Рыбалка

Владимир Харитонов

Рыбалка

После окончания средней школы № 54 в Иванове, в далёком 1972 году, я шагнул в новую жизнь — поступил на дневное отделение Ивановского текстильного института. Учёба отнимала уйму времени и сил, но я всё равно нашёл, куда выплеснуть лишнюю энергию: увлёкся велосипедным спортом. Секцию при институте вёл Игорь Николаевич Кузьмин — тренер, чьё имя в те годы знали все, кто хоть немного интересовался спортом.

Именно на изнурительных тренировках, где каждый километр давался потом и упрямством, я и встретил Наташу. Она была моей ровесницей — симпатичной, собранной, без лишней суеты. Среднего роста, стройная брюнетка, брала тяжёлые упражнения не за счёт силы, а за счёт упорства: стискивала зубы и делала ещё один подход. Время от времени её взгляд скользил в мою сторону — ненадолго, будто она сама себя одёргивала, но этого хватало, чтобы внутри что-то вздрагивало. Отношения развивались стремительно — по крайней мере, нам обоим так казалось: будто мир сузился до двух дорожек на велотреке и коротких разговоров между заездами.

В мае 1975 года, едва нам стукнуло по двадцать, мы поженились. Свадьбу сыграли скромно, по-домашнему, в избе родителей Наташи, с горсткой самых близких. Отдельного жилья не имелось, так что мы временно перебрались ко мне — в частный дом на улице 20‑я Линия, к моим родителям. И пусть Иваново слыл городом невест, моя избранница оказалась родом из Тейкова — небольшого городка в тридцати километрах от областного центра, где по-прежнему жили её мать и отец. Вскоре после свадьбы Наташа забеременела, и я старался быть примерным мужем: развлекал её, как умел, придумывал поводы для улыбок, чтобы она хоть на минуту забывала про усталость.

В середине того же лета я предложил ей съездить к бабушке Прасковье Павловне Антоновой в деревню Бушариху Тейковского района. Хотел показать, что такое настоящая рыбалка, да и просто увезти её туда, где воздух чище, а время течёт медленнее. Места там такие, что куда ни глянь — всюду красота: то лес стеной встанет, то поле, ровно подстриженное ветром, раскинется до самого горизонта. Моё детство оказалось крепко связано с этими краями. Когда я гостил у бабушки на каникулах, мы с местными мальчишками чуть ли не каждый день бежали к Нерли — речке неширокой и неглубокой, но с водой такой чистой, что видно каждый камешек на дне. У всех пацанов имелись самодельные удочки — грубоватые, собранные из чего придётся, но для нас они являлись настоящим сокровищем. И, как мне помнится, рыбалка почти всегда удавалась. Или, по крайней мере, казалась удачной: ведь главное было не в улове, а в том самом замирании сердца, когда поплавок вдруг дёргался и уходил под воду.

Правда, раз в год или два спокойствие реки нарушалось: спиртовой завод «Петровский», стоявший выше по течению, сливал в реку какие-то отходы. Вода темнела, по течению плыла полуживая рыба — её местные жители, те, кому не лень спуститься к берегу, набирали вёдрами и корзинами. В этом не было ни романтики, ни азарта: ни утреннего тумана, ни трепетного ожидания поклёвки, ни радости от тяжёлой, сопротивляющейся добычи. Но через несколько дней вода снова светлела, река, будто вздыхала с облегчением, и всё возвращалось на круги своя. Как успевала восстановиться популяция рыбы за столь короткое время, для меня всегда оставалось загадкой — и, признаться, я не очень-то стремился её разгадать.

До посёлка Нерль, где прошло моё детство, мы добрались пассажирским поездом за пару часов. Пейзажи за окном казались до боли родными: каждый поворот, каждый перелесок, каждый покосившийся забор отзывался в памяти отдельной историей. Дальше нас ждала попутная грузовая полуторка. Машину «поймали» в центре посёлка, возле ткацкой фабрики, откуда такие грузовики регулярно разъезжались по окрестным деревням. Наташа устроилась в кабине рядом с водителем, а мне досталось место в кузове — сверху, на открытом воздухе. Я стоял в полный рост, крепко держась обеими руками за наращенный деревянный борт. Тёплый ветер бил в лицо, а позади машины клубилась поднятая ею пыль — казалось, мы едва успевали от неё убегать.

Слева и справа разворачивалась такая спокойная, такая настоящая панорама, что сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди не от напряжения, а от чистой, беспримесной радости. Вскоре впереди показались Хлебницы — небольшая деревенька, ровно посередине пути от поселка Нерли до Бушарихи. Сразу за ней дорога ныряла в смешанный лес: лиственные деревья росли вперемежку с соснами и елями, будто природа нарочно смешала краски, чтобы не было скучно. А справа, как старая добрая знакомая, снова показалась извилистая речка. Именно в этом месте она становилась глубже, и именно сюда мы, мальчишки, приезжали на велосипедах, чтобы купаться и ловить рыбу, — здесь река будто становилась серьёзнее, взрослее, и нам хотелось соответствовать.

Промелькнули кусты орешника — ближе к осени здесь можно полакомиться фундуком. А рядом стояли стройные берёзки, словно вечные стражи и украшение всех российских лесов. Сколько про них написано стихов и рассказов, сколько глаз невольно увлажняется при виде этих белых стволов после долгой, зачастую вынужденной разлуки — будто в этих деревьях заключена сама память о доме. Как только лес расступался, взору открывалась моя малая родина — уютная, тихая Бушариха. С обеих сторон её обнимали сосновые рощи, которые местные почему-то называли «зименками». Деревья там стояли старые, высокие, и хвоя у них была такая ярко‑зелёная, что казалась почти неестественной — будто зима им нипочём, и они круглый год щеголяют в одном и том же наряде.

Чуть дальше, за колхозными полями, слева от дороги, тянулся густой лес — точно такой же, из которого мы только что выехали. В его укромных уголках за сезон можно было набрать не одну корзину и грибов, и ягод. До сих пор помню: самое вкусное, что я пробовал в жизни, — земляничное варенье моей бабушки. Даже простой кусок чёрного хлеба, намазанный этим вареньем, волшебным образом превращался в самое настоящее пирожное — лучше любого магазинного лакомства. Деревня состояла из полутора сотен старых рубленых хат, клуба и магазина. Дома будто кто-то разбросал по полю наугад, но всё же пара улиц в этом хаосе угадывалась. По ним не спеша вышагивали важные гуси, с видом полновластных хозяев игнорируя кур, которые без устали, что‑то клевали в пыли, или пробегавшую мимо дворнягу — самую распространённую в тех краях породу собак.