banner banner banner
Ледяная купель. Проза XXI века
Ледяная купель. Проза XXI века
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Ледяная купель. Проза XXI века

скачать книгу бесплатно


И жили они в мире, да в согласии; днём спали-отдыхали, а по ночам, когда Мальчика сладкий сон-дрёма в кроватку укладывал да убаюкивал, в гости друг к дружке похаживали, чайком баловались, шутками-прибаутками забавлялись.

Только однажды, знать, кошка чёрная промеж них пробежала. Закричали они, заспорили: кто главнее и важнее из них будет, кого из них Мальчик больше всех любит.

– Я – самая главная! – шумит родинка на пальчике. – Я всегда на самом виду: и рисую-то я, и кубики собираю-то я, и колбаску с хлебушком держу – не выроню. Больше всех меня Мальчик наш любит.

– Ну, уж нет, я главнее тебя, – запалилась родинка на локотке. – Захочу локоток согну, а захочу и разогну, и тогда и на пианино не поиграешь и колбаску не возьмешь.

– А я, зато, выше всех устроилась, – перебила их родинка на щёчке. – Я на щёчке сижу, на вас сверху гляжу, значит, я и есть самая главная и любимая.

Ох уж раскричались они, рассердилися, чуть до драки дело не дошло. Только криком делу не поможешь, криком правду не найдёшь. И порешили они к зеркалу обратиться, чтобы рассудило оно по правде, по совести: кто из них самая главная, кого Мальчик больше всех любит.

Выслушало их зеркало и задумалось: да непросто это, и правду сказать и словом неловким кого не обидеть. Наконец говорит:

– Не ссорьтесь вы, родимые, понапрасну. Все вы, хотя и разные, да одинаково главные, потому как похожи только на себя. Сами себе и цари, сами себе и короли. И любит вас Мальчик одинаково. Заиграет он на пианино, увидит родинку на пальчике – улыбнётся. Поднимет ручку, согнет локоток, увидит родинку – опять же улыбнётся. Подбежит ко мне, посмотрится в меня, увидит свое отражение с родинкой на щечке – глазки засветятся, а в них – улыбка. А улыбка-то что означает? Радость! А радость всегда одинаковая – тепло сердцу, покой душе. Так-то вот.

Шивола

– А теперь, дети, мы напишем небольшой диктант… Да-сс… небольшой диктант… совсем маленький диктантик…

В голосе учительницы с каждым словом нарастало сдерживаемое напряжение и класс, дотоле полусонный, разомлевший от жаркого света весеннего солнца, заполонившего огромные окна, подобрался и затих.

Лица второклашек, еще не утратившие наивной детсадовской доверчивости, не успевшие приобрести печати стадного безразличия старшеклассников, выразили готовность слушать и исполнять.

– Итак, начнем…

Взгляд учительницы пробежал по рядам стриженых и украшенных бантами голов и, не найдя там никакого беспорядка, остановился на небольшой книжке, которую она держала в руке.

– Итак, диктую: «Пастух гнал стадо мимо пруда…» Точка… Написали? Лягушка, увидевШИ ВОЛА, прыгнула в воду…»

Голос учительницы ровно и бесстрастно диктовал короткие, чёткие фразы, не давая разжаться тугой пружине дисциплины и порядка, и ручки ребят послушно скользили по чистым листам тетрадей, оставляя за собою ломаные линии слов и предложений.

Наконец, всё было кончено, последняя точка поставлена, и класс загалдел, задвигался, долго сдерживаемая энергия поглотила голос учительницы, рвущийся на самых верхних тонах.

– Ирка, ты как написала: «шивола», или «шевола»? – страшным голосом зашептала худенькая, вертлявая девчушка, толкая в бок свою соседку.

– Я, Шивола, а ты?

– Я тоже. А ты с большой буквы, или с маленькой?

– С большой…

– Сдавайте тетради, сдавайте… быстренько… быстро! – рука учительницы в ожидании зависла над партой, и в неё были послушно вложены две тетради с загадочным словом «ШИВОЛА».

По дороге домой, девочки едва не рассорились из-за этого таинственного слова. Ирка утверждала, что «ШИВОЛА» – это дикое животное, которое можно увидеть в зоопарке, а её соседка по парте уверяла, что это большая охотничья собака с ушами до земли и пушистым хвостом-колечком.

Дождавшись пришедшего с работы отца, Иришка еще в дверях прыгнула ему на шею и жарко зашептала на ухо.

– Погоди-ка, погоди… Мы ведь были в зоопарке совсем недавно…

– Ну и что же, папочка, ну и что же. Мы ведь не всех зверей увидели. Туда новых привезли, из Африки…

– Ладно, только дай мне поскорее умыться, а в воскресенье пойдём в зоопарк, если не нахватаешь двоек…

– Нет… нет… нет. Да… да… да, – заплясала от радости девочка, не забыв, однако, прихватить с собою в комнату папин портфель.

А глубокой ночью, она плыла на длинной и узкой лодке по широкой реке Лимпопо. С берегов, заросших пальмами, лианами и диковинными цветами, доносились крики обезьян, рычанье львов и трубные голоса, спустившихся на водопой, слонов.

Девочка крепко прижалась к доброму, лохматому, похожему на большую охотничью собаку ШИВОЛЕ, и он благодарно лизнул её своим тёплым шершавым языком прямо в коротенький вздёрнутый нос.

Девочка и клавиши

В одном большом городе, на тихой улочке, в маленьком старинном особнячке жила девочка. Девочка как девочка, с двумя косичками-хвостиками, в которые мама вплетала узенькие разноцветные ленточки, с большими, чуть удивленными голубыми глазами и маленьким вздёрнутым носиком, который придавал ей немного надменное выражение. Впрочем, так думали те, кто впервые видел девочку, а те, кто знал её давно, понимали, что это говорит лишь о весёлом и несколько своевольном нраве, и только.

У девочки были две большие мечты. Первая мечта совсем уже скоро должна была сбыться: осенью она шла учиться в школу, а вторая…

Со второй было значительно сложнее. Дело в том, что девочка страстно любила музыку. Ещё не научившись лепетать первые слова, она старательно подпевала папе и маме, которые пели ей колыбельную, а едва научившись ходить, неуклюже и смешно приплясывала под музыку, потешая и умиляя взрослых.

– Какая музыкальная девочка, – говорили они, и от этих слов у неё сладко замирало сердечко.

– Я буду музыкантом, обязательно буду, – твердила она про себя, но только никак не могла выбрать инструмент, который был бы ей по душе.

Сначала девочке нравился рояль, потом скрипка, затем рояль и скрипка взятые вместе. Выбор окончательный и бесповоротный она сделала в детском саду, слушая бойко извлекавшую весёлые искорки звуков из новенького пианино музыкального воспитателя.

– Когда я вырасту, я стану пианисткой, – однажды вечером заявила она папе и маме.

– И еще певицей и балериной, – усмехнулся папа.

– Нет, только пианисткой, – сжала кулачки девочка и носик её задрался в самое верхнее своё положение.

– Ну хорошо, хорошо, – успокоила ее мама, – вырастешь и будешь пианисткой, или еще кем захочешь, а теперь пойдем умываться и спать.

Но только с этого вечера девочка изо дня в день донимала родителей рассказами о «таком прекрасном пианино, с такими замечательными клавишами», что однажды они сдались.

– Будешь лениться – продадим, – предупредил её папа.

– В любом случае от этой покупки только выиграет наша квартира, – улыбнулась мама, и они уехали в магазин.

О, как ждала их возвращения наша девочка, с каким нетерпением подбегала она к двери, заслышав шум в парадном. Наконец, к дому подкатила машина, и трое развесёлых парней, вежливо отстранив суетящегося папу, внесли сверкающее лаком чудо в квартиру.

Пианино и впрямь было хорошо. Стройное, с ровным рядом загадочно поблескивающих клавишей, оно уютно устроилось у дальней стенки между креслом и книжной полкой, и папа с мамой сразу поняли, что именно его им так недоставало раньше. А девочка?..

Она робко подошла к пианино, протянула руки к клавишам, но вдруг отдёрнула и бросилась в ванную мыть их душистым розовым мылом.

Это очень понравилось клавишам. «Какая чистая, аккуратная девочка, – зашептали они и согласно закивали головками, – какая умница».

Надо сказать, что клавиши, даже черные, очень любили чистоту и порядок. До того, как собраться всей семьёй в этом пианино, они лежали в большом цеху фабрики, на которой делали музыкальные инструменты. Их было много. Восемьдесят восемь сестёр и братьев, старших и младших, чёрных и белых, с разными именами. Впрочем, имён было не так уж и много: До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля и Си – всего семь у белых клавишей. У чёрных и того меньше: пять, но зато двойных, так как каждая чёрная клавиша была двойняшкой – братом и сестрой, чем они очень гордились.

Вся эта большая и дружная семья была разбита на маленькие семейки по двенадцать клавишей в каждой, и каждая такая семейка называла себя октавой. Самой старшей октавой, обладавшей густым низким тоном, была контроктава. Все её клавиши были степенными, важными и неторопливыми в словах и движениях. Старшим у них считался братец «До», говоривший густым рокочущим басом, и которого побаивалась не только семейка контроктавы, но и все двоюродные, троюродные и прочие дальние братья и сёстры. Только шустрая и весёлая семейка четвёртой октавы, с утра распевавшая озорные песенки своими тоненькими голосами и наделённая весьма легкомысленным нравом, веселилась и резвилась, не обращая внимания на старшего брата. Он был от них слишком далёк, и всё своё свободное время отдавал уходу за тремя совсем старыми родственниками субконтроктавы.

Клавиши с нетерпением ожидали возвращения девочки, ведь им так хотелось похвастать перед ней своими звонкими и чистыми голосами. К ним ещё никто не прикасался, если не считать настройщика на фабрике, который довольно невежливо обошелся с некоторыми из них, но это было так давно, да и клавиши совсем не помнили зла.

Девочка, чисто умытая, с пунцовыми от волнения щёчками, стремглав вбежала в комнату и остановилась возле пианино. Близко-близко. Потом, оглянувшись по сторонам, ласково провела рукой по его откинутой крышке и поцеловала её.

– А нас, а нас, – наперебой закричали весельчаки четвёртой октавы, всячески стараясь обратить на себя её внимание.

– Тише, мелюзга, – зарычал на них братец «До» своим страшным басом, и на этот раз вертлявая семейка сразу угомонилась.

Девочка протянула свой тоненький палец и прикоснулась к братцу «До» первой октавы. Он тотчас ответил ей своим серебристым голоском и, довольный, посмотрел по сторонам. Затем девочка послушала голоса сестриц «Ми» и «Си», и братца «Фа» диез, который вовремя успел закрыть ладошкой рот своей сестре-двойняшке «Соль» бемоль, непременно хотевшей запеть вместе с ним.

– Пожалуйста, не порти новую вещь, – строго сказала вошедшая мама и захлопнула крышку пианино. – Я договорилась с учителем музыки, он завтра придёт заниматься с тобой.

Девочка нехотя подчинилась и пошла укладываться спать в свою комнату, а клавиши ещё долго недовольно ворчали под плотно закрытой крышкой.

Учителем музыки оказался не «Он», а «Она» – молодая скромная студентка консерватории. Она очень понравилась девочке, которая своим сердечком сразу почувствовала её доброту. Учительница легко пробежала пальцами по клавишам пианино, взяла несколько громких аккордов и осталась довольна инструментом. Клавиши оценили это.

– С таким музыкантом приятно работать, – пророкотал братец «До» контроктавы.

– Очень приятно, очень приятно, – подхватили остальные, а шустрики четвёртой октавы на радостях чуть не устроили кучу-малу.

Девочка оказалась прилежной и способной ученицей. Каждый день, даже по воскресеньям, она садилась за своё любимое пианино и играла, играла. Клавиши чувствовали, как растет умение маленькой пианистки, как крепнут и наливаются силой её пальцы. Ведь клавиши лучше всех знают всю тяжесть труда музыканта и умеют ценить его. Если за инструмент садится человек равнодушный к музыке, или пустой и ленивый, они нехотя отвечают ему колючими и резкими голосами, а если же с ними начинает разговаривать влюблённый в музыку… О, тогда они с радостью показывают ему всё богатство своих голосов, становятся упруго-лёгкими и послушными.

Правда, сначала девочка разговаривала лишь с белыми клавишами первой октавы, чем вызвала обиду остальных.

– Наверное, мы чем-то не угодили ей, – говорили они, – она нас любит меньше этих выскочек первой октавы.

– Подождите, – успокаивал их старший братец «До», – дойдет очередь и до всех нас, вы уж поверьте моему слову.

Он так убедительно говорил это, что все, даже чёрные двойняшки, переставали ворчать и терпеливо ждали наступления следующего дня.

Однажды девочка заболела. Не очень сильно, но так, что заниматься с учителем у неё не хватило сил. Тогда учительница сама села за пианино, и для клавишей наступил настоящий праздник. Она не обошла вниманием ни одну клавишу, даже старичков субконтроктавы, а уж четвёртая заливалась под её пальцами такими трелями, которым позавидовал бы самый голосистый соловей.

Под конец учительница сказала девочке:

– Сейчас я сыграю пьесу на одних чёрных клавишах. Её написал польский композитор Шопен и назвал концертным этюдом.

Чёрные клавиши, услышав это, возликовали, выпрямились во весь рост и замерли в радостном ожидании. Учительница подняла руки, и… пальцы ее с непостижимой быстротой забегали по чёрным клавишам, которые уже ждали встречи с ними и, мягко и упруго прогибаясь, запели чудесную песню, которую когда-то услышал в своём сердце великий Шопен.

Девочка плакала и не скрывала своих слёз, и слёзы её были чистыми и прозрачными, как капельки утренней росы, и радостными, как алая заря, ибо их породило великое волшебство музыки, а это значило, что душа девочки распахнулась во всю ширь навстречу этому волшебству и останется с ним навсегда.

Голос

Ранним утром весеннего месяца мая, в старых стенах родильного отделения раздался пронзительный крик. Акушерка, принимавшая роды, вздрогнула, и едва не выронила из рук младенца, только-только увидавшего свет.

– Певцом будет… – разглядывая голосистую кроху, сказала она обессиленной маме. – Такого голоса я ещё не слыхала…

И правда не могла она видеть тот миг, когда сам Господь Бог легонько вдохнул в маленький ротик младенца свой дар – ПЕВЧЕСКИЙ ГОЛОС.

Голосу очень понравилось быть в человечке. Он сразу нашёл в его горлышке уютное местечко и решил, что никуда из него не уйдёт.

Голос и сам ещё был малышом и мог только кричать и плакать. Но зато как… Когда младенцу, а им оказался мальчик, не нравилось что-то, Голос тут же кричал, да так громко, что все, кто был в доме, со всех ног устремлялись к кроватке.

– Ой, труба Иерихонская!

– Ой, оглушил!

– Ой, заложило уши!

А Голос кричал всё громче и громче и только, когда хрустальные бусы на люстре, звеня, начинали плясать, умолкал.

Мальчик рос, рос и Голос. Он стал меньше кричать, меньше плакать, и вскоре… запел. Звукам звонким и чистым удивлялись хрустальные бусы, а от силы и мощи их дребезжали оконные стёкла. Мальчик пел, как дышал – легко и свободно, дома, на улице, в школе, в гостях. И везде слышалось только одно: какой замечательный голос, какой Божественный голос.

Прошло несколько лет, и мальчик стал юношей, стройным высоким красавцем. Могучий тенор теперь бурлил, распирал его грудь.

– Петь, хочу петь! – рвался Голос из горла.

Слух о Божественном голосе дошёл до великого учителя пения.

– Спой мне, мой мальчик, – сказал седовласый учитель молодому красавцу. – Ну что же, неплохо. А теперь спой ещё, и погромче…

Юноша улыбнулся, вдохнул глубоко и… Голос чуть не свалил, сидевшего в кресле маэстро.

– Твой голос – огромный алмаз, но чтобы он стал бриллиантом, тебе надо учиться. Я б хотел заниматься с тобою, только хочешь ли ты?

– Я готов, мой учитель! – воскликнул красавец. – Готов, хоть сейчас…

– Даю тебе день на раздумья. Прекрасного пения, или «bell canto», достичь очень сложно. Готов ли ты слушать мои наставленья, готов ли петь гаммы и вокализы? Забыть про концерты и успехи и только трудиться, трудиться, трудиться? Если решишь, что готов, – жду тебя утром…

И с этими словами учитель встал с кресла.

Кровь ударила юноше в голову, мысли смешались. Он будет учиться. Он станет певцом.

Он будет…

Назавтра, чуть первые лучики солнца коснулись хрустальной люстры и нежно погладили ещё сонные бусы, юноша был на ногах. Он сгорал от нетерпения, желания бежать, лететь к своему учителю, но вспомнил его последние слова: «Запомни, мой мальчик, голос просыпается поздно. Не пой до десяти утра…»

Ровно в десять часов ученик постучал в дверь учителя. Голос был в отличном настроении. Он хорошо отдохнул и горел желанием показать маэстро всё, на что был способен. Сначала учитель послушал, как Голос звучит в середине, поднял его вверх, опустил его вниз и остался доволен.

– Отлично, мой мальчик, почти три октавы. Ну что, за работу, начнём…

Почти целый час пелись гаммы. То плавно, легато, то кратко, стаккато, на разные гласные: «А», «О», «У», «И». Всё было так непривычно, так ново и много, и так тяжело.

Учитель отметил: Голос устал

– Мой мальчик, давай отдохнём. Послушай советы мои. В правильном пении нет мелочей, важно всё. Держи, не меняй форму рта и дыши глубоко. Звук посылай только в «маску» – вперёд. Береги голос свой. Он надёжен и хрупок, капризен и чуток, любит спать и боится простуд. Он – как дивная нежная роза…

Последние слова понравились Голосу. Он любил эти цветы. Круглая клумба в саду, как большая алая капля, источала дурманящий запах, будоражила и вызывала желание петь. Только тихо и нежно, вполсилы. Приятные мысли прервал голос маэстро.

– Отдохнул, а теперь вокализы…