скачать книгу бесплатно
– Да… – сочувствующе протянула бабушка. – Нелегко…
– А ты забирай перину, Матрёна, вон для внучки, пусть нежится.
– Да неудобно как-то… – замялась бабушка.
– Чего неудобно? Ещё как удобно…
Перину Матрёна взяла и в тот же вечер расстелила на кровати.
– Что насупилась? – Взбила кулаком подушку, кинула поверх простыни, отряхнула одеяльце.
– Я не буду на ней спать.
– Вот тебе раз, чего это ты выдумала?
– Этот… этот… дед, – Дора всхлипнула и прижалась к бабушкиной ноге.
– Да что с тобой? Что такое?
– Он… он… – заикалась Дора.
– Да говори ты уже. – Бабушка отлепила Дору от юбки, согнулась и посмотрела в глаза.
– Он меня трогал.
– Что? – не поняла бабушка.
– Трогал своей ручищей, вот здесь и здесь. – Дора ткнула пальцем в едва заметные бугорки на свитере.
– Ну, гладил, и что? Жалеет он тебя, у него своих-то деток нет, Бог не дал. Вот он тебя и ласкает от тоски.
– Нет… нет… – выкрикнула Дора. – Он сказал, что хочет со мной ночку провести.
– Что?! – лицо Матрёны потемнело, исказилось негодованием. Она разогнулась, взмахнула рукой и огрела Дору по лицу. – Ты это что удумала? Ты что?.. Наговаривать на человека! Ах, ты, дрянь! А ну ложись спать, ещё такое услышу, отлуплю.
Ночь – кричащее безмолвие чувств. Больше она никогда… ничего… никому не скажет. Бессмысленно. Бесполезно. Даже хуже. На что она надеялась? Разве она забыла урок, который ей преподали родители? Презрение – единственное, чего она добилась. Презрения к себе. Люди, взрослые, загоняют в какие-то для них удобные рамки и, как ненужную вещь, держат её в углу, в тех мерках, которые им удобны. И слова застывают на языке и погружают вглубь мятежной души.
Она положила ладошку на сердце и мысленно крепко сжала, пытаясь унять тяжёлое сердцебиение. Невысказанная боль, боль предательства, тучей зависла над головой.
«Следующий за ней пойдёт», – вспомнилось.
Глава четвёртая
Апрель – самый капризный месяц в году. То развеселит солнечными лучами, то заплачет утренней капелью. Апрель Доре нравился, она могла часами смотреть на бегущие между кочками ручейки, которые с невероятной скоростью проносили мимо её ног песок, обломки веток, скукоженные после зимы листья. Апрель очищался.
Матрёна ненавидела апрель. Именно в апреле давал себя знать застарелый радикулит. На этот раз он свалил её окончательно. Прострел был настолько сильный, что пришлось на карачках, с трудом передвигая ногами, тащить своё обездвиженное тело до кровати. Схватив руками старое лоскутное покрывало, воткнув в него нос, вытягивать себя наверх. Но это оказалось ещё не самым сложным. Труднее всего было перевернуться на спину. Матрёна пыхтела, стонала, вскрикивала, но боль была такой, что, измотавшись, она оставила отчаянные попытки. Перспектива дышать носом в подушку не радовала. Как не поворачивала Матрёна голову, ноздри зажимала с одной стороны подушка, с другой складка обвисшей щеки. Дышать было трудно.
– Ты где таскалась? – недовольно пробурчала в подушку Матрёна, как только услышала скрипичный визг двери и лёгкий топот детских ножек.
– Я же в школе была.
– Школа твоя час назад кончилась, – приготовилась отчитать внучку Матрёна, но поняла, что сил на это у неё нет. – Всё, скрутило меня.
Дора подошла к бабушке, внимательно посмотрела на вытянутое на кровати тело и зашептала на ухо.
– Бабушка, ты ровная.
– Тьфу-ты ну-ты, – ругнулась на свой лад Матрёна, отчего поясницу больно дёрнуло. – Ммм… – застонала старуха.
Дора испугано отскочила.
– Лезь в подпол, там слева на верхней полке пузырёк коричневый со скипидаром, принесёшь и разотрёшь мне спину.
Ещё ни разу в подпол ей спускаться не приходилось, бабушка не позволяла, да и самой не очень-то и хотелось. Но делать нечего.
Дора откинула домотканый коврик и дёрнула ручку.
– Фонарик прихвати, – простонала бабка, – и осторожней по лестнице.
Чёрный квадрат бездны пугал и притягивал. Страх и любопытство мешали друг другу. Она стояла на краю, не решаясь опустить ногу в преисподнюю.
– Иди уже, – пропыхтела старуха, – нечего там бояться.
Подпол оказался гораздо дружелюбнее, чем ожидала Дора. Свет фонарика вырывал из темноты разные предметы. В основном это были коробки и баночки разных размеров. Удушливо пахло какой-то травой.
– Нашла? – послышалось сверху. – Слева на верхней полке.
Дора не ответила, но заторопилась.
Верхняя полка находилась выше её головы на полметра. Чтобы посмотреть пришлось подняться на несколько ступенек лестницы и опереться рукой о стеллаж. Она приподняла фонарик.
На полке было много склянок, особо выделялась литровая банка, которая покоилась в дальнем углу. Как выглядела банка со скипидаром Дора представления не имела, потому решила, что это она и есть. Поставила фонарь на полку и подтолкнула к себе банку. Банка была накрыта пожелтевшей от времени бумагой и замотана обрывком ткани. Сквозь мутное стекло с трудом угадывались засахаренные в тёмно-коричневом сиропе слипшиеся вишни. Дора отодвинула банку к стене, случайно задев серебристый пучок полыни. В нос ударила горечь. Девочка поморщилась и стала быстрей передвигать склянки. Почти все они из жёлто-коричневого стекла, на каждой этикетка. На одном пузырьке поверх этикетки наклеен вырезанный из тетрадного листка квадрат, на котором корявым почерком кто-то вывел две большие буквы: «ЯД». За ними стоял жирный восклицательный знак. Дора замерла и зачем-то вытерла руку о фартук.
– Ну что там? – торопила бабка.
Дора стала быстро перебирать склянки, но её взгляд постоянно возвращался к пузырьку с ядом. Наконец на выцветшей этикетке одной из баночек она прочла надпись: «Скипидар». Схватила и полезла наверх.
Скипидар ужасно вонял. Дора морщила нос и пыхтела, растирая липкую мазь по бабушкиной пояснице.
– Теперь накрой полотенцем, а сверху платок постели. Края подоткни под бока, – командовала в подушку бабка.
Завершив лечение, Дора принялась за уроки. Надо было сделать упражнения по математике. Девочка раскрыла тетрадь и начала переписывать задание, но из головы не выходила надпись, сделанная на таком же листке из тетради в клеточку. «Яд!» – задумавшись, вывела в тетрадке Дора и тут же зачиркала по надписи ручкой.
– Что ты там чиркаешь? – приподымая голову, поинтересовалась Матрёна.
– Бабушка, а зачем нужен яд?
Бабка заворочалась, закряхтела.
– Ты про тот, что в подвале? Тьфу ты, совсем про него забыла. Надо будет выбросить. Стрихнин это. От крыс.
– От крыс? – Дору охватил ужас. Только что она была в яме, в которой живут крысы.
– Да не бойся ты, я их всех поуничтожила. Трудно было… полчища… весь свинарник наводнили. Спасибо Матвею, надоумил, а то ведь до чего дошло, поросёночка загрызли проклятые.
– Какого поросёночка?
– Прошлой весной Фимка опоросилась. Такой поросёночек был хороший… – Матрёна вздохнула, а через несколько минут раздалось глубокое похрапывание.
Стараясь не скрипеть половицами, Дора на цыпочках подошла к подполу и, отбросив коврик, потянула за ручку.
Глава пятая
В небе скривился лунный диск.
Деревянный, обтянутый сеткой-рабицей загон попискивал цыплячьим многоголосьем. Дора отодвинула задвижку и пошарила рукой. Двухмесячные цыплята недовольно зашумели, разбегаясь в разные стороны, только один, придавленный на днях велосипедом, остался лежать на своём месте.
«Хромоножка» был разбойником. Непонятным образом ему как-то удалось выбраться из загона и припустить по дорожке. За что и поплатился. Переломленная лапка лечению не поддавалась.
– Надо зарезать, – вынесла приговор Матрёна, укладывая несчастного цыплёнка обратно в загон. – Всё равно сдохнет.
Так она говорила каждый раз, когда приходила кормить птиц, а, уходя в свинарник, тут же забывала о своём намерении.
Дора выудила Хромоножку и осторожно опустила на землю. Птичка дёрнулась и заковыляла. Сделав пять шагов, цыплёнок упал и уткнулся клювом в песок.
– Всё равно сдохнет, – повторила Дора подслушанную ранее фразу и полезла в карман. Коричневый пузырёк вселял страх, листок с надписью «ЯД» угрожал восклицательным знаком. Она отодрала листок, запихнула его в карман, отвинтила крышку и высыпала в ладошку чуточку белого порошка.
Цыплёнок заворочался и попытался встать.
– Куда? – Дора отложила в сторону пузырёк и схватила птичку за горло. Крепко сжала пальцы. Птенец вытаращил маленькие глазки и раскрыл клюв. – Всё равно сдохнешь, – ласково проговорила Дора, всыпала порошок и отпустила Хромоножку.
Птичка, мотая головой, плевалась и хрипела. Белые брызги разлетались по земле. Вдалеке отчаянно залаяла собака, и её клич тут же поддержала остальная деревенская братия. В разыгравшемся псином гвалте хрипа цыплёнка слышно не было, видны были только судороги, в которых бился несчастный. Дора с интересом наблюдала за странными конвульсиями. Птичка билась долго, возбуждённое трепыхание не заканчивалось. Может она мало всыпала? Он почти всё выплюнул. Дора вспомнила, как мама делила таблетку анальгина на четыре части, приговаривая: «на килограмм веса». Маленькой девочке смысл деления и сказанной фразы был непонятен. О дозировке лекарств она узнала позже, когда пришлось читать подслеповатой бабушке инструкцию к таблеткам. Количество необходимого порошка для цыплёнка рассчитать было трудно, и она прикинула на глаз.
Птичка трепыхалась, но не дохла, казалось, порошок наоборот придал ей силы. Прошло минут десять. Наконец, цыплёнок замер. Дора присела и ткнула ему в грудку пальцем. Птенец пошевелился, но вяло. Дора сгребла птицу и затолкала назад в загон.
На следующий день, обнаружив полудохлого птенца, Матрёна покачала головой и, прихватив топор, отправилась за сарай.
Куриный суп с лапшой есть Дора наотрез отказалась.
– Вот, глупая, это же самый цимес, – приговаривала бабка, утягивая беззубым ртом наваристую юшку. – Из молодого цыплёночка, ммм…
Дора долго смотрела на плавающее среди лапши в жёлтом бульоне крыло. Убирая со стола, она сгребла в коробку мелкие, кое-где обтянутые пупырчатой кожей косточки и вышла во двор. В том месте, где ночью трепыхался в агонии цыплёнок, теперь была лужица. Девочка разгребла пальцами сырой после дождя песок, переложила в выкопанную лунку обглоданные кости, прикопала и заплакала.
Глава шестая
В сентябре умер дед Матвей.
– Сгорел за месяц, – сокрушалась на поминках Матрёна. – А ведь такой здоровый мужик был. И не старый совсем. Всего-то седьмой десяток разменял. Жить бы и жить.
– Не вынес разлуки с Нюрой, – выдвинула свою версию милая, но недалёкая баба Зоя, поправляя кусочек хлеба на стакане с самогоном.
– А я говорила… говорила… Помните?.. помните?.. – кудахтала напомаженными губами Елизавета Никитична. Кирпичного цвета помада прибавляла ей лет 10, но Елизавета кокетливо носила модные губы по всем многозначительным событиям. А какие в деревне события? Похороны, да поминки. – Я тогда сразу сказала: следующим пойдёт.
– Да, – вздохнула Матрёна. – Нюрка ревнивая была. Видать и на том свете без Матвея обойтись не может.
– Вот я и говорю. Кто бы мог подумать, что сердце мужика не выдержит. Сердце забрала, чтоб неповадно ему было до других баб, – несла околесицу баба Лиза, но все уважительно кивали головами, признавая в ней знатока в подобных вопросах.
– Сердце – такая штука… – Матрёна подпёрла кулаком щёку. – Вот и меня беспокоить начало. То как затрепыхает, то замрёт, то кольнёт, будто его иглой пронзило, и сразу слабость такая, хочется упасть и никогда уже не вставать.
– Как я тебя понимаю, вот я давеча…
Началась обычная стариковская тема – «у кого что болит».
Когда каждый во всех подробностях поведал землякам про свои болячки, снова вернулись к деду Матвею.
– Хороший мужик был Матвей, и как же мы теперь без него жить-то будем? – завздыхала баба Лиза. – Вдруг чевось сломается, кто починит?
– Это да… да… – закивали чёрными платками бабки.
– Хорошо успел Матвей мне штакетник подправить. – Матрёна потёрла глаз, имитируя «скупую слезу». – А душа какая? Ведь ни копейки не брал за работу свою. Попросил только квасу.
– Квас у тебя, Матрёна, действительно хороший, – неожиданно вставил плюгавенький мужичок, которого все звали Витьком, и тут же получил в бочину острый тычок супружницы.
– Что ты только туда добавляешь? Может, раскроешь секрет? – загалдели соседки.
– Да ничего такого, – отбивалась Матрёна. – Обычный хрен.
– Вот никогда не поверю, что Матвей на один хрен повёлся, – захихикала опьяневшая от самогона баба Зоя.
– Вот дура ты, Зоя, как есть дура, – развеселилась Матрёна. – Ну, сахарку для сладости ещё сыпанула.
– Так бы сразу и сказала. То-то Матвей, как Нюрку схоронил, к тебе стал захаживать. Штакетник, говоришь, у тебя покосился? – заржала Лизавета Никаноровна, отчего на её жёлтых зубах появился кирпичный отпечаток.
– Ой, дуры, ой, дуры, – заколыхалась от смеха Матрёна. Веселье за столом росло с каждой опрокинутой рюмкой. – И не ходил он ко мне, чего наговариваете-то.
– Привораживала! – визгливо каркнула жена Витька.
– Да ну вас всех к лешему. Болтаете при ребёнке. Говорю же, не ходил он. Внучка ему квас носила. Тяжело ему уже было ходить, да и я сама еле ноги волочу, вот Дорочку и посылала.
Для доказательства Матрёниного целомудрия Дору отправили за квасом домой.
Щекотливая и пошловатая тема народу нравилась, и к концу дня в избе Матвея шло уже самое что ни на есть разгульное пиршество со скабрезностями и пошловатыми байками. Слушать их Дора не стала, она незаметно выскользнула за дверь и побрела в сторону кладбища.
Земляной холмик, скрывающий останки деда Матвея, был завален свежими цветами. Тёплый ветер с юга приносил запах жжёной травы. Дора поднялась на могилу и пнула красиво уложенные букеты. Посмотрела на небо. По заверениям старух дед Матвей сейчас где-то там, смотрит на неё. Ну что ж, смотри. Дора подпрыгнула и со всей силы вдавила квадратные каблучки в рыхлый холмик. Снова посмотрела вверх и принялась яростно вытаптывать красиво уложенные букеты. Смотри, смотри. Она прыгала, топала и визжала до тех пор, пока холмик не превратился в небольшой утоптанный бугорок земли, из которого то тут, то там торчали расплющенные стебли хризантем.
На горизонте проклюнулся рассвет, что крикливо подтвердил петух Кокоша из бабкиного курятника. Втянув в себя воздух, Дора смачно плюнула на могилу и побрела домой.
Через две недели скончалась баба Матрёна, что дало повод её бывшим товаркам позубоскалить о их связи с Матвеем. «За собой утянул», – передавалось из уст в уста.