников персидского правления внесло в социально-экономическую систему Вавилона класс агентов, благосостояние которых зависело от использования ими политической власти, а не от коммерции и сельскохозяйственного бизнеса, основанных на стабильной правовой системе и общем признании прав собственности. У новой элиты было больше власти для принуждения рабочей силы, чем у высших городских классов в Вавилоне VI века, и, возможно, имелась тенденция к извлечению из провинции как можно большего объема ресурсов. Уровень оплаты труда упал, и, если доступные нам схематичные данные прочтены верно, уровень благосостояния начал стагнировать, если не снижаться. В перспективе longue durеe процесс изменения и расширения аграрной сферы, начатый в «долгом шестом веке», продолжился в последующие века и заложил основу для исключительного процветания Ирака в начале исламского периода. Развитие, однако, не было линейным. Исключительный экономический рост в VI веке был создан в результате счастливой комбинации долгосрочных фоновых экономических и климатических условий и значительно более краткосрочных политических факторов. С исчезновением последних эта недолговечная мальтузианская сингулярность завершилась.
Литература