Право на тишину

Право на тишину

Глава 1

Глава 1. Квадратные метры отчуждения.

Артем ненавидел свои руки. За последние полгода они вытянулись так резко, что запястья постоянно торчали из обтрепанных рукавов старой толстовки, а суставы казались чужими, угловатыми и нелепыми. Он сидел перед дешевым монитором, сжимая в руке выключенную мышь. На экране шел стрим какого-то геймера, но Артем не видел картинки. Внутри него тугой горячей смолой кипел свежий, унизительный стыд.

Сегодня на физкультуре физрук при всех — при пацанах, при Соне с первой парты — похлопал его по плечу и громко, с ухмылкой, выдал: «Ну что, Тёмыч, опять на каше экономишь? Куриная грудь, ребра наружу. Давай, три раза подтянись ради приличия». Класс заржал. Соня заржала тоже, прикрыв рот ладошкой с ярко-розовым маникюром. Артем тогда повис на турнике, как тряпка, чувствуя, как уши заливает краской. Больше трех раз он не смог.

Из коридора донесся тяжелый, шаркающий звук — отец вернулся со смены. Чуть раньше обычного. Артем мгновенно замер, инстинктивно втянув голову в плечи. По звуку шагов, по тому, как глухо и не с первого раза ключ попал в замочную скважину, Артем определил стадию: «тяжелая пятница». Сейчас отец пойдет на кухню, откроет холодильник, а потом начнется то, от чего выть хочется.

Дверь в комнату Артема приоткрылась без стука. На пороге стояла Кристина. Восемнадцать лет, ходячий монумент идеальности, без пяти минут студентка юрфака. Она выглядела так, будто сошла с обложки буклета для абитуриентов, если бы не бледность и темные круги под глазами.

— Артем, — её голос был сухим, тихим, надтреснутым. — Быстро вынеси мусор. И тарелку свою из раковины убери. — Отвали, Крис, — буркнул он, не поворачивая головы и судорожно кликая мышкой по пустому рабочему столу. — Вынесу позже. — Нет, не позже! — Кристина сделала шаг в комнату и резко, почти судорожно, задернула занавеску на окне, словно пряча их квартиру от улицы. — Отец уже на кухне. Он... никакой. Мама звонила, она задерживается на второй работе, в аптеке инвентаризация до полуночи. Если отец сейчас увидит твою грязную посуду, он опять начнет орать, что мы свиньи, а мама приедет мертвая от усталости и будет за нами убирать! Тебе совсем на неё плевать?

«Если бы ты знала, как мне сейчас плевать на мусор. Меня сегодня уничтожили перед всей школой. Я ничтожество, у меня куртка в грязи, потому что Попов толкнул меня в раздевалке. Но если я скажу тебе это, ты просто снисходительно вздохнешь и скажешь, что мне нужно лучше учиться».

Артем резко повернулся на стуле. Его голос сломался на высокой ноте, сорвавшись на хриплый, петушиный бас: — Я сказал — отвали от меня! Ты мне не мать, чтобы нотации читать! Иди к своим учебникам готовься, правильная какая выискалась! Думаешь, если ты поступишь, то сразу станешь принцессой? Да мы все в этом дерьме по уши!

Кристина на секунду замолчала. Её идеальное лицо на мгновение дернулось, губы побелели, словно её ударили наотмашь. — Придурок малолетний, — тихо, со злостью прошептала она. — Быстрее бы съехать отсюда. Видеть тебя не могу.

Она хлопнула дверью. Из кухни донесся тяжелый стук уроненного стула и пьяный, недовольный голос отца: «Кто там ломает мебель, твою мать?!» Артема передернуло. Он забился поглубже в кресло, натянул капюшон на лоб и прибавил звук в наушниках на максимум.

Кристина добежала до своей комнаты, закрыла дверь на защелку и сползла спиной по деревянному полотну на ковер. Её колотило. На полу лежал открытый ноутбук, экран которого тускло освещал полумрак. Там была открыта вкладка с предварительными результатами ЕГЭ по истории. Красные цифры. Низкий балл. Шансы на бесплатное обучение таяли, как весенний снег.

В сумке завибрировал телефон. Мама. Кристина сглотнула ком в горле, нажала на экран. Вместо звонка пришло текстовое сообщение, написанное с кучей опечаток — у мамы всегда дрожали пальцы от усталости после двенадцати часов на ногах в регистратуре клиники, перед тем как заступить в ночную смену в аптеку.

«Кристюша, я до утра на подработке, заведующая попросила остаться. Купи хлеба, деньги на кухонном столе под салфеткой. Доченька, ты историю проверила? Мы все на тебя молимся. Отец опять занял у соседей, если ты на бюджет не пройдешь, я третий заем не потяну... Ты у меня умница, ты сможешь».

Кристина выронила телефон. Экран треснул еще месяц назад, и теперь трещины паутиной резали мамины слова.

«Я не умница. Я пустышка. Я заваливаю этот чертов экзамен. Я чувствую, как эта квартира затягивает меня, как болото. Мама убивается на двух работах, у неё серое лицо и пахнет от неё всегда дезинфекторами и дешевым валидолом. Отец пьет, потому что его завод банкротят. И они оба смотрят на меня как на спасительный круг. Если я не уеду в столицу, я останусь здесь навсегда, буду работать в той же аптеке и смотреть, как Артем снаркоманивается или садится в тюрьму».

Она подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела взрослая девушка. Кристина специально каждое утро красилась очень плотным, дорогим тональным кремом — чтобы никто в институте или на курсах не догадался, что она полночи не спала, потому что отец буянил на кухне.

Из кухни донесся отчетливый запах пережаренного, подгоревшего сала и сивушный шлейф дешевой водки. Отец пытался сам что-то приготовить. Кристина поняла: если она сейчас не выйдет, он сожжет квартиру или начнет ломиться к Артему. Ей нужно было выпить воды, чтобы унять подступающую к горлу тошноту — первый признак панической атаки.

Они столкнулись в узком коридоре, прямо у двери на кухню. Артем шел с грязной тарелкой, держа её перед собой как щит.

Кухня встретила их желтым светом тусклой сорока ваттной лампочки. За столом, уронив тяжелую голову на руки, сидел отец. Перед ним стояла распотрошенная банка кильки в томате и ополовиненная бутылка. Он тяжело дышал, от него пахло перегаром, застарелым табачным дымом и мазутом.

— О, явились... — пробормотал отец, не поднимая головы, его язык едва ворочался. — Студенты... дармоеды... Мать где? — Мама на работе, пап. Спи, — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала Кристина. Она подошла к плите и выключила конфорку, на которой уже дымилась пустая сковорода.

Отец что-то промычал, махнул рукой, едва не задев бутылку, и снова уткнулся лицом в ладони. Кажется, засыпал.

Артем демонстративно шумно швырнул тарелку в раковину, включил холодную воду на полную мощность, чтобы заглушить звуки отцовского хрипа. Кристина стояла спиной к брату, прижавшись лбом к холодной дверце старого двухкамерного холодильника, который вибрировал и дребезжал на неровном линолеуме.

— Чего ты на меня пялишься? — резко спросил Артем, выключая воду. Напор брызнул ему на толстовку, и грязное пятно на подоле стало еще заметнее. Ему казалось, что сестра смотрит на него со своим обычным презрением. — Ничего, — Кристина повернулась. Голос её звучал без прежней командной спеси — в нем осталась только глухая, звенящая пустота. — Просто подумала... как хорошо быть тобой в пятнадцать лет. Твоя единственная проблема — это то, что тебя заставляют мыть посуду. Ты понятия не имеешь, каково это — отвечать за то, выживет эта семья или нет.

Артем горько, почти по-взрослому усмехнулся. — Моих проблем? Да ты вообще ничего не видишь дальше своих книжек! Ты у нас звезда, гордость. Мама тебе последнее отдает, лучшие куски со стола — Кристиночке, Кристиночка же у нас учится! А я для вас просто ходячий косяк. Родился, чтобы отец имел повод поорать.

— Да если бы я не училась, мы бы вообще из этой нищеты никогда не вылезли! — Кристина сделала шаг к нему, сжав кулаки. Маска идеальной девочки окончательно сползла. — Ты думаешь, мне легко? Ты видел мамины руки? Она сегодня ночью спит на стуле в аптеке, чтобы у меня были деньги на репетитора! А я... я завалила пробник, Тема! Я не добираю баллы! Если я не поступлю на бюджет, мама возьмет кредит. Еще один. И она просто умрет на этих своих двух работах, понимаешь ты своим глупым мозгом или нет?!

Артем замер. Слово «Тема» ударило его сильнее, чем если бы она его обозвала. Она не называла его так с тех пор, как они в детстве строили шалаши из одеял. Он присмотрелся к её лицу в неверном желтом свете лампы. Кожа вокруг ногтей на её пальцах была разодрана и искусана до крови. Она всегда прятала руки в карманы, но сейчас они дрожали на виду.

— Ну... ты же это... умная, — неуклюже, косноязычно произнес он. Подростковый синтаксис и тонны защитных барьеров не позволяли ему выразить сочувствие нормально. — Ты всегда всё сдаешь. Подумаешь, пробник. Выучишь еще.

Кристина посмотрела на брата. Напряжение в её плечах чуть спало. Перед ней стоял длинный, нелепый подросток с подростковыми прыщами на лбу, который отчаянно пытался казаться злым мужчиной. И только сейчас, опустив взгляд, она заметила на его толстовке сзади четкий, подсохший отпечаток чьей-то подошвы. Конфликт в школе был не просто «словесным».

— Тебя в школе... трогал кто-то? — спросила она тише, шагнув ближе. — Откуда след на куртке? Артем тут же вспыхнул, отшатнулся назад, спиной перекрывая раковину и пряча куртку. — Никто меня не трогал. Сам упал. На заброшке. Отвяжись, Крис.

Отец на стуле тяжело вздохнул во сне, забормотал что-то нечленораздельное про завод и норму выработки.

Близость, которая едва не завязалась между братом и сестрой, мгновенно испарилась, испугав обоих своей непривычной искренностью. Стены, которые они строили годами, чтобы защитить себя от домашнего ада, оказались слишком толстыми.

— Ладно, — Кристина налила стакан фильтрованной воды. Зубы стукнули о край стекла. — Мусор я сама вынесу. Все равно надо на улицу, за хлебом... И воздухом подышать. — Я вынесу, — буркнул Артем, дернув из ведра пластиковый пакет. Пакет порвался, на пол капнула какая-то жижа, и парень тихо, грязно выругался, точь-в-точь как отец. Но тут же перехватил узел. — Мне все равно делать нечего.

Он вышел в коридор. Через полминуты хлопнула тяжелая входная дверь, заставив дребезжать стекла в кухонном серванте. Кристина осталась стоять у окна, глядя сквозь грязное стекло на темный двор, где под холодным осенним дождем, ссутулившись, шагал её пятнадцатилетний брат — такой же одинокий и испуганный, как и она сама.

Глава 2. Субботний анабиоз.

Субботнее утро в нашей квартире всегда пахло одинаково — смесью дешевого освежителя «Океанский бриз» из туалета, сырости и тяжелого, кислого перегара, который за ночь намертво въедался в обои коридора.

Я проснулась в семь утра от звука проворачивающегося в замке ключа. Организм, привыкший к хроническому стрессу, выдал стандартную реакцию: сердце мгновенно заколотило в ребра, а в животе образовался холодный ком. Мама.

Я накинула халат и вышла в коридор. Мама стояла на коврике, прислонившись спиной к косяку. Глаза у неё были полузакрыты, веки опухли, а лицо серого, почти известкового цвета казалось прозрачным в тусклом свете рассвета. Возле её ног стояли два пластиковых пакета из дискаунтера, доверху набитые продуктами — синеватая курица по акции, пачки макарон, картошка и две пачки самого дешевого чая. Руки у неё дрожали так сильно, что она никак не могла расстегнуть молнию на стаховиковской куртке.

— Мам, давай я, — я шагнула к ней, перехватывая собачку молнии. От неё пахло спиртом, корвалолом и чужой болезнью — стойким запахом ночной аптеки. — Кристюша... — тихо, одними губами выдохнула она, даже не пытаясь улыбнуться. — Не спала? Опять учила? Экзамен скоро... Надо учить, доченька.

«Мне хочется закричать. Мне хочется сказать, что я ненавижу эти экзамены, ненавижу историю, ненавижу то, что моё будущее должно стать её пенсией. Я смотрю на её потрескавшиеся губы и понимаю, что если я сейчас сдамся, я просто убью её. У неё не останется смысла жить».

— Всё нормально, мам, я почти всё выучила, — соврала я, забирая тяжелые пакеты. Ручки пластика больно врезались в пальцы, но я даже обрадовалась этой боли. Она отвлекала от мыслей о заваленном пробнике. — Иди, разувайся. Я чай поставлю.

В этот момент дверь родительской спальни со скрипом отворилась. На пороге появился отец. В мятых семейных трусах, серой майке с пятном от вчерашней кильки на животе. Его лицо было помятым, багрово-серым, глаза — щелочки, заплывшие после вчерашнего. Нас с мамой он будто не заметил. Его взгляд сразу, снайперски точно, упал на пакеты в моих руках. Точнее — на дно пакетов.

— Люда, — хрипло, с трудом прочистив горло, выдавил он. Голос у него был низкий, утробный. — Пиво взяла? Ну или это... чекушку? Трубы горят, сдохну сейчас. На заводе вчера премию опять срезали, козлы... Дай на опохмел.

Мама даже не подняла головы. Она медленно стягивала стоптанные сапоги, придерживаясь за стену. — Нету денег, Коля, — тихо сказала она. Голос был абсолютно плоским, из него давно исчезли и злость, и обида. Осталась только выжженная пустыня. — Всё под расчет ушло. Хлеб, макароны... Кристине за репетитора во вторник отдавать. Нет денег.

Артем проснулся от того, что на кухне загремела посуда. Точнее, отец швырнул чайник на плиту. Парень лежал под одеялом, натянув его до самого носа, хотя в комнате было душно. Он ненавидел субботние утра. В субботу вся семья была в сборе, а значит, концентрация дерьма на квадратный метр превышала все допустимые нормы.

Он слышал через тонкую стену каждое слово. Стены в хрущевке были такие, словно их сделали из прессованного картона.

— Да че ты мне горбатого лепишь! — донесся с кухни повышенный, дребезжащий голос отца. Он начинал заводиться, а это было опасно. Стадия похмельной агрессии. — На репетитора у неё есть! На херню эту книжную есть! Девка здоровая, восемнадцать лет, пускай сама идет в ларек торговать, если учиться хочет! А отцу родному соточку на чекушку пожалела? Я на этом заводе здоровье оставил, чтобы вы тут жрали!

«Опять. Сейчас он начнет бить посуду. Или ударит маму. Мама никогда не отвечает, она просто молчит и плачет, а Кристина начинает орать на него, как сумасшедшая. Я должен встать. Я должен пойти туда. Но у меня ноги будто свинцом налились. Я трус. Я просто ничтожество, которое боится собственного отца».

Артем резко сдернул одеяло, натянул вчерашние спортивки и вышел из комнаты. На кухне была классическая мизансцена.

Мама сидела на табуретке, обхватив руками колени, прямо в куртке. По её бледной щеке ползла одинокая слеза, оставляя дорожку на серой пудре. Кристина стояла между ней и отцом, загораживая маму спиной. Её подбородок дрожал, но глаза горели яростью.

— Не смей на неё орать! — кричала Кристина, её голос срывался на ультразвук. — Ты пальцем о палец не ударил! Ты вчера всю заначку пропил, которую мама на коммуналку откладывала! Тебе мало?! Уходи отсюда, слышишь? Уходи к своим алкашам!

Отец шагнул к ней, его кулаки сжались. Он был крупным мужчиной, несмотря на то, что сильно сдал за последние годы. — Ты как с отцом разговариваешь, шкура?! — взревел он, занося тяжелую руку. — Я тебя...

— Слышь, хорош орать, — Артем сам не понял, как оказался в проеме двери. Его голос прозвучал неожиданно громко, хотя в конце и дал предательского петуха.

Все трое повернулись к нему. Отец замер с поднятой рукой, тяжело дыша через нос. На Артема пахнуло волной удушливого пьяного пота.

— О, защитник выискался, — сплюнул отец на линолеум, но руку опустил. Переключился на новую цель. — Чучело патлатое. Ты куртку свою видел? Мне сосед сказал, тебя вчера у заброшки пацаны как пса пинали в грязи. Весь в отца, такой же неудачник. Только я в твои годы сдачи давал, а ты...

Мама судорожно всхлипнула и закрыла лицо руками. Кристина резко повернулась к Артему, в её глазах мелькнул испуг — она не хотела, чтобы отец узнал про буллинг в школе, это был еще один повод для издевательств.

— Коля... на, возьми, — мама вдруг залезла в карман куртки, вытащила измятую, влажную от пота сторублевую купюру и еще какую-то мелочь. Она протянула их на раскрытой ладони, не поднимая глаз. — Это всё, что осталось. На автобус откладывала... Возьми и уйди, пожалуйста. Дай поспать.

Отец мгновенно переменился в лице. Агрессия исчезла, уступив место угодливой, жалкой суете зависимого человека. Он быстро, почти воровато сгреб деньги своими огромными, замазученными пальцами.

— Вот... сразу бы так, — пробормотал он, пряча сторублевку в карман трусов. — Чего орать-то было... Я ж не для себя, мне чисто здоровье поправить. Вечером приду, нормально поговорим.

Он обулся в стоптанные шлепанцы прямо на босу ногу, накинул старую куртку и выскочил из квартиры, даже не закрыв за собой плотно дверь. В коридоре еще долго стоял эхо-звук его шаркающих шагов по лестничной клетке.

На кухне повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в раковине капает кран — раз в три секунды.

Кап. Кап.

Мама медленно встала с табуретки, покачиваясь от усталости. — Я прилягу, детки... — тихо сказала она, обращаясь в пустоту между Кристиной и Артемом. — Суп в кастрюле, разогрейте... Кристя, учись. Тёма, не обижай сестру.

Она ушла, тяжело волоча ноги. Дверь спальни закрылась.

Артем стоял у раковины, глядя на порванный пакет с картошкой, из которого на грязный пол вывалился один черный, испачканный в земле клубень. Кристина медленно опустилась на освободившуюся табуретку. Её идеальная осанка исчезла — она сидела, ссутулившись, точно так же, как мама минуту назад.

— Зачем ты полез? — тихо спросила она, не глядя на брата. — Он мог тебя ударить. — А че он... — Артем пнул вывалившуюся картофелину под стол. — Задолбал орать. И вообще, это не твое дело. — Мое, — Кристина подняла на него глаза. В них больше не было злости, только бесконечная, взрослая усталость. — Если с мамой что-то случится, мы тут друг друга сожрем, Тём.

Парень ничего не ответил. Он резко повернулся и ушел к себе, закрыв дверь так тихо, как только мог. В субботу в этой квартире никто больше не разговаривал. Каждый расходился по своим углам — зализывать раны и копить силы для новой рабочей недели, которая обещала быть точно такой же.

Глава 3. Зона отчуждения «Б».

Понедельник пах сырой известью, застоявшимся потом и дешевым дезодорантом Axе, которым пацаны поливали себя после физры прямо поверх грязных футболок. Для Артема этот запах был триггером: организм мгновенно сжимался в тугой, болезненный узел еще на пороге школьного вестибюля.

Он намеренно пришел за пять минут до звонка, надеясь проскочить пустую раздевалку. Не проскочил.

У вешалок 9 «Б» стояла вся «верхушка». Попов — широкий в плечах, уже бреющий пушок над губой, в дорогой худи оверсайз. Рядом его верный хвост — Кисель, парень с вечной ухмылкой и телефоном наготове. А чуть поодаль, у зеркала, поправляла волосы Соня. Та самая Соня. Она красила губы гигиенической помадой, которая пахла искусственной земляникой. Этот приторный запах долетал даже до входа.

— О, глядите, живой! — громко провозгласил Кисель, заметив Артема. — А мы думали, ты еще от пятницы не отмылся. Потёк знатно.

Артем не поднял глаз. Он прошел к своей куртке, стараясь двигаться максимально быстро и незаметно. Внутренности горели.

«Только не смотри на Соню. Пожалуйста, пусть она не обернется. Если она сейчас что-то скажет, я просто не сдержусь. Я ударю Киселя, меня исключат, отец меня убьет, мама будет платить штраф... Терпи. Просто бери сумку и уходи».

— Слышь, чучело, — Попов сделал шаг вперед, перекрывая Артему выход между рядами вешалок. Он держал в руке вейп, выпуская изо рта облако сладкого химического дыма. — Ты че вчера трубку не брал? Я тебе писал. С тебя сотка за ту херню в раздевалке. Ты мне кроссовок испачкал, когда валялся.

— Повтори. Или тебе напомнить, как ты у турника дышал, как астматик? Соня, помнишь, как он хрипел?

Соня медленно повернулась от зеркала. Она спрятала помаду в карман школьной юбки и посмотрела на Артема. В её глазах не было злости. Хуже всего было то, что там было абсолютное, холодное равнодушие