Иной фронт

Клим Винокуров

Иной фронт

Глава 1

Глава 8. Командировка. Халхин-Гол

К концу мая 1939 года ситуация на границе с Маньчжоу-Го стала напоминать гнойник, готовый прорваться. Японские части, нарушив границу, закрепились на восточном берегу Халхин-Гола. Первые попытки советско-монгольских войск выбить их были плохо скоординированы, дорого стоили и закончились ничем. Японская авиация захватила господство в воздухе, их артиллерия била точно, а пехота, не считаясь с потерями, лезла в штыковые атаки с фанатичным упорством. Красная Армия столкнулась с противником, чья тактика и мотивация были ей в новинку. Не хватало разведданных, не хватало понимания логики врага. Фронт застыл в хрупком, кровавом равновесии.

Именно в этот момент, в последних числах мая, в штаб 1-й армейской группы, размещавшийся в районе Тамцак-Булака, прибыл капитан Севастьян Поляшенко. Его командировка числилась как «академическая практика» – три месяца стажировки в разведотделе для слушателей спецфакультета. На бумаге всё выглядело гладко: перспективный японист отправлен на передовую для «применения знаний на практике». В реальности его спускали в самое пекло, где теория Конрада должна была пройти проверку на разрыв между жизнью и смертью.

***

Штаб армейской группы располагался не в палатках, а в низких, вкопанных в землю бревенчатых блиндажах, замаскированных выгоревшим бурьяном и маскировочными сетями. С воздуха это должно было выглядеть как ещё один безликий бугор монгольской степи. С земли же это был разворошенный муравейник, где царила не суета, а сжатая, молчаливая энергия. Курьеры на взмыленных лошадях, связисты с катушками, офицеры с потными от жары лицами – все двигались с точностью шахматных фигур, не тратя движений.

Севастьяна провели в самый крупный блиндаж – низкое, пропахшее табаком и канифолью от раций помещение. Воздух гудел от сдержанных голосов и треска «морзянки» из-за перегородки. За столом сидели трое. Двое – коренастые майоры с обветренными лицами полевиков. Третий – подполковник из разведотдела, сухой, с внимательными, уставшими глазами, в которых замерла постоянная оценка.

– Капитан Поляшенко, – представил его адъютант. – Слушатель академии, командирован в разведотдел.

Подполковник – его звали Волынцев – кивнул, взгляд скользнул по новенькому, еще не потёртому полевому кителю, задержался на нашивках. Взгляд был вежливо-отстранённым. «Ещё один учёный голубь, – читалось в нём ясно. – Прислали мешаться под ногами».

– Садитесь, капитан. Ситуация вкратце… – Волынцев начал без преамбул, тыкая карандашом в разложенную карту. Голос был ровным, без эмоций: наши части, их части, линия соприкосновения, последние стычки. Один из майоров, с нашивкой артиллериста, хмуро дополнял: «Здесь вчера отбили три атаки. Без поддержки, японская авиация жала всё светлое время. Наши истребители связаны боем в другом секторе».

– С авиацией проблема, – проворчал второй майор, оперативник. – Координация хромает. Лётчики жалуются: обозначения переднего края не видят, бьют иногда по своим. А японцы юркие, на бреющем работают, поймать сложно.

Волынцев махнул рукой, отсекая жалобы.

– Вопросы технические. Решим. Продолжаем. Капитан, ваша задача – работать с захваченными документами, возможно с пленными. Дать оценку…

Севастьян слушал, автоматически сверяя услышанное с картой. И когда майор-оперативник бросил фразу про «бреющий полёт», в голове щёлкнуло. Рефлекс. Голос прозвучал сам, ровно, без напряжения, перебивая подполковника:

– Простите, товарищ подполковник. Уточню по авиации. Вы сказали – «всё светлое время». Это конкретные «окна»: с восхода до десяти, затем с четырёх до заката? Или сплошное давление? И заход со стороны солнца японцы используют системно, или как получится?

В блиндаже вдруг стало тихо. Даже треск радио за стеной на секунду стих, будто и оператор замер. Трое офицеров уставились на него. Не с враждебностью. С удивлением. Так смотрят на собаку, которая внезапно заговорила человеческим голосом на узкопрофессиональном жаргоне.

Майор-артиллерист перевёл взгляд на Волынцева. Тот медленно положил карандаш, прищурился.

– Вы… откуда это знаете, капитан? – спросил он без прежней отстранённости. В голосе прозвучал прямой, жёсткий интерес.

Севастьян выдержал паузу, ровно в такт, чтобы мысль оформилась. Ответил просто, как докладывают по форме:

– До академии, товарищ подполковник. Помощник начальника штаба по разведке 102-й отдельной авиационной эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков. Забайкальский военный округ.

Тишина стала другой. Не недоуменной, а пересчитывающей. Волынцев медленно кивнул, его взгляд пробежал по Севастьяну снова, но теперь уже видя. Он увидел не слушателя, а штабного офицера, который знает цену карте, времени и точным формулировкам.

– Так… – протянул подполковник. Он откинулся на спинку скрипучего табурета. – Значит, так. Теория теорией, а ремесло вы не забыли. – Он переглянулся с майорами. Тот, что артиллерист, чуть кивнул, одобрительно хмыкнув. – Хорошо. Задача меняется. – Волынцев ткнул пальцем в карту, в район, отмеченный синим карандашом. – Вчера днем здесь взяли языка. Офицера. Молчит. Поработайте с ним. Посмотрим, может у Вас получится его разговорить. Понятно?

– Понятно, товарищ подполковник, – ответил Севастьян. В груди, под рёбрами, чётко и холодно щёлкнуло, как взводится затвор. Реальная задача. Его приняли в круг. Не как своего до конца – ещё нет. Но как специалиста с уликой. С уликой в виде старого, нестёртого навыка. И нового, необычного оружия.

***

Воздух в блиндаже, где допрашивали пленного, был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом влажной земли, пота и тления. Японский майор сидел на табурете, вогнав свой взгляд в глиняную стену. Он не просто молчал. Он излучал молчание – плотное, завершённое, как гранитная плита. Это был не отказ говорить, а отрицание самого факта диалога.