banner banner banner
Жизнь Петра Великого
Жизнь Петра Великого
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Жизнь Петра Великого

скачать книгу бесплатно

Жизнь Петра Великого
Антонио Катифоро

Историческое наследие
«Жизнь Петра Великого», выходящая в новом русском переводе, – одна из самых первых в европейской культуре и самых популярных биографий монарха-реформатора. Автор книги, опубликованной в Венеции на итальянском языке в 1736 году, – итало-греческий просветитель Антонио Катифоро (1685–1763), православный священник и гражданин Венецианской республики. В 1715 году он был приглашен в Россию А. Д. Меншиковым, но корабль, на котором он плыл, потерпел крушение у берегов Голландии, и Катифоро в итоге вернулся в Венецию. Ученый литератор, сохранивший доброжелательный интерес к России, в середине 1730 х годов, в начале очередной русско-турецкой войны, принялся за фундаментальное жизнеописание Петра I. Для этого он творчески переработал вышедшие на Западе тексты, включая периодику, облекая их в изящную литературную форму. В результате перед читателем предстала не только биография императора, но и монументальная фреска истории России в момент ее формирования как сверхдержавы. Для Катифоро был важен также образ страны как потенциальной освободительницы греков и других балканских народов от турецких завоевателей. Книга была сразу переведена на ряд языков, в том числе на русский – уже в 1743 году. Опубликованная по-русски только в 1772 году, она тем не менее ходила в рукописных списках, получив широкую известность еще до печати и серьезно повлияв на отечественную историографию, – ею пользовался и Пушкин, когда собирал материал для своей истории Петра. Новый перевод, произведенный с расширенного издания «Жизни Петра Великого» (1748), возвращает современному читателю редкий и ценный текст, при этом комментаторы тщательно выверили всю информацию, излагаемую венецианским биографом. Для своего времени Катифоро оказался удивительно точен, а легендарные сведения в любом случае представляют ценность для понимания мифопоэтики петровского образа.

Антонио Катифоро

Жизнь Петра Великого

АНТОНИО КАТИФОРО И ЕГО БИОГРАФИЯ ПЕТРА I

Одно из первых и самых популярных в XVIII в. жизнеописаний Петра I вышло в Венеции на итальянском языке в 1736 г.

Его длинный, в духе времени – разъяснительный, титул гласил: «Vita di Pietro il Grande Imperador della Russia estratta da varie memorie pubblicate in Francia e in Olanda» («Жизнь Петра Великого, Российского Императора: извлечения <дословно: извлеченная> из различных записок, опубликованных во Франции и Голландии»). Также в духе времени, жизнеописание вышло анонимным. Но в те времена пишущих людей и, соответственно, книг было мало, и анонимность сохранялась недолго. Так и венецианская книга в последующих итальянских изданиях, начиная со второго (1739), уже имела печатное имя своего создателя – Антонио Катифоро.

Выходец с греческого острова Закинф (иначе Закинтос, или Занте), из знатной семьи афинского происхождения, Антонио Катифоро[1 - Согласно греческому написанию – Антониос Катифорос, однако мы будем придерживаться традиционного, итальянизированного варианта – Антонио Катифоро (при этом С. И. Писарев, переводчик «Жизни Петра Великого» в XVIII в., русифицировал имя как Антоний Катифор).] (ок. 1685–1763) был связан с венецианской и шире – итальянской культурой по рождению, так как Ионические острова тогда входили в число владений Светлейшей республики (Серениссимы) и венецианский вариант итальянского использовался там в качестве государственного[2 - В связи с таким пограничным обитанием в двух мирах и идентичность Катифоро становится неопределенной. Современные греческие исследователи считают его, естественно, греком, а итальянцы – итальянцем, раз он писал преимущественно по-итальянски и являлся всю жизнь гражданином Венецианской республики. Если нужна этническая конкретизация, то думается, что правильнее называть его итало-греческим автором.]. С 1702 г. Антонио обосновывается в Риме, сначала как ученик (convictor; т. е. живущий в интернате) Греческой коллегии Св. Афанасия, а затем как ее преподаватель. Вне сомнения, в Риме он считался униатом, грекокатоликом: подобный метод «похищения» образования в итальянских католических учреждениях был принят в греческой среде, не имевшей тогда, под турками или венецианцами, собственной системы православного обучения.

Священническую карьеру Катифоро начал в Венеции, при старейшем греческом приходе в Европе – св. Георгия «дей Гречи», где в 1710 г. был рукоположен во диакона известным епископом-униатом Мелетием (Типальдом)[3 - Ястребов А., свящ. Русско-венецианские дипломатические и церковные связи в эпоху Петра Великого. М., 2018. С. 215–220.]. Это выглядело вполне естественно – выпускник римской униатской коллегии постригается у униатов в Венеции. Однако если в Риме православных, считавшихся тогда схизматиками, вообще в институционализованном виде не существовало, то в Венеции ситуация сложилась иной: тут действовали православные община, братство («сколетта Сан-Никколо») и иные учреждения. Антонио прибыл в Лагуну в самый разгар конфессиональных трений среди соплеменников: греческая община в тот момент переживала раскол, причем православные греки обращали свой взор к петровской России.

В те годы вообще возникли особо развитые связи между венето-греческой общиной и русским правительством, и, вне сомнения, Катифоро именно в Венеции в тот момент познакомился или непосредственно с русскими эмиссарами, и/или с прорусски настроенными православными греками. Именно по просьбе последних 7 декабря ст. ст. 1710 г. Петр I отправляет в Серениссиму свое известное письмо-ходатайство в защиту храма Св. Георгия от захвативших его униатов, возглавляемых тем самым епископом Мелетием[4 - Там же.].

Катифоро все-таки должен был сделать свой выбор, и он сделал его, как свидетельствует его биография, в пользу православных институций: все последующие годы Катифоро последовательно придерживается их стороны. В этом его укрепляет, вне сомнения, возвращение на Закинф, куда он уезжает вскоре после (униатского) поставления во диаконы. Более того, несмотря на «униатское прошлое», на родине он становится православным священником.

В 1715 г. из?за конфликта Серениссимы с Оттоманской Портой и соответствующей военной угрозы со стороны турок молодой иеромонах покидает Закинф ради службы в России: приглашение было получено от самого А. Д. Меншикова – вероятно, через Венецию. Антонио пересекает Европу и отплывает на восток, но уже в самом начале морского путешествия его корабль терпит крушение у берегов Голландии. Катифоро, спасенный местными жителями, остается в Амстердаме некоторое время, которое он использовал также для овладения голландским языком, подрабатывая домашним учителем в богатой семье, в итоге так и не добравшись до России.

Турецко-венецианский конфликт на Адриатике продолжался, и Катифоро вновь оказался в Венеции, где получил должность преподавателя Греческой коллегии Флангиниса («Флангиниева школа»). Тогда же он усвоил для себя в итальянском обиходе титулование «аббат», соответствующее, вероятно, архимандриту.

На некоторое время, в 1725–1730 гг., он опять возвращается на Закинф, где теперь уже возглавляет церковную общину острова, но затем опять, и теперь уже надолго, обосновывается в Лагуне. Именно к этому венецианскому периоду, с 1732 по 1750 г., относятся большинство богословских и исторических трудов Катифоро, многие из которых до сих пор еще не изданы. Он публикует в 1734 г. ставшую популярной «Точнейшую грамматику греческого языка» («?????????? ???????? ???????????»), переводит на новогреческий с французского «Историю Ветхого и Нового Завета» янсениста Н. Фонтена («??????? ??? ??????? ??? ???? ????????»); под его руководством выходит венецианский аналитический альманах «Storia dell’ anno» («История года»), где большое, и уважительное, внимание уделялось делам России. Одним из его основных занятий стала титаническая работа над комментированным изданием и переводом на латынь полного корпуса сочинений патриарха Константинопольского Фотия I (ок. 820–896), однако этот труд он не сумел завершить, написав лишь вводную статью и составив сотни аннотаций[5 - См.: Losacco M. Antonio Catiforo e Giovanni Veludo: Interpreti di Fozio. Bari, 2003.]. Аббат продолжает преподавание в Греческой коллегии: среди его учеников – Елевферий Вулгарис, тоже выходец с Ионических островов, ставший при Екатерине II видным деятелем российской культуры – епископом Евгением.

К старости плодотворный литератор-богослов вернулся на родину, где и провел последние годы. К сожалению, увезенный им на Закинф архив погиб там во время землетрясения 1953 г.[6 - ???????-??????? ?. ???????? ??? ??? ???????? ???????? ?? ??? ????????? ??????? // ?????????? ???????. 1982. ?. 26. ?. 297–310; ??????????? ?. ?. ? ??????????? ????? ??? ????????. ???????????, 1986.]

За жизнеописание Петра, которое и прославило его имя, Катифоро принялся в 1735 г. Его венецианская книга была сразу же переведена на новогреческий, затем трижды (!) на валашский – разными переводчиками во всех трех Дунайских княжествах, на «иллирийский славянский» (т. е. сербохорватский), на венгерский и, о чем ниже особо, на русский.

Высокое качество работы Катифоро (хотя теперь, спустя три столетия, мы находим в его тексте немало неточностей) обеспечивалось не только высокой культурой автора и научной добросовестностью, но и великолепной базой – венецианской Библиотекой св. Марка (Biblioteca Marciana), куда стекались не только все свежие книги, но и вся европейская периодика. Еще одно достоинство текста – его изысканная литературность. Так, автор, помимо обязательной Библии, цитирует Демосфена, Тацита, Овидия и других античных мудрецов (при этом, как выяснилось при переводе, он зачастую цитирует не самих классиков, а сборники «крылатых фраз», широко распространенные в ту эпоху).

Книга Катифоро имеет шесть глав, названных по-итальянски «libri», то есть «книги»; это порой приводит к ложному представлению о якобы шеститомном сочинении. Но в любом случае это объемная публикация: в первом ее издании 350 страниц.

Первая глава – общий, энергично написанный экскурс в историю допетровской Руси с доведением повествования до регентства Софии, с указанием предпосылок для назревших реформ. В последующих пяти главах достаточно последовательно рассказывается собственно о царствовании Петра и о его преобразовательной деятельности.

Одним из первых в Европе Катифоро создал портрет самодержца-просветителя, справедливо сравниваемый с тем, что позднее был предложен в сочинениях Вольтера[7 - Следует заметить, что еще ранее Вольтера образ монарха-просветителя был создан немецкими авторами (И. Г. Лоэнштейн, Ю. Г. Рабенер) – именно они стали первыми, – а также Фонтенелем, «Похвального слова» которого Катифоро не мог не знать. Следуя по стопам Фонтенеля, Вольтер создал свой образ Петра I в «Истории Карла XII» (1730–1731), которую наверняка также использовал венецианский автор. Кроме того, на французском языке выходили очень содержательные записки Ф. Х. Вебера. Что касается Голландии, то там вышла действительно первая полная посмертная биография Петра, написанная Ж. Руссе де Мисси (Нестесураной) по-французски.]. Однако для автора Петр был важнее не как просветитель, а как самодержец – талантливый созидатель могучей православной державы. Восхищенно описывая успехи царя, он неоднократно восхваляет избранную им государственную систему, которую теперь называют меритократией: автор на примерах показывает, каким образом Петр собирал своих сподвижников, невзирая на титулы и происхождение. Несколько идеализированно представлено положение России в Западной Европе, которая, согласно автору, благосклонно восприняла новую могучую силу на Востоке. Вхождение Московского царства в европейское сообщество было обусловлено начальными яркими дипломатическими акциями – в первую очередь Великим посольством[8 - Гузевич Д. Ю., Гузевич И. Д. Первое европейское путешествие царя Петра: Аналитическая библиография за три столетия. 1697–2006. СПб., 2008; Они же. Великое посольство: Рубеж эпох, или Начало пути: 1697–1698. СПб., 2008.]. Автор описывает политические, экономические, военные реформы монарха, всегда успешные, по его мнению.

Православная империя представлялась автором как будущая освободительница подневольных народов от их турецких завоевателей, именно поэтому «Жизнь Петра Великого» получила такой широкий резонанс на Балканах.

Важен и исторический контекст появления книги. В 1735 г. вспыхнула очередная Русско-турецкая война, которая рассматривалась в Европе как неизбежное продолжение поступательного движения России на юг – к Балканам и Проливам. Как и большинство греков, Катифоро мечтал о возрождении Эллады, а живя в Венеции, не мог не заметить упадок ее военной мощи, на которую прежде уповали греки, и в целом ему был очевиден прагматизм венецианцев, давно видевших в турках традиционных и надежных коммерческих партнеров.

Повышенное внимание автор уделил религиозной проблематике. Это, вне сомнения, обусловливалось тем, что он священник, более того – православный священник в католическом окружении. Ему, как говорилось выше, самому пришлось пережить конфессиональные трудности и сделать свой выбор. Поэтому Катифоро подробно рассказал о беседе Петра с сорбоннскими богословами в 1717 г. по поводу возможного объединения Католической и Православной Церквей[9 - См.: Талалай М. Г. Католический фактор внешней политики Петра I и его визит во Францию в 1717 году // Европейские маршруты Петра Великого. К 300-летию визита Петра I во Францию. Материалы IX Международного петровского конгресса. СПб., 2019. С. 358–366.]. Любопытно, что и последнюю Церковь он часто называет «Cattolica», имея в виду ее вселенскость[10 - В русском языке для данного плана возник удобный нюанс: Западная Церковь – католическая, Восточная – кафолическая; обыгрывается возможность разной транслитерации греческой фиты.].

Уже спустя год после итальянского издания вышел греческий перевод книги, выполненный врачом греческой общины в Венеции А. Канкеллариосом. Публикация имела чуть более длинное название, чем в оригинале: «???? ?????? ??? ??????? ???????????? ?????????, ?????? ????????, ???????? ?? ???????? ??????????? ?? ???????? ?? ????????? ??????????», так как после титула «автократор[11 - То есть самодержец, однако не «император», как в итальянском. Впрочем, сам титул включал оба слова: «Император и Самодержец Всероссийский».] Российский» стояло прибавление «Отец Отечества». Не приходится сомневаться, что на венецианские печатные станки этот перевод пошел после визы его автора (в тот момент – еще анонимного), однако вызывает удивление, что рафинированный аббат доверяет важное переводческое дело некоему медику – нет ли здесь какой-то издательской или авторской уловки? И не написал ли сам Катифоро греческую версию, не поставив свое имя ради сохранения анонимности?

В 1742 г. за перевод книги Катифоро на русский берется молодой чиновник при Коллегии иностранных дел Стефан (Степан Иванович) Писарев (ок. 1708–1775). Неизвестно, рассматривал ли он книги других авторов, но на его стол в итоге попадает именно трактат Катифоро[12 - Не исключено, что в русских дипломатических кругах знали о геополитической ориентации автора: он выпускал популярный в Европе ежегодный альманах «La storia dell’ anno» («История года»), с обзором важнейших событий в разных странах, и в альманахе за 1741 г. в хвалебных тонах описал восшествие на престол Елизаветы Петровны.]. Много позднее, в печатном издании своего перевода, он указал, что принялся за свой труд после «изустного повеления» императрицы Елизаветы Петровны[13 - [Катифор, Антоний.] Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссии?скаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на России?скои? язык перевел статскии? советник Стефан Писарев. СПб., 1772 («К читателю», без пагинации).]. Такая расплывчатая формулировка многих не убеждала: высказывалось предположение, что это была личная инициатива самого Писарева[14 - Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Ч. I. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 203.]. Однако сохранившаяся в Библиотеке Академии наук рукопись 1743 г. имеет пространное посвящение императрице Елизавете Петровне с упоминанием ее августейшего «соизволения»[15 - Буш В. В. «Житие Петра Великого» Стефана Писарева // Журнал Министерства Народного просвещения. Новая серия. Ч. LIX, окт. 1915. С. 289–291. При этом заметим, что между «соизволением» царицы, т. е. пожеланием, и ее «повелением» разница все-таки есть.], и поэтому сомнения в реальности высочайшего заказа отпадают.

Стефан Писарев отличался высоким профессионализмом. Даровитый студент московской Славяно-греко-латинской академии, он еще до ее окончания, в 1725 г., был включен графом С. Л. Владиславичем-Рагузинским в важнейшую дипломатическую миссию в Китай. По сути дела, он становится канцеляристом при русском посольстве в Пекине и вместе с ним возвращается в 1728 г. в Россию. Сначала Писарев преподает греческий язык в родной Славяно-греко-латинской академии, а в 1731 г. переезжает в Петербург и поступает на службу чиновником в Коллегию иностранных дел, поднимаясь по служебной лестнице до чина статского советника и посвящая свой досуг переводам – преимущественно с итальянского и греческого[16 - Обзор его творчества см.: Николаев С. И. Писарев Стефан // Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 2 (К–П). СПб.: Наука, 1999. С. 437–438.].

Итак, в 1743 г. Елизавета Петровна получает, спустя всего семь лет после выхода оригинала, профессионально подготовленный перевод жизнеописания ее знаменитого отца с длинным, но весьма исчерпывающим названием: «Житие Петра Великаго, Императора и Самодержца Всероссии?скаго, Отца Отечества, собранное из разных Книг, во Франции и Голландии изданных, и напечатанное в Венеции, Медиолане и Неаполе на диалекте Италианском, а потом и на Греческом: с коего на России?скои? язык перевел статскии? советник Стефан Писарев».

Однако публикации перевода пришлось ждать тридцать лет: он вышел уже в правление Екатерины II, причем за собственный счет уже вконец отчаявшегося переводчика.

Причины такой впечатляющей задержки неизвестны. Высказывалось предположение, что в правительственных кругах по получении рукописи Писарева вызрело решение иметь трактат какого-то более престижного западного автора, каковым в итоге, спустя годы, стал Вольтер[17 - См.: Шмурло Е. Ф. Вольтер и его книга о Петре Великом / Подгот. текста к публ. М. В. Ковалева и А. Е. Кулакова. СПб.: Нестор-История, 2021.]. Сам переводчик в напечатанной книге в 1772 г. невнятно обвиняет, спустя тридцать лет, неких «недоброхотов». Кто же эти «недоброхоты»? Нельзя исключить, что ими были еще жившие в те годы современники Петра, как-то нелицеприятно упомянутые (или, наоборот, забытые) в книге Катифоро.

Нельзя сказать, что дело пропало втуне: на Руси стали широко циркулировать рукописные варианты «Жития Петра Великого». Сохранившихся списков много: сегодня их насчитывают в Российской национальной библиотеке – более 35, в Библиотеке Академии наук – более 20, в Российской государственной библиотеке – более 10 экземпляров и т. д. Биография монарха «заслуженно приобрела широкую популярность. Это объяснялось интересом к личности великого государственного деятеля, ясностью и простотой авторского изложения, мастерством переводчика»[18 - Пештич С. Л. Указ. соч. С. 203.]. В итоге трактат «Vita di Pietro il Grande» в русском переводе лег в основу многих рукописных компиляций Елизаветинской эпохи: заинтересованные люди не только его переписывали, но и добавляли свои предисловия, новые фрагменты, комментарии. Можно с уверенностью говорить, вслед за исследователем С. Л. Пештичем, о серьезном «влиянии произведения Катифоро на развитие русской исторической мысли»[19 - Там же. С. 204.]. Любопытно, что даже после выхода «Жития…» из печати его продолжали переписывать от руки. Русским переводом трактата широко пользовался И. И. Голиков в своих «Деяниях Петра Великого» (правда, он со временем разочаровался в работах иностранных авторов). Эту книгу имел в своей библиотеке и Пушкин: когда он собирал материал для своей незавершенной «Истории Петра I», то добросовестно, четырежды, указал источник («по свидетельству Катифора») – точно так же, когда в «Медном всаднике» поэт в уста Петра вкладывал метафору об «окне в Европу», он указал ее автора – Альгаротти.

Каким же образом книга «Vita di Pietro il Grande» попала в Петербург, кто первым обратил на нее свое внимание? Вероятно, ее – в итальянском или греческом варианте – мог приобрести выходец с Балкан граф С. Л. Владиславич-Рагузинский, собравший богатейшую библиотеку. (После его кончины в 1738 г. Писарев получил по завещанию часть библиотеки своего патрона.)

Венецианскую книгу мог знать и ценить другой представитель высоких кругов – Семен Кириллович Нарышкин, которому Писарев посвящает один из своих переводов греческой духовной литературы. Хотя это посвящение относится к позднему периоду (1773 г.), высказывается убедительное предположение, что два ровесника – эрудированный аристократ-эллинофил и культурный чиновник при дипломатическом ведомстве – уже общались в Петербурге в 1730?х гг.[20 - Об этом см.: Кагарлицкий Ю. В. К вопросу об издании переводных религиозных книг в России XVIII века: переводы Стефана Писарева и их издательская судьба // Век Просвещения. Вып. II. Цензура и статус печатного слова во Франции и России эпохи Просвещения. Кн. 1. М., 2008. С. 470–497.] При этом Нарышкин, как известно, имел весьма близкие отношения с Елизаветой Петровной: сразу по ее восшествии на престол он начинает блестящую дипломатическую карьеру.

Нельзя исключить и некую роль князя Антиоха Дмитриевича Кантемира, тоже дипломата-эллинофила и тоже ровесника Писарева, хотя сведений об их возможном знакомстве нет.

В любом случае представляется, что именно в кругу этих молодых «русских европейцев» (в момент восхождения Елизаветы на престол им чуть более 30 лет) с их связями на Западе (при особом внимании к средиземноморским и греческим делам) и осуществился выбор венецианской книги в качестве первой биографии Петра на русском и ими же было сформировано благожелательное мнение только что воцарившейся императрицы[21 - В. В. Буш, убедительно предполагая, что Елизавета Петровна вряд ли сама могла указать на книгу Катифоро, категорично заявляет, что «выбор был предоставлен Писареву»; см.: Буш В. В. Указ. соч. С. 268. Однако думается, что в таком ответственном деле участвовали более высокопоставленные лица, нежели молодой сенатский чиновник.].

Писарев с энтузиазмом берется за «Житие Петра Великого». Давно замечено, что его труд – это больше, чем простой перевод. Исследователь этого текста пишет: «Сравнивая рукописи русского „Жития“ с итальянским оригиналом и с русскими печатными изданиями, я пришел к выводу, что „Житие“ – не простой перевод sine ira et studio[22 - Без гнева и пристрастия (лат.).], а до некоторой степени переделка, приноровленная к потребностям и взглядам русского читателя XVIII века»[23 - Буш В. В. Указ. соч. С. 263.], поясняя далее: «Такая „переделка“ вместо перевода книги сама по себе ничего оригинального не содержит – <…> такие „переделки“ были широко распространены»[24 - Там же.].

Автор этих строк, взявшийся, вслед за Писаревым, за перевод венецианской биографии Петра, с таким форсированным выводом согласиться не может: все-таки это была не «переделка», а верный добросовестный перевод, с некоторыми (редкими) изъятиями и дополнениями. Пользуясь своими знакомствами и положением при дипломатическом ведомстве, Писарев порой подключает документы (всегда с указанием источников), уточняет, комментирует. Он приспосабливает терминологию Катифоро к отечественной, исправляет личные имена, топонимы, чины и звания, в которых венецианский автор иногда путался, но никаким «приноровлением к потребностям и взглядам русского читателя» Елизаветинской эпохи Писарев не занимался.

Приведем некоторые замеченные нами отличия оригинала от перевода.

Катифоро в местах с церковным дискурсом для паствы Русской православной церкви употребляет западный, католический термин «рутены», а саму Церковь именует «Церковью Рутении», так как в католическом обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси – Ruthenia. Стефан Писарев везде переводит «рутенов» как «россияне», и, соответственно, Церковь Рутении – Российская. Иллирийцев, как тогда в Италии именовали балканских славян, входивших в юрисдикцию римских пап, переводчик обозначает просто как «славян». Императора Священной Римской империи Писарев титулует «цесарем Римским», а его подданных – «цесарцами», как это было принято в Московии. Катифоро часто использует звание «маршал», которого тогда в русской армии не было, и Писарев иногда по смыслу переводит это как «вождь», а иногда уточняет звание – для Б. Н. Шереметева, называя его «фельдмаршал». Вице-канцлер П. П. Шафиров у Писарева становится «подканцлером», атаман Мазепа – «гетманом». В одном рассказе про казаков он добавляет «запорожские». Там, где Катифоро говорит о подмосковном «замке» Петра, Писарев ставит топоним – Преображенское; Livonia он переводит как «Лифляндия» и т. п., в целом точно подыскивая русские географические названия.

Ряд хронологических неточностей Катифоро, неизбежных при таком обширном труде в ту эпоху, Писарев исправляет: например, в одном месте, где описываются европейские войны с Оттоманской империей, 1686 год он меняет на 1688?й; в других случаях просто деликатно опускает ошибочные даты. К примеру, Второй Крымский поход венецианец отнес к 1688 г., а не к 1689, и Писарев ставит – «следующий Крымский поход», без даты, и т. д.

Он опустил поверхностную справку Катифоро об утверждении патриаршества на Руси, избыточную для русского читателя. Радикальную правку он вносит в цифру погибших при строительстве Петербурга – у Катифоро, внесшего свою лепту в миф города на костях, – 200 тыс., у Писарева – 20 тыс., в десять (!) раз меньше.

Особенно переводчик внимателен к сведениям о доме Романовых, что было вызвано желанием пройти цензурные запреты и понравиться императрице. В рассказе о первом царе из этой династии, Михаиле Федоровиче, вместо ошибочного определения его отца как «патриарха» он ставит «митрополит Ростовский». Он выпускает обстоятельный биографический рассказ о Екатерине I (включая сведения о ее низком происхождении), лапидарно поставив: «Сия есть достодивная жена, которая, произшедши от рода Скавронских, знатного Лифляндского Шляхетства, достигла быть Самодержавною Императрицею Всероссийскою». Там, где Катифоро ошибочно пишет, что царь Иоанн «оставил после себя только двух дочерей», он исправляет цифру – «трех дочерей», добавляя про неупомянутую дочь: «Меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася»[25 - Хотя и это ошибка: после смерти матери Параскева Иоанновна тайно вышла замуж за генерала и сенатора Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова; см.: Сукина Л. Б. Первые Романовы: Жажда власти и любви. СПб.: Питер, 2007. С. 164–165, 378.]. В ряде случаев, когда венецианец преждевременно называет Петра императором, Писарев находит близкие определения – «царь», «государь», «самодержец»[26 - Следует отметить, что сам Катифоро употреблял два слова: архаичное Imperador (Imperadore) и Imperatore, причем первое, архаичное, более близкое к латыни, он ставил исключительно в случаях официального титулования «император», а второе – в широком смысле (самодержец, государь и т. п.).]. Автор часто называет своего героя, еще до официального присуждения титула, «Петром Великим», и переводчик, дабы избежать анахронизма, остроумно делает в таких случаях инверсию: «великий Петр». Фаворит Меншиков из «сына пироженщика» у Писарева становится «сыном мельника» и т. п.

В ряде случаев Писарев дополняет сюжеты Катифоро документами. Он вставляет в перевод грамоту к нидерландскому правительству (1697 г.): «Высокомочные Господа Генеральные Статы достохвальных, превосходительных и вольных соединенных провинций!» и т. д. Описывая один из эпизодов Северной войны, имевший место в 1702 г., он вставил пространный текст «ведомости, присланной к великому Петру от генерала-фельдмаршала Шереметева». В описание 1705 г. включена «Ведомость о сем действии, присланная от вице-адмирала Крейса к генералу Роману Брюсу», а в сюжете об одном дипломатическом инциденте с Англией в 1708 г. – пространный текст «речи, говоренной Посланником [Чарльзом Уитвортом]», а также «ответ от великого Петра оному Посланнику данный».

Уже после кончины Елизаветы, при Екатерине II, готовя рукопись к печати, он прорабатывает свежую русскую историографию и в своих комментариях ссылается на эти более поздние источники – «В Летописце г. Ломоносова[27 - Ломоносов М. В. Краткий российский летописец с родословием. М., 1760.]» и «В российской истории, называемой Ядро[28 - Хилков А. Я. Ядро российской истории. М., 1770.]».

Однако все эти случаи лишь показывают профессионализм переводчика и его прекрасное знание предмета. Он никогда не меняет ни оценки, ни структуру оригинала. Вопреки выводу В. В. Буша о «переделке» Писарева, представляется, что тот и не мог пойти на отсебятину: в конце концов, он сформировался на канцелярской работе в Коллегии иностранных дел, занимаясь переводами официальных документов, и отдавал себе отчет в важности следования документу.

В целом обстоятельная статья В. В. Буша, посвященная труду Писарева, страдает серьезным изъяном: исследователь посчитал предуведомление переводчика о том, что он переводил венецианский трактат не с итальянского, а с греческого, «выдумкой», характерной для «литературных нравов XVIII века» и понадобившейся Писареву для ублажения цензоров. Полагая, что греческого перевода книги Катифоро вообще нет, Буш тщательно сравнивал русский текст с итальянским, а не с греческим, придя в итоге к необоснованному выводу о «переделке»[29 - В. В. Буш был введен в это заблуждение существованием другой греческой книги о Петре Великом, удивительным образом вышедшей в той же Венеции, в том же 1737 г. (что и перевод книги Катифоро), – книги другого венето-греческого автора Афанасия Скьяды «Происхождение, характер, опасности и свершения Петра I, Отца Отечества, Всероссии?ского Самодержца».]. Особенно дурную услугу эта его ошибка оказала в части, посвященной делу царевича Алексея: Буш составляет перечень корреспонденции между Петром и царевичем, которая отсутствует у Катифоро, но наличествует у Писарева. Это позволяло последующим исследователям думать, что переводчик якобы имел доступ к делу царевича и активно им пользовался. См., к примеру, такое утверждение: «Писарев значительно дополнил книгу Катифоро фактами и документами, в частности материалами по „делу царевича Алексея“»[30 - Николаев С. И. Указ. соч. С. 437.]. В действительности он просто переводил греческий текст, который в этой части был намного пространнее, чем итальянский (что, заметим, указывает на деятельное участие Катифоро в подготовке греческой версии своего труда)

***

После выхода первого русского перевода книги Катифоро прошло два с половиной столетия, и отечественному читателю, как мы полагаем, пришла пора вновь открыть для себя это интереснейшее жизнеописание Петра I, составленное просвещенным европейским автором.

Опубликованное впервые в 1736 г., оно впоследствии не раз переиздавалось, при этом если самые первые переиздания повторяли первоначальный текст, то в 1748 г. вышла дополненная публикация, куда автор добавил несколько первоначально отсутствовавших фрагментов, в частности – пространное, с богословским уклоном, описание встречи монарха с сорбоннскими теологами и порожденные этой встречей документы: очевидно, что автор, православный священник, живший в католическом окружении, с годами стал более чувствительным к проблеме расхождения Западной и Восточной Церквей. Взяв за основу именно это итальянское издание, при нашей работе мы сверялись как с греческим переводом (1737), так и с русским переводом Писарева, о котором мы подробно написали выше. Это существенно помогло прояснить ряд пассажей автора.

Немалую трудность представляли искажения в русской ономастике, характерные и до сих пор для западной славистики. Преодолев соблазн оставить все имена собственные, как их написал Катифоро, мы все-таки предпочли дать правильную форму, сопровождаемую авторским написанием на латинице, в квадратных скобках. Мы также решили не архаизировать русский язык «под Осьмнадцатый век», хотя такое искушение (особенно при наличии текста предшественника) существовало. Уверены, что труд венецианского историографа может органично войти в современную петровскую библиотеку.

    Михаил Талалай

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРЕВОДУ

Новый перевод биографической книги о Петре Первом, написанной в Венеции Антонио Катифоро в 1735–1736 гг., естественно, нуждался в точных и подробных комментариях, работа над которыми, пожалуй, оказалась не менее трудоемкой, чем собственно перевод: комментаторам было необходимо параллельно с венецианским автором восстанавливать перипетии Петровской эпохи.

При составлении комментариев мы пользовались следующими приоритетами: 1) дать справки по персоналиям; 2) указать вымысел (подчеркнем, что вымысел не авторский – Катифоро лишь пользовался доступными ему источниками); 3) дать оценку тем сведениям, по которым у читателя могут возникнуть ошибочные представления.

Теперь перед отечественным читателем – по сути дела – две книги: одна – это собственно переведенный текст Катифоро, другая – обширный корпус наших комментариев. Представляется, что они играют роль не только уточнений и исправлений – внимательный читатель получит возможность сравнить представления о Петре той дальней эпохи, включая легендарные и мифопоэтические, с современными историческими знаниями. Образ Петра при этом приобретает интересные многомерные координаты – мы видим его одновременно из XVIII в. и из XXI.

Казалось бы, петровская биография Катифоро уже давно преодолена новой литературой. Зачем же мы взялись за ее новое издание?

Во-первых, нами двигало убеждение, что книгу «Vita di Pietro il Grande» можно смело отнести к литературным памятникам – по ее высоким художественным качествам, по удавшемуся намерению автора включить свой текст в высокий жанр жизнеописаний великих людей. Однако свежее обращение к итальянскому трактату представляется важным не только с литературной, но и с историографической точки зрения. Напомним, что сам автор в России не бывал и с самим монархом не встречался (хотя, вне сомнения, виделся с петровскими эмиссарами в Венецианской республике), с архивными документами не работал, поэтому его труд следует считать компилятивным. Однако метод компиляции в ту эпоху являлся более чем приемлемым, требуя от «компиляторов» высокой компетенции: в самом деле, Катифоро был полиглотом (итальянский, греческий, французский, латинский, голландский, английский) с большими связями с европейскими гуманитариями и с великолепной базой в качестве венецианской Библиотеки св. Марка, куда стекались свежайшие публикации. Автор честно ставит прямо в названии книги указание на французские и голландские записки. Его книга – чуть ли не первая в европейской историографии, еще не получившей в тот момент цельного жизнеописания императора. Она, думается, как раз и интересна своей аналитичностью, тенденцией, «образом Петра».

Во-вторых, трактат Катифоро можно считать неким рубежом в петровской историографии. Прежде западные сочинения о Петре выходили или еще при его жизни, или сразу же после кончины монарха. Это были тоже компиляции, тоже с широким использованием периодики, как газетной, так и журнальной, реже – с привлечением архивных документов, и, что было характерно для того периода, с личными впечатлениями от встреч авторов с Петром или от их пребывания в России (упомянем, к примеру, тексты Перри и Вебера). Не было недостатка и в политических памфлетах «на злобу дня», например по причине т. н. Северного кризиса 1716 г. Именно после книги Катифоро пришла пора собственно исторических сочинений о Петре самых разных жанров, вершиной которых для XVIII в. станет книга Вольтера (впервые появившаяся в печати в 1759–1763 гг.). Влияние Вольтера не ослабили и отечественное монументальное произведение Ивана Голикова – 12-томные «Деяния Петра Великаго…», выходившие в 1788–1789 гг., и 18-томные «Дополнения к Деяниям Петра Великого». Конечно, значение труда Катифоро значительно более скромное. И тем не менее он был достаточно известен в культурной русской среде. Как уже указывалось, русский перевод «Vita di Pietro il Grande» успешно циркулировал в форме списков, а печатной книгой пользовались поколения читателей, включая того же Голикова и даже Пушкина.

В-третьих, высокопрофессионально подведя итоги петровского правления и изложив в литературной форме самые важные тексты о Петре того периода (и в прорусском ключе), Катифоро дал нам прекрасную возможность увидеть то, что было известно в Европе о российском монархе и самой России к середине 1730?х гг.

В-четвертых, вновь познакомившись с этим текстом, мы лучше понимаем формирование исторических анекдотов о Петре, «запущенных» в отечественной культуре в конце XVIII в. (в первую очередь в книге А. А. Нартова): многие из них встречаются уже у Катифоро и, следовательно, циркулировали уже до середины 1730?х гг. Однако «петровские анекдоты» нуждаются в более тщательной реконструкции, для которой не хватает переводов на русский язык ряда европейских сочинений 1710–1720?х гг. Надеемся, что публикуемый нами новый перевод венецианской книги станет импульсом для дальнейшей переводческой работы над текстами той эпохи.

И, наконец, последнее. В ходе подготовки комментариев и при консультациях с другими исследователями, в первую очередь с Е. В. Анисимовым как с ученым, на сегодня лучше, чем кто-либо, знающим петровскую историографию, стало понятно, что у Катифоро есть описания событий, неизвестных по другим источникам. Часть из них, безусловно, является вымыслом либо самого венецианца, либо авторов, заметками которых он пользовался. Но вот часть описаний может восходить к свидетельским показаниям и другим текстам Петровской эпохи, вполне адекватно отражавшим сюжеты, позднее забытые. Некоторые из них отмечены в наших комментариях. Они требуют дополнительных исследований, и сочинение Катифоро как раз дает такую возможность.

***

Приведенные нами в примечаниях сведения имеют библиографические ссылки, при этом использование общедоступной справочной литературы (в том числе интернет-энциклопедий), за редким исключением, не оговаривается.

При определении дат широко использовалась предоставленная Д. Ю. Гузевичу рукопись Е. В. Анисимова «Биохроника Петра Великого: день за днем. 1672–1725», что также не оговаривается, и «Походные журналы (Юрналы) Петра Великого», что оговаривается не всегда.

Мы привлекли к комментированию ряд специалистов, примечания которых подписаны их именами: это А. М. Булатов, П. А. Аваков, В. В. Аристов, И. В. Кувшинская, М. А. Витухновская. Кроме того, мы обращались за консультациями к следующим нашим коллегам: Е. А. Андреева, А.?М. Канепа Мордаччи (A. M. Canepa Mordacci), М. О. Логунова, О. А. Красникова, Й.?П. Нильсен (J. P. Nielsen), В. В. Тевлина.

Фундаментальную помощь при переводе архаичного итальянского текста оказали специалисты по культурной истории Италии Ю. В. Иванова и П. В. Соколов.

Наша особая признательность – Е. В. Анисимову, который критически прочитал как перевод, так и комментарии и высказал ценные замечания, уточнения и дополнения, которые также отмечены его именем.

    Дмитрий Гузевич,
    Михаил Талалай

Антонио Катифоро

Жизнь Петра Великого, Императора Российского: извлечения из различных записок, опубликованных во Франции и в Голландии

ПРЕДИСЛОВИЕ

Всякий, кто как следует поразмыслит о всеобщей истории мира, без труда обнаружит, что Небу угодно время от времени посылать на землю людей возвышенного и выдающегося духа, которые благодаря одной лишь от рождения им присущей проницательности ума достигли в благороднейших науках и искусствах столь великого совершенства, что для других людей сумели сделаться в избранной ими области образцом для подражания или предметом поклонения. Одним из таких счастливцев был, без сомнения, ПЕТР Великий, император Российский, который, как кажется, явился в этот мир, чтобы стать в великом искусстве благого правления величайшим примером для преемников своих и дивом – в очах всего мира. Он уже в нежнейшую пору своей жизни выказал, что рожден на свет исключительно для того, чтобы даровать счастье подвластным ему народам, в чем и должна заключаться цель доброго правителя. Таков был сей бесподобный самодержец, который без помощи наставников, не читавши книг и не переступая порога школы политиков-царедворцев, но, напротив, будучи взращен самым что ни на есть неподобающим образом, сумел из самого себя породить и счастливо осуществить великий замысел, состоявший в том, чтобы преобразовать свое государство, приобщить к цивилизации свои народы и облагородить нацию, до той поры пребывавшую в полном невежестве, если не сказать – варварстве. Государь, поистине заслуживающий восхищения, ибо он сумел произвести невероятные, но оттого не менее истинные метаморфозы у диких и неистовых животных и сделать их образованными и культурными людьми, камни превратить в города, болота – в оружейни, а леса – в академии. От природы наделенный в высшей степени проницательным умом, способным замышлять великие предприятия, беспримерным мужеством, необходимым, дабы претворять их в жизнь, и нерушимой твердостью духа, позволяющей доводить их до конца, Петр, несмотря на бесчисленные препятствия, которые подстерегали его на каждом шагу, расширил пределы своей и без того уже обширнейшей империи, вновь присоединив к ней провинции, долгое время бывшие под властью могущественнейших ее соседей. Он отыскал самое что ни на есть подходящее место для постройки великого города и сосредоточил в нем торговлю всего Севера, за несколько лет доведя число жилищ в нем до шестидесяти тысяч, а число жителей – до четырехсот тысяч[31 - Цифры значительно завышены и превышают всё городское население страны на тот момент. К концу Петровской эпохи в Петербурге, по современным оценкам, насчитывалось около 6 тыс. дворов и около 40 тыс. жителей (1/8 всего городского населения России), в то время как официальная статистика давала на 1725 г. 25–30 тыс. жителей. К концу 1720?х гг. численность населения упала, однако в царствование Елизаветы Петровны, по официальной статистике, она достигла 74 тыс., и реальную цифру можно полагать в приблизительно 100 тыс. [Агеева, 1999, с. 95; Анисимов, 2004, с. 263–265; Мавродин, 1978, с. 106; Очерки истории Ленинграда, 1955, с. 102; и др.].], хотя прежде на этом месте можно было видеть лишь горстку хижин убогих рыбарей. Он создал из ничего огромный флот и спустил на море до шестидесяти линейных кораблей[32 - Катифоро весьма точен. Было построено или заложено ровно 60 линейных кораблей (20 – 50–54-пушечных, 21 – 58–66-пушечных, 6 – 70–74-пушечных, 9 – 80–84-пушечных, 4 – 90–100-пушечных). Однако в это число не вошли 18 купленных кораблей, 10 «малых» кораблей и 24 фрегата, а также ранние (плохого качества) корабли Азовского флота – 39 кумпанских и 2 галеаса. См.: [Чернышев, 1997–2002].] и восьмисот галер[33 - Эта цифра соответствует действительности. Суда галерного типа, построенные до конца 1720?х гг. (т. е. в основном задуманные при Петре I и заложенные при Екатерине I), а также купленные и захваченные в тот период, имели следующую статистику: галеры, полугалеры, скампавеи и бригантины – 612; галиоты (фактически большие галеры) – 26; шкуты (парусно-гребные, плоскодонные) – 116; забытая захваченная в 1695 г. турецкая галера – 1; итого: 755 судов, к которым следует добавить ряд мелких парусно-гребных судов. См.: [Чернышев, 1997–2002].], а кроме того – без числа малых кораблей, и превратил в отличных моряков насельников гор и лесов. Он установил в своих войсках дисциплину, достойную лучших образцов регулярных армий; основал в своем государстве академии всевозможных наук[34 - Петербургская Академия наук (так ее имя закрепилось в истории) была создана в 1725 г., уже после смерти Петра, но по его указу от 28 янв. ст. ст. 1724 г., и называлась Академией наук и Художеств; с 1747 г., после принятия Устава, официально – Императорская Академия наук и Художеств в Санкт-Петербурге.], особенно же морского дела[35 - Академия Морской гвардии, она же – Морская Академия в Санкт?Петербурге. Создана в октябре 1715 г.]; привел в порядок финансы по типу самых просвещенных монархий Европы; установил твердые законы для отправления правосудия; щедрым и обильным вознаграждением привлек в свое царство мастеров, особенно сведущих в искусствах и ремеслах и полезных для благоукрашения города, и, что труднее всего, вывел свое духовенство из состояния непроходимого невежества, которым оно как будто гордилось, заставив служителей Церкви заняться науками и сделав их, почти против их собственной воли, учеными. Ревность его о вере простиралась так далеко, что он обратил в христианство жителей языческих провинций, убедив их сжечь идолов и принять христианство не мечом и насилием, но лишь словом ревностных проповедников[36 - На эту тему см.: [Акимов, 2019; Он же, 2020].]. Одним словом, можно сказать, что он прославил свою нацию во всем мире, обессмертив память о себе в грядущих поколениях.

Ошибается тот, кто думает, что лишь седая древность может гордиться привилегией производить на свет великих людей. Дерзнем и мы повторить вслед за Тацитом его слова: Non omnia apud priores meliora, sed nostra quoque aetas multa laudis imitanda posteris tulit[37 - Tacit. Annal. 3. – Прим. автора. «Не всё было лучше у наших предшественников, кое-что похвальное и заслуживающее подражания потомков принес и наш век» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 3, параграф 55).][38 - В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 106].]. В нашу эпоху холодный Север дал миру двух героев, достойных сравнения с теми великими мужами, которыми хвалится греческая и италийская древность. Каждому ясно, что я говорю о Карле XII, короле Швеции, и Петре I, царе России. Карл, без сомнения, принадлежит к числу самых выдающихся из героев, какие родились на земле во многие века: в пору ранней юности он уже громил армии, покорял страны, отнимал и раздавал по своему произволу королевские венцы[39 - Имеется в виду Станислав Лещинский, избранный новым королем Речи Посполитой в 1704 г. по указанию Карла XII (оставался на престоле до 1709 г., когда Карл XII потерпел сокрушительное поражение под Полтавой).], усмирил Данию, подчинил себе Польшу, обложил данью Саксонию, навел ужас на кесаря[40 - То есть императора Священной Римской империи германской нации.] и князей Германии. Несмотря на всё сказанное, Петра Великого следует поставить выше Карла – это признают даже те историки, которые описывали деяния Карла[41 - Вольтер. Предисловие к «Истории Карла XII». – Прим. автора.][42 - В русском переводе см.: [Вольтер, 1999, с. 7].]. Карлу неоднократно удавалось с небольшим числом шведских солдат побеждать во много раз превосходящие его числом силы московитов, однако случалось это до тех пор, пока во главе их не стал Петр Великий, вдохнувший мужество в сердца своих воинов. Когда же этим двум полководцам случилось помериться силами[43 - Петр I и Карл XII лично командовали армиями в одном и том же сражении лишь один раз – 27 июня ст. ст. 1709 г. при Полтаве.], Петр не только вышел победителем, но и разгромил того, кто прежде в тысяче сражений ни разу не познал поражение.

Жизнеописание этого славного героя на итальянском наречии, с подобающей тщательностью извлеченное из сочинений английских, немецких и голландских авторов, описывающих его царствование, я и намереваюсь, читатель, представить твоему вниманию. Первое из таких сочинений, которое мне удалось обнаружить, вышло в Лондоне на английском языке под именем Джона Перри[44 - Джон Перри (John Perry; у Катифоро: Giovanni Perri; 1670–1732) был приглашен в Россию в 1698 г. как строитель доков и шлюзов; покинул русскую службу в 1715 г. В 1716 г. опубликовал в Лондоне книгу «The State of Russia Under the Present Czar» [Perry, 1716]; см. рус. пер.: [Перри, 1871].]. Этот автор утверждает, что, будучи инженером, провел в Московии на царской службе двенадцать лет. Однако так как этот писатель жестоко поссорился с некоторыми министрами российского двора, то и повествование его не свободно от гнева и пристрастия. Нередко он не гнушается выдавать за истинные факты совершенно ложные измышления, особенно в том, что касается религии и обычаев московитов. Кроме того, написанная им история доходит лишь до 1715 года и не охватывает последних десяти лет жизни Петра. В Германии пять лет спустя появилось сочинение, посвященное этому же предмету. Автором его был немецкий дворянин: не объявляя своего имени, он сообщает лишь о том, что некоторое время прожил в Петербурге[45 - Речь идет о первом томе трехтомного сочинения ганноверского резидента в Петербурге в 1714–1719 гг. Фридриха-Христиана Вебера (Friedrich Christian Weber), написанного после его возвращения на родину: [Weber, 1721]. Рус. переводы: [Вебер, 1872; Он же, 2011].]. Будучи протестантами[46 - Дж. Перри принадлежал к англиканской церкви, Ф.?Х. Вебер – к лютеранской.], оба этих писателя не упускают случая оскорбить религию московитов, особенно в тех вопросах, в которых Русская Церковь[47 - В оригинале – Chiesa Rutena (Церковь Рутении), так как у католиков в церковном обиходе долго использовалось латинское обозначение Руси как Ruthenia.] согласна с Римской[48 - В самом деле, парадоксальным образом, Православная Церковь значительно ближе к Римско-католической Церкви, чем к протестантским конфессиям, как в сферах обрядности, церковного искусства, этики труда и быта, так и в сфере подчинения Церкви государству.]. К примеру, г-н Перри не стесняется утверждать, будто «единственное препятствие, не позволяющее подданным тартарам[49 - До середины XVIII в. земли восточнее и, отчасти, южнее европейской части России (фактически вся Сибирь, Северное Причерноморье и Крым) в Европе именовались Тартарией (в том числе Малой и Европейской Тартарией для Крыма, Приазовья и Северного Причерноморья, Буджакской Тартарией у западного берега Черного моря), а ее жители, соответсвенно, «тартарами». Это – термины той эпохи, однако последний этноним несводим к понятию «татары». Поэтому везде в переводе оставлено «Тартария» и «тартары» соответственно, а в комментариях использованы современные этнонимы.] Российской империи принять христианство, – это злонамеренность и невежество московитов, сказывающиеся в почитании ими образов. И потому тартары не могли (пишет он на странице 172 парижского издания своего труда[50 - Катифоро, скорее всего, пользовался французским переводом сочинения Ф.?Х. Вебера: [Weber, 1725].]) без ужаса думать о том, чтобы принять подобную религию, ибо Бог в подлинном Его образе не может быть нарисован или представлен рукою человека»[51 - Речь идет о запрещении в мусульманстве изображать человеческие образы и, вообще, живых существ. (Здесь и далее в кавычках мы ставим тексты, которые у Катифоро выделены курсивом, употребляемым им в случае заимствований; при этом по большей части, в духе времени, он не указывает источники этих своих «извлечений».)]. В этом же месте английский автор добавляет, что оные тартары, «по вере своей связанные с магометанами, обосновывают свои убеждения весьма разумными доводами, утверждая, что Бог – это предвечный Творец всего сущего, дающий людям жизнь и принимающий к Себе после смерти тех, кто прожил эту жизнь добродетельно». Неудивительно, что человек, который одобряет и хвалит подобные взгляды, диаметрально противоположные Евангелию, договаривается и до того, что «тартар он находит более искренними и честными, нежели московитов». И уж вовсе непереносимой становится его самоуверенность, когда он берется утверждать, будто «если бы тартарам проповедали веру столь же чистую, как та, каковую исповедуют в Англии, и если бы им принесли ее служители столь же честной жизни, каковы англикане, то в нее удалось бы обратить не только тартар, но и самоедов и других варваров-язычников, населяющих крайние пределы Московии близ Северного полюса». Как если бы не было общеизвестно, что и образ жизни, и проповеди англиканского духовенства, по признаниям самих же писателей-англикан, не свободны от тех же пороков, которые они приписывают католическому и греческому клиру[52 - См. книгу под названием «Вольные мысли о вере» («Pensieri liberi sopra la Religione») и в разных статьях «Английской библиотеки» («Biblioteca Inglese»). – Прим. автора.][53 - Имеется в виду книга Бернарда де Мандевиля – англо-голландского литератора, потомка гугенотов, бежавших в Голландию (Bernard de Mandeville; 1670–1733) «Free Thoughts on Religion the Church and National Happiness» (1720), переизданная в 1723 и 1729 гг., а в 1722 г. опубликованная в итальянском переводе с названием «Liberi pensieri sulla religione, la chiesa e il felice stato della nazione» («Вольные мысли о вере, церкви и счастливом состоянии нации»); переиздана в 1985 г. [Mandeville, 1720; Idem, 1723–1729; Idem, 1985]. Катифоро дает неточное название и без указания имени ее автора.]. Кроме того, г-н Перри забывает о том, что в его собственную эпоху русские миссионеры[54 - В оригинале – рутенские миссионеры, церковно-латинский термин.], без всякой помощи англиканских служителей, обратили в веру Христову многие тысячи идолопоклонников, как нам позволит увидеть в дальнейшем наша история.

В 1725 году в Амстердаме были изданы в четырех томах записки под именем барона Ивана Нестесурано, московского дворянина[55 - Книга «Mеmoires du r?gne de Pierre le Grand…» [Nestesuranoi, 1725–1726], опубликованная в Голландии в 1726 г. автором под псевдонимом Iwan Nestesuranoi (у Катифоро: Giovanni Nestesurano), в действительности была написана Жаном Руссе-де-Мисси (Jean Rousset de Missy; 1686–1762), французским литератором, основателем первой масонской ложи Амстердама, ставшим позднее, в 1737 г., иностранным членом Петербургской Академии наук.]. Кем бы ни был этот писатель, он явным образом предпочитает протестантское вероучение католическому[56 - В оригинале «dottrine cattoliche»: Катифоро было свойственно обыгрывать греческий термин «кафолический», т. е. соборный – применительно как к собственно Католической Церкви, так и к Церкви Православной («кафолической»), тем самым сближая две конфессии.], и нередко сам он демонстрирует малодушие и маловерие по отношению к самым основаниям христианства, даже в простых его истинах. Вот что он пишет, рассказывая о древнейших страницах истории московитов в самом начале своей книги: «Если правда, что разделение мира между теми, кому предстояло населять его и в нем жить, совершилось на равнине Сенаар[57 - Сенаар, также Шинар – упоминаемая в Ветхом Завете местность в Месопотамии, часто отождествляемая с Вавилонией.], то представляется весьма вероятным, что северные страны оказались заселены довольно поздно. Более того: заселены они оказались лишь из?за того, что других земель не хватало, ведь сама жизнь там несет в себе множество неудобств». Немного ниже он добавляет: «Нельзя ли предположить, что раса их была спасена от вод потопа, который, по-видимому, не затронул северные страны, особенно если принять в расчет, сколь отличаются от прочих людей живущие там самоеды[58 - Самоеды – общее название северных народов России (ненцев, энцев, селькупов и др.), говорящих на языках самодийской группы, близкой к финно-угорской, и вместе с ней составляющих уральскую языковую семью.], зыряне [Zembliani][59 - Коми-зыряне, финно-угорский народ, проживающий на северо-востоке европейской части Российской Федерации.] и лопари [Laponi][60 - Саамы, лапландцы – финно-угорский народ, проживающий на севере России и Финляндии.]?» Кому не очевидно, что подобное может говорить только человек, который ни во что не ставит авторитет Священного Писания, которое не оставляет сомнения в том, что разделение народов произошло именно на равнине Сенаара и что в водах потопа погибли все народы земли, ибо воды сии достигли вершин самых высоких гор?[61 - Быт. 11:9. – Прим. автора.][62 - Автор имеет в виду библейский пассаж «Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Синодальный пер. Библии).] Opertique sunt omnes Montes excelsi sub universo Coelo[63 - Быт. 7:19. – Прим. автора.][64 - Ср. Синодальный пер. Библии: «Покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом».].

После того как писатель этот показывает, как низко он ценит Писание, он не упускает ни единого повода, чтобы пренебрежительно отозваться и о Святой Церкви, глумясь и насмехаясь над таинствами, обрядами, священниками и иноками, епископами и патриархами, кардиналами и понтификами. Особенно же изостряется его ядовитый язык против почтенного Общества Иисуса, утверждая, что «отцы-иезуиты не желают называться монахами, потому что лишены их добродетелей, хотя и наделены всеми их пороками», что те «удивительным образом умеют проникать всюду, где надеются найти какую-нибудь корысть» и что они «способны разжечь великие усобицы в любом государстве, вследствие чего всякий благочестивый и благоразумный человек должен их чураться».

Так как вышеописанные книги наполнены подобного рода дерзкими и возмутительными положениями, нам кажется непозволительным и недопустимым предложить вниманию католического читателя[65 - Здесь также под термином «католический» Катифоро подразумевает и «кафолический», применимый к православию.] просто их перевод, как это делалось до сих пор с другими, в высшей степени полезными трудами. Кроме того, оные записки занимают семь томов, и изложение там ведется слишком пространно – в форме, чаще употребимой в газетах и меркуриях[66 - Меркурий, здесь – периодический вестник, то же, что и газета.], чем в исторических сочинениях, что могло бы вызвать у читателя лишь скуку. Поэтому я и удовольствовался тем, что аккуратно извлек из этих трудов сам рассказ о деяниях Петра, добавив к нему лишь краткие примечания, не лишенные интереса, извлеченные мною из других источников, а также время от времени приводя, ради удовольствия ученого читателя, краткие размышления, опирающиеся в большинстве своем на те или иные глубокомысленные изречения наиболее авторитетных авторов.

КНИГА ПЕРВАЯ

Московия в собственном смысле слова – это одна из многих провинций, образующих Российскую империю[67 - Катифоро близок к истине. Топоним «Московия» без каких-либо натяжек применим к территории единого государства великокняжеского периода. Его территория изменялась с 18 200 кв. миль (135 908 кв. км) в 1462 г. до 37 200 кв. миль (277 790 кв. км) в 1535–1547 гг., когда страна стала Руским (так!) царством (другое официальное название – Государство Московское, способствовавшее тому, что в западных источниках топоним «Московия» продержался до начала XVIII в.). Территория Российской империи на 1725 г. – 280 тыс. кв. миль (2 090 890 кв. км), что в 15,4 раза больше территории единой Московской Руси на момент ее становления [Арсеньев, 1818, с. 6].], а именно та из них, которую омывает Москва-река, давшая имя городу – столице этой губернии и всей монархии. Впрочем, обыкновенно под именем Московии разумеют всю ту часть страны, которая находится под властью царя: область эта именуется также Белой Россией – из?за того, что большую часть года ее покрывает снег, и Великой Россией[68 - Рассуждения автора о Белой и Великой России (Руси) – любопытный пример т. н. «народной этимологии». Первые грамоты с царским титулом, в который вошли слова «Б?лыя Росiи», датируются октябрем 1656 г. (после присоединения части земель Великого княжества Литовского) [Собрание государственных грамот…, 1826, № 3, с. 12].] – по причине величины ее территории, ибо она – самая большая в Европе. Достаточно сказать, что она, как утверждают географы[69 - Чтобы понять, о каких географах может идти речь, посмотрим, чем мог пользоваться Катифоро. Комментарий сделан по нашей просьбе А. М. Булатовым. Гравированные географические карты, в современном понимании этого слова, начали издавать в городах Италии. Впервые – для новонайденного трактата II в. н. э. «Руководство по географии» Клавдия Птолемея (26 карт в Болонье в 1477 г.). Первое географическое изображение нашей страны – чертеж Московии составил по рассказам Димитрия Герасимова и выпустил в свет Паоло Джовио (Павел Йовий) в Риме в 1525 г. Сейчас известны два экземпляра этой ксилографии (ок. 45,5 ? 32,5 см), хранящиеся в Москве (в РГАДА) [Старков, 1994] и в Венеции (в Библиотеке св. Марка) [Хотимский, 2020]. Первую географическую карту нашей страны «Moschovia nova tabvla» (13 ? 17 см) выгравировал и выпустил Джакомо Гастальди в Венеции в 1548 г. [Кордт, 2013, № IV, с. 9/1]. К концу XVI в. число карт в «Руководстве по географии» Птолемея достигло 69 (издание Джироламо Рушелли, Венеция, 1598–1599). Географические атласы мира, подобные «Зрелищу круга земного» Абрахама Ортелиуса (Антверпен, 1570), в Италии стали издавать с 1690 г. (Джованни-Джакомо де Росси, Рим), перегравировывая карты, составленные географами французского короля.], простирается с севера[70 - Явная ошибка Катифоро. Счет параллелям, начиная с первых карт Клавдия Птолемея (II в. н. э.), ведется от экватора (нулевой градус) к полюсу (девяностый градус). Если «от пятидесятой параллели до семидесятой», то простирание должно быть с юга на север. – Прим. А. М. Булатова.] на юг от пятидесятого[71 - Незадолго до создания этого произведения была издана первая карта, составленная в России. Западные и южные земли России были измерены и изображены на бумаге Георгом фон Менгденом и Яковом Вилимовичем Брюсом во время Второго Азовского похода 1696 г. Рукописный оригинал карты был вывезен царем Петром Алексеевичем в Амстердам, там выгравирован и отпечатан Яном Тессингом в 1699 г. В ее картуше вместо титульного текста помещено посвящение царю Петру Алексеевичу: «Invicitissimo atque Augustissimo Imperatori. Serenissimo ac Potentissimo Principi Petro Alexiewicio… dedicate et consecrate humilissimus Johannes Thesing, Amstelodamensis. Cum privilegio S. Tz. M.» (55,5 ? 48,5 см). Вверху слева – «Ao. Christi. Nati. 1699» [Кордт, 2013, № XLI, с. 26/3–29/3]. На этой карте положение устья р. Дон (р. Танаис у Птолемея) впервые было показано не по мнениям древних – от 54°20' (по Птолемею) до 49°30' (Фредерик де Вит, ок. 1670), а по измерениям, произведенным во время нескольких военных походов [Лаврентьев, 1988]. Когда и кем именно производилось измерение географической широты устья р. Дон, автору данного примечания узнать не удалось. В результате измерения устье Дона оказалось на 54°20' с. ш., что отличается от современного на 10'. В России факт изменения широты не был отмечен историками ни в XVIII, ни в XX в. [Лебедев, 1950, с. 182–191], но в результате этого изменения все европейские карты России вскоре расширили изображение полосы земель между р. Окой и устьем р. Дон, где на карте де Вита располагались OGRAINA, DIKOIA POLE и TARTARIA PRZECOPENSIS, на примерно 250 км [Булатов, 2005]. Катифоро пишет, что географическая широта юга Московии находится на 50°, но не указывает источник, которым он пользовался. Поэтому нельзя понять, о каком положении южной границы Московии пишет автор, поскольку почти непрерывные войны с Османской империей в конце XVII – начале XVIII в. меняли эту границу несколько раз [Кудряшов, 1948, с. 147–156]. – Прим. А. М. Булатова.] градуса до семидесятого[72 - На «Генеральной карте Российской империи» Ивана Кирилова 1734 г. самой северной точкой является северная оконечность Новой Земли (мыс Желания на современных картах), находящаяся на 77° с. ш. Этот мыс обогнул корабль шкипера Я. Хеймскера и штурмана В. Баренца во время третьего плавания голландцев в поисках Северо-Восточного прохода в августе 1596 г., а годом позже две лодки, построенные перезимовавшими голландцами, на пути их возвращения в Голландию [Вейр, 2011, с. 66–68]. Голландские моряки назвали мыс De hoeck van Begheerte. Он изображен и назван на карте «Tabula terrae Nouae Zemblae, in qua fretum sinusq Waigats… Authore Gerhardo de Weer» (17,5 ? 24,3 см), которая была выпущена в свет в книге де Вейра на латинском языке в 1599 г. [Вейр, 2011, с. 164–165]. В наше время на 70° с. ш. находится поселок Амдерма Югорского полуострова – последнее жилье перед Новой Землей. Длина части меридиана в 7° составляет 777 км. – Прим. А. М. Булатова.], а с запада на восток до девяносто второго, т. е. до крайних пределов Европы[73 - Восточная граница Европы по картам Птолемея (их издавали в Европе вместе с «новыми» картами до начала XVIII в.) начиналась в устье р. Танаис (р. Дон), доходила до истока реки в Рифейских горах и поворачивала прямо на север, заканчиваясь где-то в неведомой земле. Со временем ее смещали на восток. Ф. И. Страленберг (1676–1747), после возвращения из тринадцатилетнего плена в Швецию [Новлянская, 1966, с. 77, 86], и В. Н. Татищев (1686–1750) [Татищев, 1950, с. 114–115] предложили провести ее по хребту Уральских гор. В начале XIX в. ее проводили по р. Дон до Переволоки, после Царицына – по Волге до Камы, по Каме до Елабуги, откуда до Уральского хребта, далее по линии водораздела на север до берега Байдарацкой губы (Карский залив). – Прим. А. М. Булатова.], не считая тех областей, которыми московиты владеют в Азиатской Тартарии и которые простираются до сто десятого градуса[74 - В переводе C. Писарева здесь стоит следующее примечание: «В наказе Его Императорского Величества о составлении проекта нового уложения главы 2, в 8 статье показано, что Российского государства владения простираются на 32 степени широты и на 165 степеней долготы по земному кругу» [Катифор, 1788, с. 2]. Прим. А. М. Булатова: Собирать материалы об открываемой Сибири первым начал Николаас Витсен (1641–1717) в Амстердаме после возвращения из путешествия в Московию в 1664–1665 гг. К 1690 г. он составил и выпустил в свет свою первую карту «Nieuwe Lantkaarte van het Noorder en Ooster deel van Asia en Europa Strekkende van Nova Zemla tot China… door Nicolaas Witsen. Anno 1687» (115 ? 125 см на шести листах) [Булатов, 2013, с. 73], экземпляры которой разослал избранным, в том числе русским царям Иоанну Алексеевичу и Петру Алексеевичу [Андреев, 1960, с. 87–95]. В 1692 г. Витсен выпустил в свет книгу «Noorden Oost Tartaryen…»; русский перевод в трех томах был выпущен в Амстердаме в 2010 г. [Витсен, 2010]. Следующие карты, показывающие всю Россию от Петербурга до Камчатки, были выпущены в свет в 1726 г. в Амстердаме (анонимная, так называемая «карта пленных шведских офицеров») и в 1730 г. в Стокгольме Ф. И. Страленбергом. Все эти карты показывали восток Сибири по словесным описаниям, они были вычерчены без использования астрономических определений, и ими заканчивался фольклорный период в истории карт России. Поэтому принимать всерьез слова Катифоро о 110?м меридиане не стоит. Первая карта, вычерченная на основании астрономических определений в Сибири и на Камчатке, была доставлена в Петербург в 1730 г. участниками Первой Камчатской экспедиции капитана Беринга. Впервые она была выгравирована и выпущена в свет в Париже в 1735 г.]. Таким образом, одна Российская империя по величине своей территории больше, чем Франция, Испания, Италия и Германия вкупе собранные.

Климат в Московии такой холодный, что на крайнем севере лед никогда не тает, вследствие чего земля там бесплодна. Иначе обстоит дело в тех областях, что расположены к югу: хотя снег и лежит там две трети года, во время трех или четырех летних месяцев поля полностью покрываются зеленой травой, которой хватает, чтобы прокормить скот на протяжении всего года. Земля там дает такой урожай зерна, что его хватает не только для удовлетворения нужд жителей, но остается еще и на продажу за границу, прежде всего голландцам, которые каждый год нагружают этим зерном до восьмисот кораблей: они признают, что для Голландии Московия является тем же, чем в иные времена была для великого града Рима Сицилия. Это необыкновенное плодородие исследователи природы приписывают тому же самому снегу, благодаря которому почва делается более плодоносной: или потому, что снег задерживает в земле тепло, или потому, что содержащаяся в нем селитра обильно удобряет почву, или же потому, что сильные морозы уничтожают червей, которые, уцелей бы они, попортили бы посев.

Неудобство, происходящее от сильных морозов, природа восполняет московитам другими преимуществами. Обильный снег, выпадающий по зиме, замерзая, так утрамбовывает дороги, что по ним можно беспрепятственно путешествовать и перевозить товары из одного места в другое. Для этой цели московиты используют сани, или телеги без колес[75 - Начиная с гравюр первого издания «Записок о Московии» С. Герберштейна (Вена, 1549), на одной из которых изображено катание в санях, этот мотив часто использовался в оформлении старинных карт Московии. Вплоть до «Carte de Moscovie. Dressee par Guillaume De-l’ Isle de l’ Academie Royale des Sciences. A Son Excellence Monseigneur Andre Artemonides de Matueof, Ministre d’ Etat de sa Majeste Csarienne L’ Empereur des Russes… A Amsterdam, chez Iean Covens et Corneille Mortier. [1720?е]» (96,5 ? 62,4 см на двух листах), самой популярной карты России в Европе первой половины XVIII в. – Прим. А. М. Булатова.], которые с необыкновенной легкостью и быстротой тащат за собою лошади: они в этом краю малорослые[76 - Русское коневодство в XVII в. находилось в большом упадке. Возрождать его для нужд армии, создавая конные заводы («кобыльи конюшни»), начал Петр I. Однако крупных лошадей почти не было. Их производство было налажено лишь при Анне Иоанновне с появлением в составе русской армии тяжелой кавалерии – с формированием на рубеже 1730 и 1731 гг. Конно-гвардейского (кирасирского) полка. Большую роль в развитии коннозаводского дела в России сыграл Э. И. Бирон.], но крепкие и выносливые. Люди, привычные тут к постоянному холоду, легко переносят трудности и лишения. Их темперамент становится столь крепким, что они частенько выбегают из горячей бани на лютый холод и не боятся такими разгоряченными нырять в ледяную воду какой-нибудь речки или лить себе на голову холодную воду, не заболевая после ни плевритом, ни катаром и не испытывая никакого из тех неудобств, которые в нашем климате непременно повлекло бы за собой такое поведение. Более того: многие, страдая от головной боли, особенно вызванной похмельем, ложатся на голую землю и, покрыв всё тело снегом, по прошествии нескольких часов встают совершенно здоровыми.

Московия особенно богата пенькой и льном. Кроме того, там в таком изобилии встречается мед, что им не только хватает его для собственных нужд, чтобы делать медовуху, но и для того, чтобы продавать в огромном количестве чужеземцам. Воск, который они собирают, представляет собой одну из самых доходных статей в их торговле. А торгуют они, помимо прочего, разного рода кожами, в том числе дублеными, шкурами морских коров[77 - Тюленей.], ворванью и льняным маслом, скипидаром, смолой, дегтем, парафином, тальком, вервием, корабельным лесом и деревом, пригодным для плотницкого дела. В лесах там водится множество медведей, волков, оленей, тигров[78 - Вероятно, рыси (так перевел Tigri и С. Писарев [Катифор, 1788, с. 5]).], лис, куниц, соболей, горностаев и других редчайших зверей, шкуры которых приносят самый большой доход московитам: каждый год в царскую казну от продажи их поступает больше миллиона золотых.

Многие толкователи Писания придерживаются мнения, что имя мосхов, или московитов, происходит от Мосоха, сына Иафета и внука Ноя[79 - Быт. 10:2. – Прим. автора.][80 - В Синодальном переводе Ветхого Завета Mosoch дается как Мешех.], а имя россов, или руссов, – от Росса, которого пророк Иезекииль упоминает рядом с Мосохом и Тубалом[81 - Иез. 38. – Прим. автора.][82 - В Синодальном переводе Ветхого Завета Ros дается как Рош.], как мы можем прочесть у ученейшего Александра Маврокордата[83 - Maurocord. histor. sacra. lib. I. – Прим. автора. «Маврокордат, Церковная история. Кн. 1» (лат.).][84 - Александр Маврокордато, иначе Маврокордат и Маврокордатос (1641–1709) – греческий литератор-эрудит, философ, врач, автор исторических, грамматических, медицинских трактатов; обучался в Падуанском и Болонском университетах (кон. 1650?х – 1664); великий драгоман, жил в Константинополе.]. Московиты у географа Птолемея называются роксолянами, у Страбона – сакками, у Геродота, Диодора и других обыкновенно скифами. Поэтому всё то, что древние писатели сообщают о войнах, ведшихся народами Скифии, а равно и амазонками[85 - На некоторых гравированных картах начала XVIII в. земля амазонок показана: на карте Исбранта Идеса 1704 г. («Nova Tabula Imperii Russici ex omnium accuratissimis… multum emendavit Everardus Ysbrants Ides» (68 ? 50,5 см)) на Северном Кавказе в верховьях Терека [Кордт, 2013, н° XXVI, с. 27/3–28/3], на карте Сарматии Филиппа Клювера («Sarmatia et Scythia. Russia et Tartaria Europaea» (23 ? 24,8 см)) севернее Танаиса. Несколько севернее того места, где Абрахам Ортелиус (1527–1598) поместил топоним Amazonum на своей исторической карте походов Александра Македонского 1595 г. «Alexandri Magni Macedonis expedition» (36,3 ? 46 см) [Van den Broecke, 2011, № 222, p. 276]. – Прим. А. М. Булатова.], может относиться к московитам. Оставив в стороне всё то, что касается происхождения их государства, сведения о котором, как и у всех прочих народов, перемешаны с баснями, скажу только: все русские летописи согласны друг с другом в том, что в год от сотворения мира 6370, т. е., по константинопольскому летоисчислению, которому последуют и московиты, от Рождества Христова 862, князь Рюрик [Rurich], унаследовав владения братьев своих, сделался единоличным правителем всего народа. Ему наследовал сын по имени Игорь, который, женившись на Ольге [Olla], знатной женщине из Пскова [Dama di Plescovv], не раз воевал с соседними народами. Победив их и подчинив своей власти, он прошел войной до Фракии, но на обратном пути был убит в засаде древлян [Dreuliani], народа, известного ныне под именем казаков [Cosacchi][86 - Смешаны биографии вел. князей Игоря Рюриковича (ок. 878–945), совершившего два похода на Царьград в 841–844 гг. и убитого древлянами в 845 г. при попытке взять слишком большую дань, и его сына Святослава Игоревича (между 920 и 942 – весна 972), убитого печенегами (не древлянами) на днепровских порогах при возвращении из похода в Болгарию (Фракию). Заметим, что древляне не являлись предками казаков (С. Писарев в своем переводе оставляет это утверждение Катифоро про древлян, добавив от себя уточнение про их потомков казаков: «запорожские» [Катифор, 1788, с. 6]).].

Единственным сыном Игоря был Святослав [Svatoslao]. После смерти отца он был еще слишком юн, чтобы взойти на престол, поэтому вместо него стала править мать, Ольга, и правила она как великая государыня. Она сумела отомстить за смерть мужа, сделав древлян своими данниками. Посетив в 941 году от Рождества Христова Константинополь, она приняла христианскую веру, взяв в крещении имя Елена. Святослав же умер язычником и оставил власть двум своим законным сыновьям[87 - Имеются в виду вел. кн. Ярополк (9??–978) и кн. древлян Олег (9??–977) Святославичи.], незаконному же, Владимиру [Vlodimiro], оставил одну лишь Новгородскую землю [provincia di Novogorod]: этот Владимир по смерти братьев сделался единоличным правителем всей страны. В начале своего правления Владимир вел беспутную жизнь: помимо шести жен, он держал гарем из шестисот наложниц. Затем, однако, под влиянием матери, которая была в услужении у Ольги, он обратился в христианство, принял имя Василия и, женившись на сестре Василия, императора Востока, прожил с ней беспорочно двадцать три года. Именно он ввел на Руси христианство, пригласив из Константинополя монахов и священников. Те, искоренив язычество, распространили в этой стране Евангельскую весть и принесли в нее обряды Восточной Церкви. Владимир умер в 1005 году[88 - Князь Владимир скончался в 1015 г.], и рутены[89 - Здесь, как и в других местах с церковным дискурсом, автор называет рутенами паству Древнерусской (позднее Российской) Православной Церкви. С. Писарев везде переводит рутенов как «россияне».] почитают его апостолом своего народа и празднуют его память 15 июля, а 11?го числа того же месяца они празднуют память княгини Ольги, иначе Елены.

В летописях московитов мы читаем, будто христианскую веру насадил в России св. апостол Андрей, но затем однако из?за постоянных набегов тартар народ постепенно оставил ее, и Владимир вновь восстановил ее в конце X века от Рождества Христова. Господин Нестесураной, пусть он и составил записки о царе Петре, напечатанные в Голландии, пренебрежительно отзывается об обращении Владимира, которое описывает так: «Владимир был могуществен: этого было достаточно, чтобы к нему стеклась толпа священников, которые, доказывая ему необходимость ввести в стране свою религию, превозносили каждый догматы собственной секты и т. д.». Как будто бы обращение государя, которое должно повлечь за собой переход в христианство всего весьма многочисленного народа, следует приписывать не озарению с небес, а политическим интригам своекорыстных и честолюбивых священников. Клуверий[90 - Филиппа Клювера, иначе Клуверия (Philipp Cl?ver; 1580–1622), в Европе XVIII в. считали основателем исторической географии. Современник Клювера Гуго Гроций писал, что Клювер хоть и одержим зудом критики, но читатель должен переносить это терпеливо, так как Клювер обвиняет в грубом невежестве и Цезаря, и Страбона, и других великих [Яцунский, 1955, с. 182–185]. – Прим. А. М. Булатова.], хотя он и протестант, преподносит это обращение как чудо. Он заимствует из «Истории» Кедрина[91 - Георгий Кедрин (???????? ????????) – византийский монах, историк конца XI в. или начала XII в., автор «??????? ????????» («Обозрение историй»).] следующий рассказ. Когда миссионеры прибыли в Россию проповедовать Евангелие, они среди прочего упомянули о том, что Христос неоднократно спасал Своих служителей из пламени. Русские, желая проверить их слова, решили подвергнуть такому испытанию Евангелие: епископ, бывший во главе оных ревностных миссионеров, с пылом испросил Небо о милости, и молитва его была услышана. Евангелие положили в пышущий жаром костер и держали его там, пока не сгорели все дрова, собранные для этой цели: книга же осталась невредимой, и русские, отбросив колебания, покорились благой вести Христовой. Память об этом чуде московиты хранили так бережно, что, когда патер Поссевино[92 - Антонио Поссевино (1534–1611) – папский легат в Восточной Европе, первый иезуит, побывавший в Москве весной 1582 г. и оставивший сочинения о России [Поссевино, 1983]. Об иезуитах в Китае см.: [Избрант Идес, Бранд, 1967, с. 311–313]. О работе в Китае иезуитов Маттео Риччи, Фердинанда Вербиста, Мартино Мартини см.: [Tooley, 1987, p. 105–107; Redaelli, 2007]. – Прим. А. М. Булатова.], прославленный теолог из Общества Иисуса (он был отправлен Папой Григорием XIII[93 - Папа Григорий XIII (в миру Уго Бонкомпаньи; 1502–1585), на престоле с 1572 г. до своей смерти; внедрил календарь, названный его именем.] послом к царю Ивану Васильевичу [Giovanni Basiloviz][94 - Царь Иван IV Васильевич (1530–1584), прозванный Грозным.]), предложил этому Двору присоединиться к Католической Церкви, московиты не пожелали дать ему никакого другого ответа, кроме следующего: «Предки наши были идолопоклонниками: они не поверили Евангелию, пока не увидели, как оно осталось невредимым в пламени пышущего жаром костра. Испытайте и вы так же ваш катехизис, и если это вам удастся, мы все покоримся вашей проповеди». Разумный Поссевино почел за лучшее отказаться, сославшись на заповедь Писания: «Non tentabis Dominum Deum tuum»[95 - Матф. 4:7. – Прим. автора. «Не искушай Господа Бога твоего» (лат.).].

Ярослав [Jeroslao], сын Владимира, оставил пятерых сыновей[96 - Сыновей у Ярослава Владимировича Мудрого (ок. 978–1054) было не пять, а шесть: Владимир (1020–1052), Изяслав (1024–1078), Святослав (1027–1076), Всеволод (1030–1093), Игорь (сер. 1030?х – 1060), Вячеслав (1036–1057).], которые разделили между собой страну, однако Владимир II[97 - Князь Владимир Ярославич (1020–1052) был не внуком, а сыном Ярослава Мудрого.], рожденный от третьего из этих пяти, вновь объединил ее под своей властью. Он покрыл себя славой, сражаясь с венграми и булгарами, и ходил войной даже на Константинополь[98 - В 1045 г. – Прим. автора.][99 - В действительности поход Владимира произошел в 1043 г., мир с византийцами был подписан в 1046 г.; в переводе С. Писарева примечание с неточной датой опущено.], но Константин Мономах, правивший в то время, сумел убедить его отступить от города богатыми дарами, которые преподнесли ему трое епископов: те, желая повысить ценность этих даров и польстить Владимиру, наделили его титулом царя, т. е. императора[100 - Легендарное сведение. Восходит к мифологеме Мономаховых регалий, впервые сформулированной в Летописной редакции Чина поставления (посажения) на великокняжеский престол (на великое княжение) Дмитрия-внука (ок. 1518) и в цикле «Сказание о князьях владимирских» (ок. 1520). В самом деле, С. Писарев, следуя этим легендам, поставил тут следующее примечание: «Дары сии состояли в кресте Животворящего древа, цепи золотой, ожерелье и короне, которую нашивал Греческий император Константин Мономах; почему Владимир Всеволодович оное именование Мономаха на себя принял» [Катифор, 1788, с. 10]. Однако Катифоро, похоже, путает Владимира Ярославича и его племянника Владимира Всеволодовича Мономаха (1053–1125), который действительно был внуком Ярослава Мудрого и, предположительно, сыном дочери византийского императора Константина IX Мономаха.].

Сын Ярослава Всеволод [Vesevolode][101 - Великий князь Всеволод Ярославич (1030–1093).] оставил восьмерых наследников[102 - Катифоро путает Всеволода Ярославича, имевшего двух сыновей – Владимира Мономаха и Ростислава (1078–1093), и его внучатого племянника Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1154–1212), великого князя Владимирского, у которого действительно было восемь сыновей: Константин, Борис, Юрий, Ярослав, Владимир, Святослав, Глеб, Иван.], которые вновь разделили между собой власть и, погрязнув в гражданских усобицах, дали удобный случай тартарам завоевать Россию и обложить ее данью. Это продолжалось до тех пор, пока Василию Димитриевичу [Basilio Demetrovitz][103 - Великий князь Василий Димитриевич (1371–1425), сын Димитрия Донского.] не удалось сокрушить их иго, изгнав их из Москвы, которую они прежде того захватили. Этот правитель жил в конце XIV века и, умирая, пожелал оставить власть над государством своему брату Григорию[104 - Ошибка: автор спутал имя Григория с Георгием – Юрием (это имя – Юрья – и ставит в своем переводе С. Писарев [Катифор, 1788, с. 10]): после кончины Василия Димитриевича именно его брат Юрий Димитриевич (1374–1434) стал претендовать на великокняжеский престол в пику племяннику, Василию Васильевичу (1415–1462), получившему позднее прозвище Темный (у автора ниже назван Слепым).], лишив прав наследства своего сына, Василия Васильевича [Basilio Basilovitz], потому что подозревал его в том, что тот покусился на честь его супруги. Это решение вызвало разногласия. Бояре, знатнейшие люди царства, встали на сторону Василия против Григория, который защищал свою власть силой оружия. Однако, умирая, он объявил своим преемником племянника, несмотря на то что имел двух родных сыновей. Они не одобрили решения отца и выступили против своего двоюродного брата Василия: желая сделать его неспособным к правлению, они выкололи ему глаза. Бояре пришли в ужас от такой жестокости и вернули Василия в Москву, которой он правил до самой своей смерти под именем Слепого.

Иоанн [Giovanni][105 - Иван III Васильевич (1440–1505), великий князь Московский с 1462 г.], сын его, стяжал себе прозвание Победоносца благодаря победам, одержанным им над тартарами, великим князем Литовским и шведским королем[106 - Речь идет не о шведском короле, а о регенте Швеции, Стене Стуре-старшем (1440–1503), который подготовил освобождение Швеции от унии с Данией и восстановление шведской государственности.]. Он женился вторым браком на Софье, дочери Фомы Палеолога, князя Мореи[107 - Софья, она же Зоя, Палеолог (ок. 1455–1503) – великая княгиня Московская, вторая жена Ивана III Васильевича. Ее отец, Фома Палеолог, был братом последнего императора Византии Константина XI и деспотом Мореи (полуостров Пелопоннес).]. Она родила ему сына, который и унаследовал власть в 1505 году от Рождества Христова под именем Василия Ивановича [Basilio Juanovitz][108 - Василий III Иванович (1479–1533), государь и великий князь Московский.]. Этот монарх добился больших успехов в борьбе с литовцами и поляками и стяжал такую славу, что в 1514 году Максимилиан I, император римлян, отправил к нему торжественное посольство, желая заключить с ним союз[109 - Союз предполагался против Польши.]. В московском архиве по сей день хранится оригинал привезенного послом письма, в котором Максимилиан неоднократно[110 - Только один раз в титуле, открывающем грамоту.] именует государя России императором[111 - Грамота Максимилиана I, титулующая Василия III императором (точнее, кайзером, ибо грамота – на немецком языке), была опубликована Петром I в 1718 г. в качестве обоснования его личных прав на императорский титул.].

Иван Васильевич[112 - Уже упомянутый выше Иван IV Васильевич (Грозный).] в возрасте двенадцати лет[113 - В возрасте трех лет.] унаследовал от отца власть и некоторое время правил под опекой матери. После ее смерти[114 - Мать, великая княгиня Елена Глинская (ок. 1508–1538), умерла (видимо, была отравлена), когда сыну было семь лет.] он, стремясь обратить к цивилизации подвластные ему народы и приобщить их к полезным для общества искусствам, отправил в 1548 году посольство к императору Карлу V, прося его прислать ему как можно больше знатоков различных искусств, однако приехали лишь немногие. Он начал войну с тартарами и за два военных похода полностью отвоевал у них Казанское царство [Regno di Casan]. Сразу же вслед за тем он пошел войной на город Астрахань [Astracan] (важнейший коммерческий пункт для множества народов – тартар, монголов, китайцев, персов, армян, грузин, торговавших на Каспийском море), застал защитников врасплох[115 - При приближении казаков астраханцы бежали, и казаки вошли в пустой город без боя.] и позволил солдатам[116 - Это были не солдаты, а казаки и стрельцы.] разграбить город и взять богатую добычу[117 - Казанское ханство было покорено в 1552 г., а Астраханское (со столицей в Хаджи-Тархане, или Аждархан, в 12 км от современной Астрахани), – в 1556 г.]. Что же до магометан, бежавших от ярости победоносных врагов, то царь повелел тех из них, кто отказался принять крещение, утопить в реке[118 - Явная контаминация с экзекуцией полоцких евреев, описанная дальше (и опущенная в переводе С. Писарева). Ни о каких массовых казнях при взятии Астрахани источники не говорят.]. Это было поистине жестокое деяние, совершенно не согласное с мягкосердечием, которое предписывает Евангелие Христово, однако оно было оправдано политической целесообразностью со ссылкой на следующий изощренный аргумент. Оставить магометан в качестве подданных на завоеванной территории означает превратить их в своих тайных недругов внутри страны; позволить им перебраться в другие магометанские земли означает увеличить число явных врагов за границей[119 - Ошибочное рассуждение: Иван IV охотно заключал союзы с мусульманскими князьями и принимал их в подданство, сохраняя за ними их веру, хотя переход в православие всячески поощрялся.]. Эти доводы не имеют силы применительно к иудеям, так как у них нет собственного царства, однако, несмотря на это, подобные меры против них применил царь Иоанн, когда несколько лет спустя, захватив Полоцк [Polocz], приказал утопить в реке всех евреев, отказавшихся креститься[120 - Описаны события февраля 1563 г.]. Чернь обыкновенно восхищается такими чрезмерными проявлениями ревности и одобряет их, хотя св. Павел и говорит, что они совершаются по неразумию, не secundum scientiam[121 - Рим. 10:2. – Прим. автора.][122 - В действительности Рим. 20:2. В Синодальном переводе Библии: «основана на знании».]. Селим, Великий султан, отправил войско числом в триста тысяч турок, которое перекопские тартары усилили сорока тысячами лучников, дабы отобрать Астрахань у московитов. Однако неверные потерпели унизительное поражение. Сигизмунд, король Польский[123 - Сигизмунд II Август (1520–1572), король Польский с 1530 г.], разгневавшись на царя Иоанна из?за взятия Полоцка, причинил ему множество бедствий, побудив тартар вновь обрушиться на Россию с таким неистовством, что они дошли до самой Москвы и сожгли ее на две трети. Стефан Баторий[124 - Стефан Баторий (1533–1586), король Польский с 1576 г., трансильванский князь, венгерское имя Иштван Батори (Bаthory Istvаn).], преемник Сигизмунда, продолжил эту вражду: он отобрал у московитов Полоцк и другие территории. Иоанн не смог противостоять столь яростному натиску и попросил покровительства у Римского Первосвященника – мера, к которой прибегали, хоть и без всякой пользы, многие греческие императоры накануне падения их империи. Григорий XIII, занимавший в то время Святой Престол, лелеял, подобно всем Папам, надежду подчинить Ватикану Восточную Церковь. Он отправил к Иоанну вышеупомянутого Поссевино, дабы принудить польского короля, подчиненного Святому Престолу, примириться с московитами. Баторий некоторое время помедлил, но в конце концов заключил мир на условии, что царь уступит Польше то, чем он владел в Ливонии, а поляки возвратят России те земли, которые завоевали незадолго до того. Помимо войн с внешними врагами, царь Иоанн боролся с внутренними возмущениями, которые он усмирил все, кроме одного, в ходе которого он против воли убил собственного первородного сына. Разгневавшись на молодого князя, которого подозревал в соучастии в заговоре, царь ударил его по голове посохом с такой силой, что несчастный через четыре дня умер[125 - Царевич Иван умер 19 ноября 1581 г.]. Это происшествие повергло отца в безутешную скорбь на всю оставшуюся жизнь: эту скорбь он пытался смягчить, посылая частую и щедрую милостыню Патриархам Константинополя и Александрии, а также монахам Святой Горы и Гроба Господня, чтобы они непрестанно молились об отпущении его греха и спасении души его сына. Наконец в 1584 г. он умер в возрасте пятидесяти шести лет[126 - Иван Грозный скончался в возрасте 53 лет.], оставив двух сыновей: Федора[127 - Федор Иоаннович Блаженный (1557–1598), на царском престоле с 1584 г., т. е. в возрасте 26 лет, а не 22, как ниже у Катифоро.], которого назначил своим преемником, и Димитрия[128 - Царевич Димитрий (1582–1591) – младший сын Ивана IV и его седьмой жены Марии Нагой. В 1584 г. отправлен с матерью в Угличский удел, где погиб при неясных обстоятельствах.], которого ввиду его малолетства отдал под опеку князя Богдана Бельского [Bogdan Bielchi][129 - Богдан Яковлевич Бельский (не позднее 1550?х – 1611) – боярин (1605), опричник, приближенный Ивана IV.].

Федор в возрасте двадцати двух лет принял в свои руки бразды правления и, взяв в супруги сестру князя Бориса Годунова [Boris Gudnow][130 - Ирина Федоровна Годунова (в иночестве Александра; 1557–1603), сестра Бориса Федоровича Годунова (1552–1605), который в 1587–1598 гг. был фактическим правителем государства, а в 1598 г. был венчан на царство. Ниже у Катифоро ошибочная дата кончины Годунова – 1604 г.], сделал шурина своим местоблюстителем. Бельский, опекун Димитрия, желая сам править государством, попытался силой возвести на престол своего подопечного под тем предлогом, что Федор был якобы не способен к правлению[131 - Федор Иоаннович был действительно не способен к правлению.]. Однако этому воспротивились знатнейшие бояре («Гранды» – Grandi) и принудили его вместе с подопечным удалиться в Углич [Uglitz], маленькую крепость на землях Казанского царства[132 - Ошибочное утверждение; С. Писарев в своем переводе написал так: «город Углич, который находится в Московской губернии» [Катифор, 1788, с. 17].]. Борис, видя, что у царицы, его сестры, нет детей, замыслил захватить верховную власть над Россией. Дабы устранить единственное препятствие, мешавшее его замыслу, с большим трудом и щедрыми посулами заставил приближенного к нему служилого человека принести в жертву невинного Димитрия. Убийца немедля исполнил этот преступный приказ, однако князь Борис, желая как можно надежнее скрыть свое преступное деяние, отплатил изменнику той же монетой, повелев убить его на обратном пути с места преступления. Некоторые говорят, что мать Димитрия, заблаговременно извещенная о намерении Бориса, спрятала своего настоящего сына и заменила его другим ребенком сходного телосложения. Отсюда и берет начало та – уж не знаю: комедия или трагедия – Лже-Димитриев, сыгранная на подмостках великого театра Российской империи, зрителями которой мы вскоре станем. При дворе действительно ходили слухи, что именно Борис был виновником оного убийства, однако этот хитрец сумел так искусно заставить всех молчать, что продержался у власти до смерти царя, своего шурина, последовавшей в 1597 году[133 - Неточность: Федор Иоаннович умер в январе 1598 г.]. Не обошлось без подозрений, что преждевременной этой смерти поспособствовала отрава.

С кончиной Федора прервалась древняя царская династия, восходящая к Рюрику, и знатнейшие люди царства собрались, чтобы выбрать нового монарха. Борис удалился в монастырь, сделав вид, будто желает оставить мир, хотя на самом деле более всего желал славы сего мира. Эта уловка ему удалась. К воротам монастыря стекались бояре и народ и усердными мольбами стали убеждать Бориса принять царский венец, которого он так желал тем более, чем решительнее от него отказывался. Ему не пришлось, однако, долго наслаждаться им в мире. В Литве нашелся юноша приятной наружности около двадцати четырех лет от роду, который утверждал, что он и есть тот самый Димитрий, сын царя Иоанна, которого Борис пытался убить и которому удалось избежать этой опасности благодаря предусмотрительности его матери и милосердия одного священника. В подтверждение своих слов он показывал золотой крестик, инкрустированный алмазами, который, по его словам, ему повесили на шею при крещении по обычаю, принятому у московитов. Польская республика сочла целесообразным встать на защиту интересов этого Димитрия и предоставить в его распоряжение достаточное по численности войско, чтобы возвратить ему престол его предков. Во главе этого войска, которое сопровождал казачий отряд, Димитрий вступил в пределы России, где многие города открыли ему врата, и на его сторону перешло множество служилого люда и бояр. Царь Борис, придя в замешательство от этих известий, послал против Димитрия армию, достаточную, чтобы остановить его продвижение. Зная, какой властью над душой его народа обладает религия, Борис заставил Патриарха Московского[134 - Первый патриарх Московский, Иов (в миру Иван, ок. 1525–1607).] отлучить от Церкви всех, кто встал на сторону Димитрия, и назвать его «вором, обманщиком и колдуном». Войска, направленные против польского войска, обратили его в бегство, так что Димитрий остался с одними казаками. Однако, так как стремящемуся к высшей власти не место посредине между горними высями престола и бездной смерти (Imperium cupientibus nihil medium inter summa aut praecipitia[135 - Tacit. histor. lib. 2. – Прим. автора. «Перед тем, кто идет на борьбу за императорскую власть, один лишь выбор – подняться на вершину или сорваться в бездну» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 74).][136 - В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 82].]), Димитрий, воодушевленный самим отчаянием, с одними казаками атаковал русских с такой яростью, что смял пехоту и заставил конницу с позором обратиться в бегство. Счастливый для Димитрия исход этой битвы привлек на его сторону многие города, согласившиеся признать его своим государем. Когда Борис получил это печальное известие, с ним случилось сильнейшее кровотечение, от которого он спустя несколько дней и умер в апреле 1604 года после семи лет правления. Бояре незамедлительно избрали на царский престол его сына Федора, пятнадцати лет от роду, назначив регентшей при нем его мать. Однако Димитрий продолжал свой поход, и, когда он подошел к Москве, народ, всегда охочий до новизны, заполонил Кремль и заключил царя Федора и его мать в темницу. Вскоре после этого их нашли мертвыми: неизвестно, убили ли их изменники, надеявшиеся тем заслужить благоволение Димитрия, или они сами выпили яд, чтобы избежать унижений, которым мог подвергнуть их победитель[137 - Федор Борисович Годунов (1589–1605) и его мать, Мария Григорьевна Скуратова-Бельская (ок. 1552–1605), дочь Малюты Скуратова, 10 июня 1605 г. были задушены.]. Димитрий прибыл в Москву шестнадцатого июня: россияне сразу же провозгласили его своим императором[138 - Он не был провозглашен императором сразу, но 31 июля 1605 г. короновался цесарем в Успенском соборе и венчался царем в Архангельском с миропомазанием и причастием.], и он с большой пышностью совершил торжественный вход в город и отправил в Польшу помпезное посольство, желая выразить этой стране свою признательность и попросить себе в жены дочь сандомирского воеводы[139 - Марина (после коронации – цесарева [императрица] Мария Юрьевна) Мнишек (1588–1614/1615).], главного вдохновителя всего этого грандиозного предприятия.

Между тем, московиты почувствовали себя оскорбленными из?за того, что Димитрий предпочел раздавать должности иностранцам, в особенности полякам. Главой недовольных стал некий Федор Шуйский [Teodoro Zuschi][140 - В действительности князь Василий Шуйский (ок. 1552–1612), на царском престоле в 1606–1610 гг.]: он надеялся возвыситься благодаря падению Димитрия. Тот узнал о заговоре, Шуйский был арестован и специально созданным для этой цели судом приговорен к смерти на эшафоте как виновный в оскорблении Его Величества. Четвертого июля, в момент приведения приговора в исполнение, Димитрий, желая произвести впечатление зрелищем царского милосердия, помиловал его и, думая, что этим даром совершенно его обезоружил, сделал его ближайшим своим доверенным лицом. Однако уже в самом скором времени стало ясно, сколь опасно для государя сохранять жизнь тому, кто однажды осмелился плести против него заговор. Думая, что ему больше нечего опасаться, Димитрий продолжил, как и прежде, оказывать благоволение полякам и привечать при дворе отцов-иезуитов. Он отдал им большой монастырь рядом с государевым дворцом и не скрывал того, что полагается во всех своих делах на их советы. Это поведение возбудило новый прилив ненависти к нему в сердцах всех московитов, заклятых врагов любой религии, кроме греческой. Бояре, и прежде всего Шуйский, воспользовались женитьбой Димитрия на сандомирской княжне, чтобы претворить в жизнь свои замыслы. Обряд венчания по греческому обряду провел тот же самый Патриарх, который за несколько лет до того подверг отлучению всех вставших на сторону того, кого он теперь торжественно благословлял[141 - Ошибка. Совершенно ослепший патриарх Иов был отставлен, а на его место избран патриарх Игнатий (не позже 1560–1640), который короновал Димитрия и Марину Мнишек и совершал обряд их бракосочетания.]. Во время свадебных торжеств, продолжавшихся много дней, группа заговорщиков в полночь заняла дворец: исполненные ярости, они перебили всех попавшихся им на пути поляков или тех, кого они принимали за поляков. Царь Димитрий от шума проснулся и, осознав опасность, выпрыгнул из окна, ища спасения, однако люди Шуйского схватили его и привели в приемную залу. Шуйский, желая сохранить видимость закона посреди беспорядков и возмущений, повелел привести вдову царя Иоанна[142 - Мария Федоровна Нагая (в иночестве Марфа) (1553–1611).], которая подтвердила, что ее сын был действительно убит по приказу Бориса, а человек, который находится в зале, вовсе не ее Димитрий. После этого он был изрублен на мелкие куски[143 - Привод Димитрия в «приемную залу» – легенда, не имеющая под собой оснований.].

Не подлежит сомнению, что ни одному тирану не удалось убить своего преемника. Бояре тотчас избрали своим государем того же Шуйского, который на своем примере явил истинность оного речения Тацита: Summa scelera incipi cum periculo, peragi cum praemio[144 - Tacit. Annal. 12. – Прим. автора. «Затевать злодейства невозможно, не подвергаясь опасности, но преуспевший в них щедро вознаграждается» (лат.) (Тацит. Анналы. Кн. 12, параграф 67).][145 - В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 1, с. 223].]. Он прежде всего повелел опубликовать манифест, чернивший память предшественника, в котором объявлялось, будто «в законном порядке установлено, что оный самозванец был монах по имени Гришка Отрепьев [Grisca Utropoia], исполнявший обязанности певчего в монастыре рядом с Императорским дворцом в Москве, а потом, пристрастившись к занятиям магией, воровством похитил российский престол. Желая обогатить поляков отнятым у московитов добром и доставить удовольствие иезуитам, своим советчикам, он попрал все обычаи Восточной Церкви и пообещал Папе искоренить в Российской империи древнюю греческую религию, как это следует из писем, направленных ему Папой. Однако Небо, разгневавшись на него, поразило его той карой, которой он заслужил». Когда этот манифест был опубликован, Шуйский приказал сжечь труп Димитрия, а пепел выбросить в реку: он полагал, что тем самым оправдал свой поступок и придал законный вид своему избранию на царство.

Однако другой самозванец[146 - Известен как Лжедмитрий II и Тушинский вор (15??–1610); второй (венчанный) муж Марины Мнишек.], опираясь на поддержку поляков, испортил победителю его торжество. Он выдавал себя за царя Димитрия, который будто бы сбежал от московских смут, а Шуйский по ошибке приказал убить другого человека. На сторону самозванца встали многие города, и удача сопровождала его в трех битвах с Шуйским, во время которых было перебито множество московитов. Те, с одной стороны, не были уверены в исходе битвы, полагая, что Шуйский неугоден Небесам; а с другой – убеждены, что победитель действительно самозванец, поэтому решили предложить царский венец Владиславу [Ladislao], сыну Сигизмунда, короля Польши[147 - Владислав IV Ваза (1595–1648), старший сын польского короля Сигизмунда III (1566–1632), в 1610–1612 гг. номинальный русский царь; после смерти отца и по свою кончину – польский король.], который с готовностью его принял, но не слишком торопился отправлять сына в Москву. Тем временем Шуйский был низложен с престола и укрылся в монастыре, откуда его вместе с домашними насильно извлекли и выдали полякам. Произошло это одновременно с тем, как Димитрий был убит тартарами в Калуге [Coluga].

Но и третий Димитрий[148 - Лжедмитрий III (Исидор, по другой версии Матвей; 15??–1612).] не замедлил явиться. Этот человек, служивший в Москве дьячком в некоей канцелярии, имел наглость утверждать, будто он – тот самый Димитрий, который спасся в Угличе от убийц, посланных Борисом, в Москве – от нападения Шуйского, в Калуге – от засады тартар. К нему присоединилось некоторое количество солдат и людей низкого звания, и в скором времени ему стало казаться, что ему улыбнулась удача. Тогда он разослал по всей России манифест, в котором «повелевал своим верным подданным вспомнить о долге и покориться их законному государю». Великий город Псков [Plescovia] открыл ему ворота, однако, погрязнув в разного рода бесчинствах, он сделался столь ненавистен народу, что люди не просто его покинули, но выдали настоящему царю, желая стяжать его милость: тот вскоре велел повесить его за пределами Москвы[149 - Анахронизм: в тот момент номинальным царем оставался Владислав.].

Этим царем стал Михаил Федорович Романов [Michele Federovitz Romanof][150 - В 1612 г. – Прим. автора [в действительности в 1613 г.].], которого незадолго до того московиты избрали на место Владислава: на протяжении двух лет тот не объявлялся, чтобы принять предложенную ему корону, к тому же возникло подозрение, что поляки собираются превратить Московию в польскую провинцию. Тогда князья и бояре торжественно провозгласили московский престол вакантным и выбрали себе монархом вышеназванного Михаила, сына Федора Романова [Teodoro Romanof], в то время Патриарха Московского[151 - Официально Федор Никитич Романов (1553(54?)–1633) стал патриархом под именем Филарета лишь 24 июня 1619 г., после возвращения из польского плена, хотя впервые оказался «нареченным патриархом» в Тушинском лагере Лжедмитрия II, где оказался в 1608 г. И, в самом деле, С. Писарев в своем переводе про отца Михаила вместо «патриарха» ставит «митрополит Ростовский» [Катифор, 1788, с. 29].]. Этот иерарх был двоюродным братом со стороны матери царя Федора Ивановича: он сначала покрыл себя славой на посту верховного командующего, а затем вступил на стезю духовной жизни и достиг патриаршего сана. В действительности все единогласно желали избрать царем самого патриарха, однако почтенный старец решительно отказался, заявив, что «церковный сан, который он на себя принял, не позволяет ему заниматься мирскими делами», и предложил вместо себя сына, Михаила, который вскоре с общего согласия бояр [Senatori] и был провозглашен царем. В то время этому государю было семнадцать лет от роду, однако он был одарен всеми способностями, делающими юношу достойным владычествовать. Он сохранил почтительную любовь к своему отцу, иерарху, который заслуживает того, чтобы навсегда остаться в памяти русских, ибо от него в третьем поколении происходит наш герой: ведь до своего удаления от мира он произвел на свет царя Михаила, от Михаила родился царь Алексей [Alessio], а от Алексея родились три царя – Федор [Teodoro], умерший бездетным[152 - У Федора Алексеевича (1661–1682) от первого брака с Агафьей Семеновной Грушецкой (1663–1681) был сын Илья (11–21 июля 1681), умерший во младенчестве.], Иван [Giovanni], оставивший после себя двух дочерей[153 - У Ивана V Алексеевича (1666–1696) было не две, а пять дочерей, из которых две умерли в раннем детстве: Мария (1689–1693) и Феодосия (1690–1691), а три дожили до взрослого возраста: Екатерина (1691–1733), в замужестве мекленбург-шверинская герцогиня; Анна (1693–1740), российская императрица, и Прасковья (1694–1731). Про последнюю дочь, не упомянутую у Катифоро, С. Писарев добавил: «…меньшая Параскева Иоанновна в девицах скончалася» [Катифор, 1788, с. 31], хотя она после смерти матери тайно вышла замуж за генерала и сенатора И. И. Дмитриева-Мамонова.], и Петр Великий, славную жизнь которого мы намереваемся описать. Из двух дочерей царя Ивана старшая, Екатерина [Catterina], к настоящему времени уже умершая, была герцогиней Мекленбургской, а младшая, Анна, вдова герцога Курляндского, счастливо правит обширной Российской империей.

Михаил, взойдя на престол, прежде всего направил свои усилия на то, чтобы подавить смуты, вызванные самозванцами. Чтобы навсегда искоренить самую их возможность, он силой золота склонил казаков отдать ему Калугу, в которой держал свой двор мнимый сын Димитрия II, и сделал так, дабы и сын этот, и его мать, несчастная княгиня Сандомирская, были утоплены в проруби[154 - Ошибочные сведения. Лжедмитрий II был убит под Калугой во время охоты 21 декабря 1610 г., за два с лишним года до воцарения Михаила. Его жена, Марина Мнишек, вскоре после его смерти (в конце декабря 1610 или в начале января 1611 г.) родила сына Ивана. Бежала с И. М. Заруцким, который, возможно, стал ее третьим мужем, и до июня 1612 г. находилась под Москвой в Коломне, где ее сын был объявлен наследником престола. Опять бежала с Заруцким на юг, в 1614 г. была схвачена и в июле привезена в Москву, где в декабре 1614 (в январе 1615?) г. «от болезни и с тоски по своей воле умерла», как записал ее бывший подданный, Федор Григорьевич Желябужский (цит. по: [Козляков, 2005, с. 315]), а ее четырехлетний сын повешен.]. Он вел войну с Швецией, завершившуюся мирным договором. С поляками он также заключил перемирие на четырнадцать лет. Он взял в жены Евдокию Лукьяновну [Eudossia Lucanowna][155 - Евдокия Лукьяновна, урожденная Стрешнева (1608–1645) – вторая жена Михаила Федоровича (1626).], которая родила ему сына, будущего царя Алексея. Он столь мудро отправлял правосудие, что добился любви не только своих подданных, но и чужеземных: при дворе его можно было встретить послов большинства соседних держав, стремившихся поддерживать с ними добрые отношения. Даже Генеральные штаты Соединенных провинций[156 - Нидерланды.] отправили к нему торжественное посольство, желая восстановить торговлю с Архангельском. Спокойствие его правления попытался возмутить четвертый самозванец, выдававший себя за сына царя Шуйского: он также надеялся сыграть роль царя на подмостках великого театра России, однако, узнав, что его же домашние собираются выдать его царю Михаилу, решил отправиться странствовать по свету, в каждой стране меняя платье под стать местным обычаям, а вместе с ним и религию. Он отправился сперва в Константинополь и там сделался турком; оттуда он переехал в Рим и объявил себя католиком; затем он появился в Германии и там представлялся то лютеранином, то кальвинистом. Наконец он угодил в руки герцога Голштинского, который и выдал его московитам. Те отправили его в Москву, где он был повешен и четвертован[157 - Речь идет о Тимофее Дементьевиче Анкудинове (не ранее 1617–1654), выдававшем себя за Ивана, сына Василия Шуйского. Один из первых русских поэтов. Бежал за границу в 1643 г., захватив значительную сумму казенных денег. Ездил по Европе в 1644–1653 гг. Именно его выдал московским властям шлезвиг-голштинский герцог (были еще два лжесына Шуйского – Лже-Симеоны, но они действовали в Польше и Молдавии в 1639–1640 гг.).]. Так завершилась в России печально известная трагикомедия самозванцев. Нельзя отказать этим людям в незаурядном мужестве и отваге. Они пытались ловить рыбку в мутной воде, стремясь хоть на краткое время вкусить сладость власти. Тот, кто обратится к историческим сочинениям древних, найдет в них сходные примеры. Так, в «Истории» Тацита мы читаем о Лже-Нероне, который, будучи обыкновенным музыкантом, имел дерзость выдать себя за настоящего Нерона, утверждая, будто тот, вопреки молве, вовсе не умер. Многие ему поверили или сделали вид, что поверили, и к нему присоединились почти все дезертиры и целые отряды солдат, из?за чего его стали в самом деле опасаться. Множество народу примкнуло к восстанию под знаменами самозванца в силу общераспространенной склонности людей к новизне: Rerum novarum cupidine, & odio praesentium[158 - Tacit. Histor. Lib. 2. – Прим. автора. «Из-за жажды новизны и ненависти к существующему» (лат.) (Тацит. История. Кн. 2, параграф 8).][159 - В современном издании см.: [Тацит, 1993, т. 2, с. 53].]. Однако негодяю этому недолго суждено было смущать народ. Кальпурний Аспренат[160 - Луций Ноний Кальпурний Торкват Аспренат – римский политический деятель, консул 94 и 128 гг.], военачальник императора Гальбы[161 - Сервий Сульпиций Гальба (?–69) – римский император с 68 г. по свою кончину.], позаботился о том, чтобы несчастный, кем бы он ни был, был убит[162 - Ср. «…триерархи <…> пообещали соответствующим образом настроить солдат, перетянуть их на его сторону и тогда вернуться; сами же пошли и всё честно рассказали Аспренату. По его призыву солдаты штурмом взяли корабль самозванца, где этого человека – кто бы он на самом деле ни был – и убили. Голову его, поражавшую дикостью взгляда, косматой гривой и свирепым выражением лица, отправили в Азию [корабль Лже-Нерона стоял у одного из Эгейских островов], а оттуда в Рим» (Тацит. История. Кн. 69; см.: Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. Т. II. М.: Ладомир, 1993).]: interfectus, quisquis ille erat: corpusque in Asiam, atque inde Romam pervectum est[163 - «Убит – кто бы он на самом деле ни был, – и тело его отправлено было в Азию, а оттуда в Рим» (лат.).]. Но вернемся к царю Михаилу. После благополучного и долгого правления он скончался 12 июля[164 - Неточность: 13 июля.] 1645 года.

На другой день князья и бояре возложили царский венец[165 - Венчание Алексея Михайловича датируется 28 сентября 1645 г.] на главу Алексея, которому было тогда шестнадцать лет. Господин Морозов[166 - Борис Иванович Морозов (1590–1661), боярин, воспитатель («дядька») царя Алексея Михайловича; в 1645–1648 гг. возглавлял русское правительство.], которому Михаил вверил воспитание будущего государя, сделавшись первым министром, управлял империей с излишним высокомерием. Он добился того, что царь взял себе в жены одну из дочерей Ильи Милославского [Elia Miloslauschi][167 - Мария Ильинична, урожденная Милославская (1624–1669).]. Сам он женился на второй из них и так стал свояком своего подопечного и монарха. Морозов и Милославский объединились с Плещеевым [Plesoff][168 - Леонтий Степанович Плещеев (?–1648), воевода, судья Земского приказа.], главным судьей Московского суда: они образовали своего рода триумвират, который решал все государственные вопросы по своему произволению. Народ, не в силах терпеть злоупотребления и притеснения, которые учинялись ими самими или происходили с их попущения, открыто восстал против них и не желал успокаиваться, требуя смерть двух главных министров, и царь с большим трудом сумел умолить народ сохранить жизнь своему воспитателю Морозову, который в дальнейшем вел себя с большей осмотрительностью. Усмирив мятеж, Алексей начал войну с поляками и в 1654 году после долгой осады взял город Смоленск [Smolensco], а потом и Вильно [Vilna]. В то же самое время он во главе другого сильного войска отвоевал Черниговскую область [Czernicovia] и важный город Киев [Chiovia], который позже, после заключения мира, поляки ему уступили. И те же поляки оказали ему помощь против Швеции в осаде Риги, однако эта цитадель оказала такое ожесточенное сопротивление, что московитам пришлось заключить перемирие, в конце концов превратившееся в прочный мир.

Спокойствие правления царя Алексея было возмущено восстанием Стеньки Разина [Stenco Rasino][169 - Степан Тимофеевич Разин, известный более как Стенька Разин (1630–1671), предводитель восстания 1667–1671 гг., крупнейшего в истории допетровской России.], предводителя казаков, российских подданных, возмущенного тем, что генерал Долгоруков [Dolgoruchi][170 - Боярин и воевода кн. Юрий Алексеевич Долгоруков (1610–1682).] приказал повесить его брата[171 - Атаман донских казаков Иван Тимофеевич Разин (162?–1665), старший брат Степана Тимофеевича Разина.] – решение это и в самом деле было слишком поспешным. Под этим предлогом Стенька стал подначивать казаков открыто выступить против гнета московитов. Они так и сделали и заняли многие города. Теснимые царским войском, они попросили взять их на казенный кошт. Когда это им было позволено, они пообещали впредь вести себя смирно. В скором времени, однако, Стенька снова сбросил с себя личину смирения и попытался провести среди казаков религиозную реформу, проповедуя им особый вид социнианства[172 - Религиозное антитринитарное учение, названное по имени Фаусто Паоло Социни; возникло и распространилось в Речи Посполитой. Однако данных о том, что оно распространялось среди разинцев, нет. Более того, ходили слухи, что среди восставших был патриарх Никон, в это время находившийся в ссылке.]. Ему удалось взять штурмом несколько городов, после чего он обратил свою ярость против Астрахани: там солдаты, стоявшие на часах, открыли ему ворота, пока назначенный из Москвы губернатор молился в церкви[173 - Взятие Астрахани описано ошибочно. Воевода (а не губернатор – таковых в Московии еще не было; С. Писарев, тоже ошибочно, называет его «градоначальником» [Катифор, 1788, с. 37]) – кн. Иван Семенович Прозоровский (1618–1670) во время штурма не молился в церкви, а командовал обороной города. Захвачен в плен и казнен Разиным. Его брат Михаил (ок. 1632–1670) погиб в бою.]. Войдя в город, казаки безжалостно убили губернатора вместе с его детьми[174 - Сыновья 16-летний Борис Большой (1654–1670) и 9-летний Борис Меньшой (1661–1718) были повешены за ноги. Младший выжил, оставшись на всю жизнь хромым.]. Они пронеслись по городу, всё круша на своем пути, подобно неистовому потоку, и повсюду оставляя следы своей жестокости. Однако подоспевший со своими войсками генерал Долгоруков[175 - Всё тот же кн. Ю. А. Долгоруков.] загнал мятежников в ловушку, громя их отряды. Они рассеялись по городу, и предводитель их, не чувствуя себя в Астрахани в безопасности, попытался найти убежище в лесах. Однако, будучи арестован одним из своих же присных, он был отослан в Москву, где его подвергли суду как мятежника и приговорили к смерти в 1671 году[176 - В действительности Разин дошел с восставшими до Симбирска, был ранен в бою, увезен на Дон, там весной 1671 г. после боя захвачен «домовитыми» казаками и в апреле 1671 г. действительно привезен в Москву. Казнен 6 июня 1671 г. Астрахань же была захвачена лишь 27 ноября 1671 г.].

На следующий год турки вознамерились вторгнуться в Польшу, и царь Алексей отправил посла в Константинополь, чтобы сообщить султану о союзе, который он заключил с поляками и по условиям которого был обязан вооруженной силой поддерживать своего союзника, если тому грозило нападение. И в самом деле, он не только оказал полякам требуемую помощь, но и, ревностно соблюдая союзнические обязательства, одновременно с этим отправил послов ко всем дворам христианского мира, и среди прочих к Верховному Понтифику Клименту X[177 - Климент X (в миру Эмилио Бонавентура Альтьери; 1590–1676), папа римский с 1670 г. по свою кончину.], стремясь, в меру возможности, составить лигу против свирепого недруга христианского рода. Все дворы любезно приняли этих послов. В Риме посланники испытали определенные трудности при исполнении церемониала: московский посол отказался целовать туфлю понтифика, указав на то, что подобное унизительное действие недостойно величия его государя. Причина ничтожная, ибо в то время даже и цари не считали для себя зазорным держать стремя Патриарха Российского и помогать ему садиться на коня и слезать с него. Вместе с тем папа не хотел в своем ответе Алексею титуловать его царем, опасаясь, что титул этот на иллирийском наречии[178 - В итальянском обиходе иллирийцами тогда именовали балканских славян, входивших в римскую паству; С. Писарев переводит «иллирийский» как «славянский» [Катифор, 1788, с. 38].] означает то же, что на итальянском языке – император. Посол совещался с разными кардиналами, но все эти переговоры закончились ничем – равно как ничем оказались и красивые слова и громкие обещания других дворов. Однако Алексей, совершенно не смущенный этими неудачами, а скорее, наоборот, преисполнившись рвения, решил лично остановить натиск турок: он уже приступил к исполнению своего замысла, когда Господь призвал его к себе в 1675 году[179 - Правильно: в 1676 г.] в возрасте 46 лет. Алексей был женат дважды. Первая жена его, которая была, как мы уже сказали выше, дочерью Ильи Милославского, родила ему двух сыновей – Федора и Ивана[180 - В действительности сыновей было пятеро. Кроме Федора и Ивана, еще Димитрий (1648–1649), Алексей (1654–1670) и Симеон (1665–1669).], и шесть дочерей[181 - Дочерей было восемь, но две умерли во младенчестве или в раннем детстве: Евдокия (1650–1712), Марфа (1652–1707), Анна (1655–1659), Софья (1657–1704), Екатерина (1658–1718), Мария (1660–1723), Феодосия 1662–1713), Евдокия (26–28 февраля 1669).], среди которых особенно выделялась принцесса Софья[182 - О Софье существует обширная литература. См., например: [Богданов, 2001, с. 210–278; Бушкович, 2008, с. 129–172; Васецкий, 1994, с. 28–44; Васильева, 1999, с. 11–36; Лавров, 1999; Манько, 2007; Соловьёв, 1991, с. 252–453; Сукина, 2007, с. 166–220; Хьюз, 2001; Aust, 2000; Bushkovitch, 2001, p. 125–169; Hughes, 1985; Hughes, 1986; Hughes, 1990; и др.].]. Вторая жена Алексея, бывшая дочерью Кирилла Нарышкина [Cirillo Narischino], родила на свет Петра Великого и принцессу Наталью[183 - Была еще дочь Феодора (1674–1677).].