Пока горит табло

К. Е.

Пока горит табло

Последний круг

В пятницу у конечной остановки повесили объявление, и мама попросила меня снять его на телефон.

— Только чтобы дата читалась, — сказала она. — Там в диспетчерской распечатали таким шрифтом, будто у всех в городе бинокли.

Я отступила к самому краю лужи. На стекле под объявлением кто-то нарисовал пальцем три окна и трубу. Труба упиралась в строку «С 23 июня». Ниже сообщалось, что с этой даты автобус номер семь будет разворачиваться у рынка. До нашей остановки, «Маячной», он больше не доедет.

— А ты когда собиралась сказать?

— Вот сейчас и собираюсь.

Мама дёрнула за воротник форменной рубашки. В салоне за её спиной на зеркале висела синяя бельевая прищепка. Ею мама цепляла к козырьку фотографии, записки и прочие вещи, от которых, по её словам, не зависело движение автобуса. Сейчас прищепка держала Костин рисунок. На нём мама вела автобус на Луну, и у Луны имелась нормальная асфальтированная дорога.

— До рынка четырнадцать минут пешком, — сказала мама. — Я проверяла.

— Ты ходишь так, будто тебя кто-то догоняет.

— Тогда семнадцать. Алиса, зайди домой за Костей? Соседка до семи.

Она закрыла двери. Автобус отвалил от остановки, и в мутном стекле я увидела своё отражение. Мои волосы до дождя были собраны в хвост. Теперь они держались на честном слове и резинке.

— Там обратная сторона есть, — сказали из-за стекла.

На узкой скамье сидел парень в красной куртке. Между колен он зажал рулетку, кроссовком удерживал свёрнутый ватман. Я видела его раньше в копицентре, где он печатал школьные доклады и всегда спрашивал, нужна ли скрепка. Мне всегда была нужна скрепка.

Я обошла остановку. С обратной стороны к стеклу прилепили второй лист. В нём было про стройку на месте старой площадки для разворота и телефон транспортного отдела.

— Скамейку тоже уберут? — спросил парень.

— Ты из отдела?

— Если бы. У нас лавка у копицентра сгнила. Папа сказал, что можно присмотреть эту, раз всё равно будут разбирать.

Он поднялся и прижал конец рулетки к мокрой доске. Мне пришлось наступить на край ватмана, когда его потащило ветром. На бумаге оказался чертёж скамьи. У одной ножки парень нарисовал серого кота, занятого собственным хвостом.

— Кот по проекту? — спросила я.

— Кот по факту. Он у нас приходит ругаться на принтер.

Рулетка сорвалась с доски и с треском втянулась в корпус. Парень выругался шёпотом, словно рядом с нами спал ребёнок.

У меня в рюкзаке лежал диктофон, который выдала учительница литературы, Лариса Борисовна. Мы делали школьный выпуск про то, что у каждого из нас останется от города после одиннадцатого класса. Я собиралась взять у мамы интервью и уже неделю таскала диктофон с собой. Разговор с мамой никак не начинался. С ней вообще трудно было записать отдельный разговор. Стоило нам остаться вдвоём, как она вспоминала, что надо разморозить курицу.

Я вытащила диктофон.

— Можно ещё раз рулеткой? Только звук.

— А зачем?

— Хочу послушать, как она щёлкает.

Он посмотрел на меня с интересом, который очень легко было перепутать с подозрением. Потом вытянул ленту на полметра.

— Готова?

Я нажала красную кнопку. В наушниках весь мир как будто придвинулся. Капли стучали по крыше остановки. Где-то сзади машина шуршала по воде. Лента соскользнула с пальца и пролетела рядом с микрофоном, издав сухой металлический вопль.

— Ещё? — спросил парень.

— Да.

На третий раз я поймала и щелчок, и его смех после. На четвёртый он специально засмеялся, и получилось ужасно. Я сняла наушники.

— Лев, — сказал он, убирая рулетку.

— Алиса.

— Я знаю. Ты в апреле печатала таблицу с глаголами и оставила у нас вторую страницу.

— И вы её храните?

— Она у кота под миской. Он теперь знает прошедшее время.

Мне пора было за Костей. Я уже дошла до поворота, когда Лев окликнул меня и спросил, отправлю ли я запись. Он продиктовал номер, а я по дороге домой слушала дождь, смех и металлический вопль в разном порядке. Объявление для мамы я пересняла уже вечером. К тому времени кто-то обвёл дату зелёным маркером.

Звук под пальцем

Лариса Борисовна поставила на мою парту чашку, в которой вместо чая лежали флешки. Она учила нас подписывать файлы так, чтобы их мог найти другой человек. Мой назывался «нормальный_точно_этот».

— Чем он нормальный?

— Там слышно, как складывается рулетка.

Она надела один наушник. На последней парте Соня закрывала лицо учебником и пыталась съесть булку. У неё ничего не получалось с конспирацией: мак сыпался на белую юбку.

— Ты при этом думала об автобусе? — спросила Лариса Борисовна.

— Об остановке.

— Сделай выпуск про неё. У тебя две недели, потом кабинеты запрут на ремонт. И посмотри сюда.

Она развернула ко мне монитор. На сайте летней звуковой мастерской было фото ребят за пультом. Девушка на переднем плане прижимала наушник плечом и смеялась. Мне нравилось, что взрослые доверили ей все эти кнопки, хотя она явно позволяла себе над ними смеяться.

Занятия шли три недели в Хабаровске. Тем, кто проходил конкурс, давали место в общежитии. Нужно было прислать трёхминутную работу.

— Мне нужно спросить маму, — сказала я.

— Начать можешь сегодня.

Соня дождалась меня на лестнице и протянула половину булки. Мы дружили с того дня в седьмом классе, когда она первая спросила, зачем я записываю на телефон, как учитель физики заводит моторчик. Мы потом поставили этот звук на будильник. Будильник был такой противный, что мы обе просыпались с одного раза.

— Хабаровск, — сказала Соня. — Звучит как город, в котором ты будешь покупать себе хлеб и ни у кого не спросишь, какой.

— Я и здесь могу.

— Сырный ты домой однажды принесла. Вы потом ели его с вареньем всей семьёй.

В копицентре пахло горячей бумагой. Лев сидел за прилавком и раскладывал по линейке фотографии. На каждой одна и та же остановка стояла в другом свете. На одной снегом почти занесло скамью. На другой рядом с ней сушилась на заборе огромная рыба из серебристой бумаги.

— Это мы делали на праздник двора, — сказала я. — Я ей глаза рисовала.

— Она до конца июля провисела. Я думал, это местный способ отпугивать чаек.

Он освобождал дальнюю стену под маленькую выставку. Его отец решил продать широкоформатный принтер, и, пока аппарат ещё стоял в копицентре, Лев хотел успеть сделать на нём что-нибудь своё. Он предложил мне поставить колонку рядом с фотографиями.

— Школьный выпуск всё равно никто, кроме нашей учительницы, не услышит, — сказала я.

— Значит, она услышит дважды.

Из подсобки вышел его отец. Я знала его по голосу: он говорил «минутку» так, что минутка занимала ровно минуту. Он потрогал край снимка и спросил, откуда у Льва зимняя фотография. Лев ответил, что снимал ещё до школы, когда зимой ходил на автобус вместе с ним.

— Тогда я тебя провожал, — сказал отец. — Ты всё пытался сам оплатить проезд своей карточкой от бассейна.

Лев спрятал снимок под другие. Отец ушёл за коробкой бумаги.

— Мы могли бы сделать на стене карту, — сказала я. — Здесь остановка. Тут двор. Нажимаешь и слушаешь.

— А если мой отец продаст принтер завтра?

— Будем рисовать.

Лев провёл пальцем по белому краю фотографии, как будто под ним уже была кнопка.

— В воскресенье поедем первым кругом?

— Первый круг в шесть сорок.

— Утром красиво.

Он помедлил и добавил, что красота, если честно, случается и в восемь. Мы договорились на восемь. Дома я открыла сайт мастерской и посчитала дни до конца приёма заявок. Мне впервые в жизни захотелось, чтобы июнь шёл медленнее, хотя последние два месяца я только и делала, что вычёркивала дни из календаря.

Восемь ноль три

В воскресенье Лев пришёл с пакетом пирожков и предложил угадывать начинку. Первый оказался с картошкой. Во втором была картошка с укропом. Третий я оставила Косте, чтобы у него тоже была возможность ошибиться.

За рулём оказался дядя Гена, мамин сменщик. У него на панели стоял игрушечный корабль, и при торможении корабль проплывал три сантиметра на восток.

— Про меня если будете записывать, то скажите, что красавец, — потребовал он.

Я показала ему кнопку записи. Красавец откашлялся и объявил остановку голосом человека, которому доверили открыть Олимпийские игры. Потом засмеялся своим обычным хриплым смехом. Я попросила разрешения оставить именно смех. Он согласился и в следующем круге стал смеяться каждый раз, когда видел мой рюкзак.

На «Старых складах» вошла женщина с сумкой, из которой торчали тонкие луковые перья. Её звали Нина Петровна. Она ездила к мужу, который после операции жил у дочери, пока в их подъезде чинили лифт. На вопрос о звуке остановки она ответила, что ей нравится звонок у задней двери. Когда звонок слышно с улицы, успеваешь понять, что автобус уже приехал, и перестаёшь смотреть каждые полсекунды на телефон.

— Можно вас записать? Это для выставки и, может быть, для моей заявки в мастерскую.

— А люди меня узнают?

— Те, кто вас хорошо знает, наверное.

Она подумала.

— Тогда про мужа вырежи. Пусть там будет лук.

У рынка Нина Петровна отломила нам по зелёному перу. Лев жевал своё, пока мы считали ступени на лестнице, ведущей с рынка к нашему дому. Ступеней было шестьдесят две. У двадцать восьмой торчал из бетона кусок железа. Лев сфотографировал его и вдруг спросил, почему новая конечная вообще должна быть на рынке.

Мы разложили распечатку схемы на свободной лавке. Между Маячной и рынком был спортивный проезд. По нему возили детей в бассейн, и в конце имелась петля, где микроавтобусы разворачивались, чтобы вернуться на главную улицу. Если семёрка доедет туда, то наш двор всё равно потеряет остановку, но идти придётся по почти ровной дороге и всего пять минут. Лев поставил ноготь на точку.

— А туда большой автобус влезет?

— Мама знает.

Ветер опрокинул пакет, и мой оставленный Косте пирожок покатился к урне. Лев поймал его на краю лавки и торжественно завернул в схему.

Мама сняла трубку с третьего раза. Я слышала воду и могла представить, как она прижимает телефон плечом, пока чистит картошку.

— Петля широкая, — сказала она. — Въезд узкий. Я бы спросила про машины вдоль ограды. Если это согласовывать, то через транспортный отдел.

— Ты можешь с ними поговорить?

Вода перестала течь.

— От себя как от жителя могу. На работе я уже спросила. Мне дали новое расписание.

Пока я искала, что сказать, мама спросила, идём ли мы обедать. Я сказала «мы», хотя могла сказать «я». Лев поднял глаза от карты. У него на верхней губе остался крошечный кусочек укропа.

Костя встретил нас в прихожей с двумя колёсами от игрушечной машины в руках. Он спросил, правда ли, что Лев чинит вещи. Лев ответил, что иногда в процессе починки вещей становится больше. Костю это устроило. Через двадцать минут они сидели под столом и искали ось, а мы с мамой ели остывший суп.

— Хороший у тебя напарник, — сказала она.

Я слишком быстро ответила, что мы только делаем выставку. Мама кивнула и пододвинула ко мне хлеб. Я отломила корку и подумала, что по вечерам копицентр хорошо видно из окна кухни. Раньше я знала это примерно так же, как знала, где у нас лежат запасные батарейки. Теперь мне хотелось посмотреть, горит ли там свет.

Что слышно на лестнице

Мы открыли дверь в школьный кабинет труда, и изнутри пахнуло опилками. В мастерской работала Львиная тётя Вера. Она приходила сюда после уроков два раза в неделю и вела кружок по дереву. Она сама разрешила называть её Львиной тётей, потому что в детстве Лев так подписал приглашение на свой день рождения и больше никто из семьи не смог от этого имени избавиться.

Вера выдвинула из-под верстака деревянное сиденье. Одну половину отшлифовали, другая ещё была серая, с волосками старой краски. Лев провёл ладонью по границе.

— Я тебе могу предложить работу на июль, — сказала Вера. — В мастерской у порта привезут старые стулья. Ты на них научишься терпению. Если повезёт, я тоже.

— Мы с мамой ещё решаем, — сказал он.

Я спросила, что именно. Вера потянулась за защитными очками. Лев сказал, что мама осенью перебирается в Комсомольск и зовёт его с собой. Там у неё новая работа и квартира с отдельной комнатой для него.

— Я обещал ответить к концу июня, — добавил он. — Давай про это пока без микрофона.

Диктофон лежал в рюкзаке. Я даже не успела его достать, но от этих слов мне стало неловко. Мы к тому моменту записали столько разговоров, что люди при мне начинали сами обозначать, где у них вход и выход из записи.

Вера надела на нас очки и показала, как шкурить доску вдоль волокон. В опилках застревал свет из окна. С улицы доносилось, как после экзамена кто-то тащил по коридору стулья. Я подумала о списках поступивших. Соня собиралась в колледж на дизайн, Костя переходил в третий класс, мама знала расписание на месяц вперёд. Я в конце одиннадцатого класса могла уверенно сказать, что мне нравится записывать звуки, но даже произносить это в ответ на вопрос о будущей работе было страшновато.

Когда мы закончили, Вера попросила Льва закрыть мастерскую. Мы вышли на лестницу. Я нажала выключатель. Свет погас на один пролёт ниже, а наверху остался, и Лев встал на светлом краю.

— А ты правда хочешь уехать на эти три недели?

— Хочу. Боюсь, что мама скажет, что у неё график и я нужна дома.

— Она уже так говорила?

Я постучала носком по ступеньке. Один раз, ещё в восьмом классе, я согласилась остаться с Костей вместо школьной поездки. Мама сказала тогда «выручила» и обняла меня. С тех пор я часто решала заранее, когда ей нужна помощь. Иногда мама даже не знала, от чего я отказалась.

— Не про эту поездку, — ответила я.

Лев сел на ступеньку и подвинулся, оставляя мне место.

— Давай на секунду представим, что она сказала да. Что ты там сделаешь первым делом?

Я сказала, что найду на карте ближайшую реку и схожу послушать берег. Он попросил описать, как это будет, и я неожиданно для себя рассказала ему всё. Как сама куплю билет. Как у окна поезда будет дрожать пакет с едой. Как я наконец возьму микрофон, который можно держать на длинной штанге, и поймаю тихий звук, не подходя к нему вплотную.

— Хорошо ты рассказываешь, — сказал Лев.

— Ты задаёшь вопросы, на которые у меня есть ответы.

— Можно тогда один без ответа?

Он не успел спросить. Дверь на втором этаже ударилась о стену, и по лестнице затопали ребята из театрального кружка. Лев вскочил, как будто его поймали за списыванием. Я пошла вниз первая. Уже на улице я попросила его задать вопрос, но он сунул руки в карманы и сказал, что теперь придётся ждать подходящей лестницы.

Семнадцать минут

Транспортный отдел занимал половину второго этажа над аптекой. У двери стоял автомат с бахилами, хотя дальше по коридору лежал линолеум, на котором городская грязь жила уже давно и с полным правом.

Специалистку звали Ирина Андреевна. На столе у неё стояла чашка с облупленной надписью «Лучшая мама». Она посмотрела схему, выслушала Льва и попросила показать улицу на карте. Карта на её мониторе открылась старая. На месте бассейна ещё был пустырь.

— У нас закрывается площадка. Уведомление от собственника пришло весной. Перевозчик подал вариант с рынком, мы его проверили. Временная остановка в проезде возможна, если там проходит безопасный разворот и есть место высадки. Но сначала нужно понять, что именно вы просите.