Портерус

Портерус

Страх

Закатные лучи нежного летнего солнца грели спину. Еваоткинулась на плетёную спинку кресла, отодвинула от края стола опустевшую чашкуи прикрыла глаза. Лана сидела напротив. Подруга пересказывала все случаинападения собак, которые, по её мнению, не произошли с ней только по счастливойслучайности. Ева слушала вполуха. Ей казалось несвоевременным обсуждатьподобные темы таким восхитительным вечером, но разговор завела Лана, и Ева неперебивала.

— Вижу их слюнявые пасти, и горло стискивает, представляешь?— изливала душу подруга, с беспокойством потирая золотой кулон на шее.

Ева открыла глаза, кивком дала понять, что полностьюразделяет чувства Ланы. Сама Ева предпочитала не придавать страхам особогозначения. Да и могут ли у взрослого человека быть серьёзные страхи? Если тольконадуманные, как у Ланы.

Ева потянулась к столу, смела в ладонь оставшиеся от печеньякрошки и бросила топтавшимся поблизости голубям. Птицы синей волнойнакрыли только что пустовавшие тротуарные плитки.

— А ты чего боишься? — неожиданно спросила Лана, на что Еванеопределённо пожала плечами. — Нет, я серьёзно, у тебя должен бытькакой-нибудь страх, даже небольшой.

— Прям-таки должен? — усмехнулась Ева, но улыбка получиласьнеубедительной.

— Совершенно уверена. Не бывает людей, которые ничего небоятся, — напирала Лана.

— Может, попросим счёт? — Ева попробовала свернуть разговор.Вечер стремительно терял очарование.

— Ева, — строгим материнским тоном произнесла Лана, —говори, не таись.

Ева чувствовала, что её загоняют в угол. Под таким, каксейчас, вопросительно-жгучим взглядом подруги ей ещё ни разу не удалосьотмолчаться. Не вышло и теперь.

— Ну-у... — неопределённо протянула Ева, надеясь вскоресменить тему. — Не то чтобы боюсь, но огонь, например...

Не успела Ева договорить, как в воздухе почудился запахгари. Заветное слово сняло с воспоминаний уздечку контроля, и они заплясалиперед глазами пугающими картинами.

Еве восемь. Каникулы. Нестерпимо жаркое лето. Ева с бабушкойпрячутся от зноя в большой комнате деревянного дома на двух хозяев. Бабушкавозится с починкой одежды, Ева торчит у окна, высматривая идущий по маршрутуоранжевый автобус. Ленивое течение дня разбивает истеричный стук в стекло.

— Горим! Филипповна, горим! — кричит соседка баба Марья.

Ничего не понимающая Ева глядит то на бабушку, то нахромающую вниз по улице бабу Марью. Бабушка поначалу молчит, уперев в Евупустой взгляд. Потом вскакивает, роняя на пол шитьё, хватает Еву за руку и созлым «чего сидишь?» тянет к двери.

Ева не сопротивляется, но бабушка больно сжимает запястье ис невиданной силой тащит через крохотный коридор, узкую кухню, вниз по ступенямкрыльца. Только на улице Ева получает свободу. Хочет уйти подальше и обиженномолчать до самого вечера, но бабушка вдруг начинает причитать:

— Ой, что будет-то теперь, Евонька, что будет, — и так покругу. Ева окончательно теряется. Остаётся с бабушкой, гладит её по холоднойруке повыше кулака, сжимающего ножницы, всматривается в потерянное побледневшеелицо.

— Марью Семёновну ведут, — говорит прибежавший на шум сосед.Ева поворачивается. В первое мгновение видит двух толстых женщин, которыедержат под руки бабу Марью. А потом замечает, что от крыши их дома поднимаетсяв небо наклонённый столб дыма.

— Ты когда-нибудь скажешь? — вторглась в видения Евы Лана.

— ...мне не очень нравится, — нехотя договорила Ева. Ланаудивлённо приподняла брови и недоверчиво опустила уголки губ. — Точнее,наоборот, он мне нравится, — поспешила объяснить Ева. — Особенно на видео. Авблизи... не люблю находиться.

— Любопытно. Значит, он чем-то тебе не угодил.

Ева незаметно для себя понизила голос до шёпота инаклонилась вперёд:

— Понимаешь, он меня завораживает. Если долго смотреть,кажется, он выводит гипнотический танец, — Лана придвинулась ближе, чтобы непропустить ни слова. — Будто древнее божество. Которое зовёт. И хочетпоглотить. Когда я смотрю на огонь, вижу лица, фигуры. Они тянутся ко мне...

Ева вздрогнула и замолчала. С мысли её сбил голубь. Онприземлился на спинку стоявшего рядом кресла и невозмутимо уставился на подруг.

— Дурная птица! — шугнула голубя Лана. — Напугал, — голубьсделал шаг в сторону и остался сидеть. — Не обращай внимания, — подбодрилаЛана, — рассказывай.

Но слова сухим комом стали в горле. Ева подрагивающимируками наклонила заварной чайник над чашкой. Тонкая струйка быстро иссякла. Евасделала маленький глоток остывшего чая. Легче не стало.

— Я закажу ещё, — взяла дело в свои руки подруга и зашла вкафе.

— Кыш, — раздражённо шепнула Ева и вяло махнула в сторонуголубя салфеткой. Птица не подумала улетать. Вместо этого склонила голову набоки уставилась на Еву с каким-то насмешливым прищуром, отчего Евестало зябко.

Из кафе Лана вернулась повеселевшая: не иначе какой-нибудьпосетитель сделал комплимент.

— Всё ещё сидишь? — игриво обратилась она к голубю.

Второй заварной чайник из белого фарфора опустился на стол,из носика шёл пар, воздух наполнился запахом чабреца.

— Так и что, значит, ты боишься огня, — продолжила Лана. —Как же ты справляешься?

— Снимаю квартиры в высотках, чтобы без газовых плит.

— А при отключении света? — уточнила Лана.

— Достаю фонарь.

— А как же романтический ужин при свечах?

— Цветные гирлянды ничем не хуже, — отвечала Ева, пытаясьсохранять видимость безразличия.

— Да брось, неужели настолько всё плохо?! По крайней мере,на салютах бываешь. В прошлом году ходили, помнишь?

Лана взялась разливать по кружкам чай. Солнечные лучинеотвратимо гасли, забирая с собой краски и тепло. Ева поёжилась.

— Больше не хожу, — угрюмо ответила она. — В тот разстреляли низко.

— Точно, ещё пепел на лицо сыпался.

— Угу, — грустно подтвердила Ева.

— Никогда бы не подумала, что ты пирофоб, — заключила Лана,придвигая Еве чашку. — Так и не скажешь.

— Я не пирофоб. Просто держусь от огня подальше. На всякийслучай.

Ева поднесла к губам обжигающую пальцы кружку и чуть нерасплескала чай. Боковым зрением она уловила движение — быстрое, как всполохпламени. Ева резко повернула голову. Ничего. Всё тот же голубь неподвижно сиделна спинке кресла и нахально смотрел Еве в глаза.

— Да уйди ты! — повысила голос Ева.

— Он-то что не так сделал? — посмеиваясь, спросила Лана. —Голодный, наверное, вот и сидит. А мы его разговорами кормим, — она отломилакусочек от уцелевшего печенья и протянула. Голубь вспорхнул и, со свистомрассекая воздух, поднялся в темнеющее небо.

— Тебе не показалось, что он какой-то странный? — спросилаЕва. Подруга весело помотала головой. — Оперение слишком тёмное. И глаза.Синие, что ли. Какие у голубей глаза? — тараторила Ева, лишь бы не замечатьбегущей по телу мелкой дрожи. Этот голубь необъяснимо настораживал. Было в нёмчто-то аномальное. Если бы Ева не боялась показаться умалишённой, сказала бы,что птица подслушивала.

Тень

Дияр сидел наклочковатой траве и медитировал. Широкий слой породы угловатым холмикомвыступал из склона горы Большое Богдо. Ветер проделал в холме дыры и, как нагубной гармони, наигрывал на нём свои песни. Дияр всё больше погружался впустоту. Сознанию он оставил только потусторонние напевы ветра, ожидаярасслышать в них подсказку. Гора пела. Но вопрос, браться за злое дело или нет,ответа не получал.

Своей жизни безколдовства Дияр не видел. Сейчас же обстоятельства требовали перейти на времячёрно-белую черту, и Дияр не знал, как поступить. Откажешься — лишишься силы.Согласишься — запятнаешь свою белую честь.

Будь у Дияра большеправ в колдовском сообществе, сумел бы обойти поставленные условия, а не сумел— бросил бы вызов даже самому тёмному из тёмных и поступил, как считает нужным.Только в текущем положении об этом нечего думать. Экзамен на право колдовать —неприкосновенная традиция. И тех, кто смеет ей противиться, живо приструняют.Или устраняют. Так что, нравится Дияру экзаменационное задание или нет,выполнить его придётся. А иначе — жизнь простого смертного без всякогоколдовства. Опять же мир останется без частички светлой силы, и, вполневозможно, из-за этого тьмы в нём прибудет. Только ведь и Дияру предстоит внестисвою лепту в общую копилку зла. Тьма ради уменьшения тьмы. Бессмыслица.

Разнообразие взатянувшуюся медитацию привнесли далёкие голоса людей, шорох велосипедных шин икороткое «трень» велосипедного звонка. От этого «трень» глаза Диярараспахнулись. Тень — вот что он хотел применить, если решится. Какая нелепаяподсказка. Ещё не менее получаса провёл Дияр у горы, ожидая другого знака, ноего не последовало.

— Всё-таки тень, —произнёс Дияр, поднимаясь с земли и отряхивая со штанин красноватый песок.

Тень казалась Диярубезопасным злом: не воскрешение мёртвого и не призыв души. Всего лишь ожившаяфантазия.

— Фантазия, способнаянапугать до чёртиков, — обречённо пробормотал Дияр и вышел на тропу, хранившуюследы узких шин.

Безопасное зло —формулировка обманчивая, но Дияр свой знак получил и испытание пройдёт.Возможно, добрые дела будущего обелят его, а пока Дияр казался себе палачом,который готовится сбросить ребёнка в бездну.

В качестве испытанияДияру назначили тринадцатилетнего подростка по имени Лев. Лёвин страхстолкнуться с умершим человеком Дияр знал во всех подробностях. Оставалосьопределиться, где и когда Лёву пугать.

Дом Дияр использоватьне хотел. Дом — место силы и покоя, нельзя лишать пацана укрытия. Другое делостарый сарай, за который Лёва ходил курить. Дияру потребовалось три дня, чтобыубедиться: подросток появляется у сарая два-три раза в день примернов одно время и выкуривает неполную сигарету, не иначе оставленную в пепельницеотцом.

В назначенный деньпогода выдалась что надо. Пасмурно и сухо. В десять Дияр уже сидел в густыхкустах караганы, разросшихся у сарая, и освобождал разум, подготавливаясь кколдовству. Формирование тени Дияр изобрёл сам, для чего совместил несколькотехник, взяв понемногу из тёмных и светлых искусств. Пластичность разума,умение создавать в воображении любые образы по праву считались сильной сторонойДияра. А его способность ментально растворяться в окружающем пространствепозволяла сущему течь сквозь него, подхватывая и вынося наружу задуманныеобразы. В соединении с магическими приёмами колдовство получалось уникальным,но концентрация требовалась нешуточная.

Лёва вышел из домаоколо одиннадцати. Цыкнул сквозь зубы слюной, проследил, как летит и шлёпаетсяв пыль выпущенный снаряд, спустился по наклонённым вбок каменным ступенямкрыльца и пошёл к сараю. Во дворе никого.рРзлапистые кусты, облепившие кованыеизгороди, прикрывали двор со стороны улиц, в соседских окнах пусто. Лёва безопаски прошаркал, поднимая пыль, по тропинке, уводящей за серый дощатый сарай.На всякий случай Лёва ещё разок огляделся, убедился, что за ним неподсматривают, и скрылся за поросшим лишайником углом. Знакомо пахло сыростью сдушком нечистот. Привычным движением Лёва вынул из кармана шорт окурок икоробку спичек. Дважды чиркнул о коробок, поднёс огонёк к избавленному от пеплабычку, втянул дым и коротко кашлянул. Довольный собой, Лёва покрутил сигарету впальцах. Вспыхнувшие на бумаге красные искры тлели и быстро превращались впепел.

После следующейзатяжки Лёва присел возле разрушенной кирпичной кладки, почти скрывшейся подкараганой, и вынул один из кирпичей. Здесь он прятал стибренные у отца сигаретына случай, если не удастся достать новых. Ещё не распрямившись, Лёва поднёссигарету к губам в третий раз.

— Лёвик, сигареткойугостишь? — послышался за спиной нетрезвый мужской голос. От неожиданности Лёвапоперхнулся горьким дымом и закашлялся. Вставать не торопился: выискивалглазами место, куда сбросить бычок. Может, ещё удастся прикинутьсяневиновным.

— Лёвка, не слышишь,что ль? Сигареткой, говорю, угости, — местами невнятно и слегка с вызовомповторил голос. По спине у Лёвы пробежал холодок, волосы на руках и ногахвстали дыбом. Совершенно точно говорил дядь Слава со второго этажа. Только ведьдядь Славу похоронили. Весной.

Лёва не знал, кудасебя девать. Вот и всё: он один на один с кем-то неизведанным; с тем, от когоничего не скроешь. И не сбежишь. Прямо как в ужастиках, которые в детствепоказывал брат.

Лёва собрал всюхрабрость, какая осталась, встал и обернулся. Никого не было. Дядь Слава втрениках и грязной прожжённой футболке не стоял, покачиваясь, на дорожке, немял лицо в неосознанных нелепых гримасах. Было тихо, только ветер легонькоерошил кусты. На время у Лёвки отлегло.

— Ну и чё, не пойму,смотреть долго будем? — недовольно промычал невидимый дядь Слава. Лёва медленноперевёл взгляд на стену сарая, и сердце застучало так, что мысли попрятались поуглам. Знакомая до щербинок стена, покрытая его же Лёвкиными автографами, скаждой секундой осознавания становилась чужой и пугающей. На стене застылачёрная, будто нарисованная гуашью, тень с чёткими контурами. В пасмурный день.Высокая и худая, прямо как дядь Слава. Лёва задохнулся от накатившего ужаса.

Дядь Слава поднял рукуи рваными, неестественными движениями принялся ходить ото лба к затылку,растирая лысину. Лёву тряхнуло. Глаза заволокло молочной пеленой, пальцыослабли, сигарета вывалилась и упала на камни.

— Чё бросил-то?Покурить, дай, говорю! — сорвался на крик дядь Слава, и сердце у Лёвызаклокотало у самого корня языка. Лёва мучительно пытался соображать и не мог.

Тень, угрюмо сопя,присела, накренилась, матюкнулась, упёрлась ладонью в правую кромку стены ивыправилась. Лёва надумал бежать, но ноги как примагнитило. Он смотрел наугловатые движения тени и на всякий случай сжимал кулаки. Нападёт — ударит. Нотень нападать не торопилась. Она потянулась вперёд, доски сарая скрипнули, ичёрная полупрозрачная кисть отделилась от стены. За кистью толчками, словночерез преграду, высвободилось предплечье, локоть, плечо. Далеко вытянувшуюсяруку покрывали поперечные полосы междосочных стыков и деревянные «глазки». Откаждого движения стена сарая скрипела и трещала. Дядь Слава сопел. Воля у Лёвыслабела с каждым мгновением. Он понимал, что это конец.

— Чё стоишь? Уди, невидно, — еле ворочая языком, промямлил дядь Слава и отделил от сарая голову.

Лёва узнал длинныймясистый нос и близко посаженные глаза с припухшими веками. Дыханиеостановилось. Полупрозрачная рука, дёргаясь, шарила у самых Лёвиных ног. Кожана икрах покрылась пупырышками, от напряжения её закололо. Время атаковать илиудирать. Но из крутого пацана Лёва вдруг превратился в маленького мальчика, навыручку которому непременно должна прийти мама и отогнать распоясавшегосябрата, его друзей или кого угодно.