banner banner banner
Монашка к завтраку
Монашка к завтраку
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Монашка к завтраку

скачать книгу бесплатно

– А я, по-твоему, думал, что будет рай? – раздраженно ответил Дик. – Теперь идеи интернационализма выглядят смешно, да?

– Ничего подобного! Я верю в них больше, чем когда-либо! – вскричал Хайман, и его лицо озарилось сиянием благородного энтузиазма. Надо сказать, это было хорошее лицо: худощавое, покрытое морщинами, скуластое, словно высеченное из камня (а ведь Хайману еще не исполнилось и тридцати). – Пусть остальной мир сходит с ума! Мы сохраним здравомыслие! Придет время, и все поймут, что правда на нашей стороне!

Хайман продолжил свою пламенную речь. Его чистосердечие и целеустремленность вдохновили Дика. Он всегда восхищался Хайманом. Конечно, с некоторыми оговорками: Хайман напоминал фанатика, и ему не хватало образования, однако сегодня Дика тронуло поверхностное красноречие Хаймана, которое в прошлом всегда оставляло его равнодушным. Пообещав написать для газеты серию статей по международным отношениям, он отправился домой в отличном расположении духа и решил приступить к работе немедленно. Приготовил бумагу, перо и чернила и уселся за бюро. Дик хорошо помнил, как, задумчиво прикусив кончик пера, ощутил на языке горький привкус…

И очнулся у витрины универмага «Либерти». Долгое время он неподвижно стоял, казалось бы, целиком поглощенный разглядыванием клочка сиренево-синей материи. Однако все его внимание было обращено внутрь себя: Дик мучительно думал, каким образом получилось, что он сел писать статью у себя в квартире, а в следующее мгновение оказался на Риджент-стрит? В сознании молнией промелькнула мысль: он ведь больше не пил бренди? Или все-таки пил? Нет, Дик ощущал себя полностью трезвым. Размышляя над странными событиями, он медленно двинулся прочь.

На Оксфорд-серкус Дик купил вечернюю газету. Увидев дату – двенадцатое августа, – он едва не закричал. Дик сел писать статью седьмого! С тех пор минуло пять дней, и он не имел ни малейшего представления, что произошло за это время!..

Дик примчался домой. Там все было в идеальном порядке. Судя по всему, сегодня он пообедал сардинами, хлебом с джемом и изюмом. Остатки трапезы еще лежали на столе. Дик распахнул сервант и достал оттуда бутылку с бренди. Лучше убедиться наверняка. Он поднес бутылку к свету: плескавшаяся внутри жидкость занимала не менее трех четвертей емкости. Со дня приезда из бутылки не исчезло ни капли. Значит, дело не в алкоголе. Но тогда в чем?

Пытаясь найти логичное объяснение случившемуся, Дик рассеянно скользил взглядом по заголовкам вечерней газеты. Он хотел уже перевернуть страницу, как вдруг в глаза бросился крупный заголовок над редакционной статьей: «Женщинам Империи. Мысли в военное время. Перл Беллер». И внизу в скобках: «Первая из цикла воодушевляющих патриотических статей известной писательницы мисс Беллер».

Он застонал от отчаяния. В следующий миг перед мысленным взором пронеслись отрывки воспоминаний о событиях последних пяти дней. Перл умудрилась завладеть сознанием Дика и преодолела отведенные ей границы ночного существования. Коварно воспользовавшись его взвинченным состоянием, она устроила жестокую забаву.

Дик схватил газету и стал внимательно читать статью. Слова «воодушевляющая» и «патриотическая» не в состоянии описать ярый шовинизм Перл! А стиль! Бог ты мой, неужели Дик нес ответственность, пусть и косвенную, за ее текст? Ответственность за чужие слова – порождения жуткой комнаты Синей бороды, скрытой в его собственном мозгу! Увы, ответственность нес он, и отрицать это не имело смысла.

Литературные опусы Перл никогда не волновали Дика. Он давно перестал читать то, что выходило из-под ее пера. Его интересовал только один аспект, имевший отношение к Перл, – баланс на счету в банке. Однако сейчас она вторглась в священные пределы его личной жизни. Бесцеремонно растоптала самые дорогие сердцу идеи, обманула доверие. Перл Беллер представляла опасность для общества!.. Ситуация вырисовывалась очень тревожная.

Весь остаток дня Дик предавался унынию, размышляя, то ли покончить с собой, то ли напиться до смерти. Впрочем, оба варианта казались не самыми удачными. Вечером Дика наконец осенила блестящая мысль: надо обратиться к Роджерсу! Роджерс знал о психологии все, по крайней мере, из книг Фрейда[53 - Зигмунд Фрейд (1856–1939) – австрийский психоаналитик, психиатр и невролог, основатель психоанализа.], Юнга[54 - Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог и философ, основатель аналитической психологии, автор знаменитой концепции психологических типов личности (интроверт – экстраверт). Ученик Фрейда, однако в процессе практической работы постепенно пришел к расхождению во взглядах с учителем.], Мортона Принса[55 - Мортон Принс (1854–1929) – американский невропатолог. В частности, занимался изучением феноменов множественной личности («диссоциации личности») и автоматического (самопроизвольного) письма.] и им подобных. Он периодически устраивал своим друзьям сеансы гипноза и даже пытался строить из себя психотерапевта-любителя. Роджерс поможет утихомирить Перл. Дик торопливо перекусил и отправился к нему в Кенсингтон[56 - Кенсингтон – один из престижных районов в западной части центрального Лондона.].

Роджерс восседал за столом, на котором лежал огромный развернутый фолиант. Лампа для чтения, служившая единственным источником света в комнате, ярко озаряла одну сторону бледного пухлого лица в очках, оставляя вторую в густой темноте (за исключением небольшой золотистой полоски на мясистой складке в уголке рта). Гигантская тень от сидящей фигуры падала на пол и взбиралась по стене, от плеч и выше сливаясь с общим мраком, царившим в комнате.

– Добрый вечер, Роджерс, – устало поздоровался Дик. – Пытаешься изобразить рембрандтовского «Христа в Эммаусе» с помощью эффектной игры света и тени?

– Польщен, что ты решил заглянуть, Гринау, – нервно захихикав, ответил тот.

– Как дела в министерстве торговли? – поинтересовался Дик. (Роджерс был государственным чиновником.)

– Говоря словами «Дэйли мейл», «все в порядке», – засмеялся Роджерс, словно после удачной шутки.

Побеседовав для приличия о том о сем, Дик постепенно вывел разговор на себя.

– Похоже, я превращаюсь в неврастеника, – как бы невзначай заметил он. – Приступы депрессии, нейропатические боли, слабость, апатия. Хочу посоветоваться с тобой как со специалистом. Прошу, выяви мои скрытые комплексы, проанализируй меня – короче говоря, подвергни полной лоботомии.

Роджерс просиял.

– Увы, я лишь жалкий любитель, но сделаю все, что смогу, – с напускной скромностью ответил он.

– Я в твоем распоряжении, – заявил Дик.

– Расслабь мышцы и ни о чем не думай, – усадив его в большое кресло, скомандовал Роджерс.

Дик сполз в кресле и вяло смотрел, как тот готовится к сеансу. Инструментарий Роджерса ограничивался блокнотом и секундомером.

– А теперь слушай внимательно, – мрачно сказал сидевший за столом Роджерс. – Я зачитаю вслух список слов. После каждого услышанного слова ты должен произнести первое, что придет в голову. Самое первое, каким бы глупым оно ни казалось. Говори сразу, не раздумывая. А я стану записывать то, что ты скажешь, и засекать время между каждым словом из списка и ответом.

Роджерс всегда начинал анализ с семьи. Поскольку источник большинства комплексов и странностей кроется именно в детстве, желательно начинать обследование с тех, кто окружал пациента в самом раннем возрасте.

Он прочистил горло, а потом громко и четко произнес:

– Мать.

– Умерла, – мгновенно ответил Дик. Он едва знал ее.

– Отец.

– Скучный. – (Интервал составил чуть больше секунды.)

– Сестра. – Роджерс навострил уши: это слово было связано с его излюбленной теорией кровосмесительного влечения.

– Фабианское общество, – среагировал Дик. (Две секунды ровно.)

Ответ слегка разочаровал Роджерса. Зато следующая ассоциация его приятно удивила и заинтриговала.

– Тетя.

Шли секунды. В комнате царило молчание. Наконец перед мысленным взором Дика вспыхнула яркая картинка: он, одетый в зеленый бархат и кружево очаровательный малыш, сидит на коленях у тетушки Лу и выстраивает игрушечных солдатиков на корсаже ее платья, скрывавшего столь внушительный бюст, что формы тетушки в этом месте напоминали широкую столешницу.

– Бюст, – проговорил он.

Роджерс записал ответ и подчеркнул. Почти семь секунд: знаменательная пауза. Далее он перешел к перечню возможных событий, которые могли спровоцировать нервное потрясение.

– Огонь.

– Уголь.

– Море.

– Тошнота.

– Поезд.

– Запах.

И все в таком духе. Дик давал ничем не примечательные ответы. Катастрофы его явно миновали. Настало время атаковать бастион самого сокровенного, а именно секса.

– Женщины.

Повисла довольно продолжительная пауза (четыре секунды), и Дик наконец отозвался:

– Писательница.

Роджерс был озадачен.

– Грудь.

– Цыплята.

И снова мимо. Никаких симптомов болезненного пуританства, приводящего к подавленным сексуальным желаниям и депрессии. Возможно, источник недуга коренился в вопросах религии.

– Христос.

– Аминь.

– Бог.

Дик молчал: в голове было совершенно пусто. Кажется, это слово не вызывало у него ни единой ассоциации. Бог. Бог. Долгое время сознание не отзывалось, но в какой-то момент перед глазами возник образ Уилла Боггарта, парнишки из Оксфорда, которого все звали Богги.

– Боггарт. – (Чуть больше десяти секунд.)

Далее прозвучали еще несколько слов на разные темы, и список подошел к концу. Дик внезапно погрузился в некое подобие гипнотического сна. Роджерс задумчиво изучал записи в блокноте и время от времени заглядывал в справочник. Примерно через полчаса он разбудил Дика и объявил результаты обследования. По мнению Роджерса, у Дика с ранних лет развилось (осознанное или неосознанное) влечение к тетушке. Все точно по Фрейду. В более поздние годы Дик якобы испытывал почти религиозное по своей пылкости чувство к некому человеку по фамилии Боггарт. В итоге Роджерс пришел к выводу, что причина нервного срыва Дика обусловлена одним из этих эпизодов. Роджерс предложил провести более глубокий анализ в целях поиска адекватного лечения. Дик поблагодарил приятеля и, рассудив, что игра не стоила свеч, отправился домой.

VII

Миллисента организовывала больничный склад медикаментов и работала без устали с утра до вечера. Шел октябрь. Дик не виделся с сестрой со дня отъезда из Шотландии, когда узнал об объявлении войны. Последнее время он был слишком занят своими проблемами, чтобы думать о ком-то еще. Сегодня Дик решил поехать к ней.

Под склад Миллисента конфисковала у еврейской семьи огромный особняк в Кенсингтоне, который те отдали якобы из патриотических соображений, а на самом деле желая избежать неприятностей, связанных с национальным вопросом. Там Дик и нашел сестру. Она сидела в своем кабинете за столом, заваленным бумагами, – молодая, солидная, красивая и строгая.

– Трудишься на благо победы, – заметил Дик, входя в кабинет.

– А ты, судя по всему, нет, – ответила Миллисента.

– Я по-прежнему верен своим идеалам.

– Я тоже.

– Увы, мы верим в разное, друг мой. Увы, – с грустью в голосе произнес Дик.

– Может, нам устроить ссору? – задумчиво проговорила Миллисента.

– Полагаю, мы в состоянии ограничиться вежливой холодностью, по крайней мере, на время.

– Холодность. Очень хорошо!

– Вежливая холодность.

– Договорились. Предлагаю начать прямо сейчас: мне нужно работать. До свидания, Дик. Да хранит тебя Бог! Не пропадай насовсем, иногда давай знать, как твои дела.

– Зато как твои дела, даже спрашивать не надо, – грустно улыбнулся Дик, пожимая сестре руку на прощанье. – Ты всегда упрямо шла к своей цели… напролом. – С этими словами он вышел.

Миллисента с удвоенным рвением принялась за документы; между бровей у нее залегла небольшая складка. Спускаясь по лестнице, Дик прикидывал, что в следующий раз они с сестрой увидятся через год, не раньше. Честно говоря, он не особенно переживал из-за размолвки с ней. День ото дня окружающие люди становились все менее значимы для Дика, постепенно превращаясь в бестелесных духов. Он все глубже погружался в себя, теряя связи с внешним миром. Единственным человеком, который еще хоть что-то значил для Дика, был Хайман из «Уикли интернэшнл».

В первые месяцы войны, когда Дик боролся с Перл Беллер, именно Хайман спасал его от депрессии и самоубийства. Каждую неделю он поручал Дику писать длинную статью, тащил в редакцию, заставляя работать над передовицей. Словом, так нагружал работой, что у Дика просто не оставалось свободного времени на тяжкие раздумья о своих неразрешимых проблемах. Пламенный, искренний энтузиазм Хаймана иногда заражал даже Дика. Он опять обретал вкус к жизни, понимал, что цель достойна борьбы. К сожалению, запал вскоре угасал, ибо демон вновь начинал терзать его душу. Перл Беллер сдаваться не собиралась. Ей хотелось большего, чем несколько жалких ночных часов. Она пыталась заполучить неограниченную свободу. Всякий раз, стоило Дику заболеть или переутомиться, Перл вырывалась из-под контроля и завладевала его сознанием. И лишь восстановив силы, Дик мог поставить ее на место и снова быть самим собой.

А какие статьи писала Перл! Какие короткие рассказы! Какие песни для новобранцев!.. Дик не осмеливался даже взглянуть на ее творения, настолько они были ужасны.

VIII

Месяцы сменяли друг друга. Чем дольше шла война, тем, казалось, дольше она будет длиться. Дик кое-как поддерживал существование. И вот впереди замаячила угроза всеобщей мобилизации. Они с Хайманом тут же развернули на страницах «Уикли интернэшнл» масштабную антимобилизационную кампанию. Дик чувствовал себя почти счастливым, впервые принимая участие в столь активной работе: она заряжала энергией и одновременно успокаивала. Для человека, склонного к самокопанию и депрессиям, боль – лучшее лекарство. Дик радовался бесконечным поездкам, с удовольствием выступал перед разношерстной публикой в полутемных залах и церквях. Беседовал с самыми активными членами всевозможных христианских сект – поборниками мира, которые плевать хотели на благоденствие человечества, зато были всецело озабочены спасением собственной души и не желали иметь ни малейшего отношения к кровопролитию.

Дик наслаждался чувством власти, когда страстной речью зажигал сердца людей или стойко отражал нападки несогласных. Он с восторгом принимал все – даже когда ему разбил нос один патриот, специально подосланный крупной вечерней газетой, чтобы сорвать выступление. Тогда все это невероятно будоражило и казалось очень важным. Однако по прошествии времени, оглядываясь назад, Дик видел лишь череду пустых и бесполезных дней. Что осталось от той бурной деятельности? Ничего, ровным счетом ничего. Страсти утихли, растревоженный муравейник вернулся к прежней жизни. Трудовые подвиги Дика обратились в прах. Он понял, что нет ничего постоянного и действительно стоящего, кроме мысли. Но даже этой способности Дик почти лишился! Если рассудок не был занят текущей деятельностью, он болезненно обращался против себя.

Глядя на свою рукопись, Дик размышлял, сможет ли он продолжить работу над задуманной книгой. Вряд ли. Неужели придется весь остаток жизни влачить жалкое скотское существование, сосредоточенное лишь на ежедневной рутине? И даже здесь имелся свой предел – малейшее физическое переутомление (к сожалению, он стал быстро уставать) пробуждало Перл Беллер. Она, словно сидящая в засаде голодная тигрица, мгновенно набрасывалась на Дика и завладевала его сознанием. А дальше Дик просто исчезал, переставал существовать как личность, и так могло пройти несколько часов или даже дней. За это время Перл Беллер с чудовищным усердием выполняла известную лишь ей одной программу.

Антимобилизационные кампании Дика вдруг прерывались, а сам он куда-то пропадал. Затем неожиданно появлялся, объясняя свое отсутствие невнятными историями о приключившейся болезни или срочных делах личного характера. Друзья лишь сокрушенно качали головами, прикидывая, к какому из благородных пороков втайне пристрастился бедняга Гринау. Одни винили во всем алкоголь, другие – женщин, третьи – опиум, четвертые намекали на вещи, гораздо более темные и ужасные. Однажды, когда Дик вернулся в редакцию после очередной трехдневной отлучки, Хайман спросил напрямик, в чем дело.

Дик болезненно покраснел.

– Это не то, о чем ты думаешь, – наконец выдавил он.

– Тогда что же? – не унимался редактор.

– Позволь оставить твой вопрос без ответа, – в отчаянии проговорил Дик. – Клянусь, я не замешан ни в чем предосудительном. И умоляю, не спрашивай меня больше.

Хайману лишь оставалось довольствоваться услышанным.

IX

Одним из тактических маневров, предпринятых руководством антимобилизационной кампании, стало основание клуба, где могли собираться пацифисты и любые прогрессивно мыслящие люди.

– Наш клуб станет интеллектуальным центром Лондона! – воскликнул искрящийся оптимизмом Хайман.

Дик лишь молча пожал плечами: у него имелся богатый опыт общения с пацифистами.

– Главное – собрать людей вместе, а уж они заразят друг друга решительностью и верой в успех!

– Да, – с кислым видом произнес Дик. – Стоит сбить людей в кучку, и им можно внушить, что они – великая сила.

– Дружище, они действительно великая и грозная сила! – энергично жестикулируя, воскликнул Хайман.

Дик позволил уговорить себя, хоть и осознавал: ничего путного из этой затеи не выйдет. Впрочем, вера, несмотря на свою иллюзорность, вполне способна поселить мир в душе.

Клубу долго не могли придумать подходящее название. Дик предлагал наречь его «Клубом Склописа»[57 - Склопис де Салерано (1798–1878) – итальянский государственный деятель и ученый.].

– Только послушайте, как приятно звучит: Склопис! Склопис! – повторял он.

К сожалению, остальные члены организационного комитета не оценили всю прелесть этого варианта. Им хотелось, чтобы название непременно несло в себе ощутимый смысл.

– Давайте окрестим наше детище «Клуб для всех», – высказалась одна дама.

– Только не это! – с жаром воскликнул Дик.

– Мне казалось, что «Клуб для всех» звучит красиво и жизнеутверждающе, но, если мистер Гринау принципиально против, не смею настаивать, – ретировалась дама.

Хайман вынес на обсуждение вариант «Клуб пацифистов», который члены комитета отклонили как слишком вызывающий. В итоге все сошлись на названии «Клуб ноябристов», поскольку стоял ноябрь и никто не смог придумать ничего более удачного.

Торжественный обед в честь открытия «Клуба ноябристов» состоялся в ресторане «Пикколомини». Формально это заведение находилось в Сохо[58 - Сохо – район Лондона. В отличие от престижных соседних кварталов, в частности Блумсбери, в Сохо селились в основном иммигранты и низшие слои населения. В XIX веке зажиточные горожане окончательно покинули квартал, и Сохо стал пристанищем публичных домов, небольших театров и других увеселительных заведений. Район известен многочисленными ресторанами. С началом XX века в Сохо появились недорогие кафе, которые стали местом встреч представителей богемы – художников, музыкантов, писателей.], однако несколько отличалось от местных ресторанов. «Пикколомини» напоминал нечто среднее между недорогим кафе и огромным ресторанно-развлекательным комплексом. На редкость неудачный гибрид соединял в себе худшие черты обоих родителей: грязь и плохое обслуживание дешевой забегаловки Сохо и большие размеры плюс вульгарность чего-нибудь вроде «Лайонс»[59 - «Лайонс» (J. Lyons & Co.) – основанная в 1884 году британская торговая фирма, в арсенал которой входила ресторанная сеть, производство продуктов питания и отельный конгломерат. Помимо прочего в 1909 году фирма организовала крупные многоэтажные ресторанно-развлекательные комплексы, находившиеся в угловых домах (Corner Houses), с обслуживающим персоналом до четырехсот человек.]. Наверху имелся отдельный зал, обычно используемый для коллективных христианских трапез. Здесь одним темным дождливым днем и собрались ноябристы.