Лед Сибири, зной Саванны

Лед Сибири, зной Саванны.

Где-то в жаркой Эфиопии, среди бескрайней и знойной саванны, проживало мирное племя местных жителей. Это были удивительные, статные люди — рослые мужчины и женщины от 190 сантиметров ростом. Женщины племени отличались крупным, могучим сложением, весили от 120 килограммов и обладали большими грудями, широкими бёдрами и мясистыми ягодицами. Быт этого народа был устроен незамысловато: мужчины целыми днями охотились, обеспечивая соплеменников пищей, а женщины вели нехитрое хозяйство. В этом уединённом мире родилась и выросла гордая, независимая Мариам. По местным меркам она считалась настоящей, писаной красавицей: её рост составлял 190 сантиметров, а вес — целых 150 килограммов. Она обладала невероятно крупными бёдрами, мясистыми ягодицами и недюжинной, сокрушительной силой. Всё её крепкое тело было покрыто мягкими короткими кудряшками. В свои 25 лет эта местная красотка оставалась очень независимой девушкой и совершенно не стремилась создавать семью в привычном для её соплеменников понимании. Всё её племя жило первобытной жизнью, они оставались дикарями и никогда в глаза не видели признаков цивилизации.

В один прекрасный эфиопский день Мариам решила во что бы то ни стало загнать крупного кабана. Ранним утром она собрала своё скромное охотничье снаряжение и отправилась вглубь саванны выслеживать животное. Девушка была настолько сосредоточена на следах зверя, что и подумать не могла: в это самое время на неё тоже шла спланированная охота. Как только туземка отошла на безопасное расстояние от стоянки своего племени, в её пышную ляжку внезапно и больно впился крошечный дротик. Мариам даже не успела среагировать, настолько её внимание поглотил кабан. Почувствовав резкое, накатывающее волной лёгкое головокружение, женщина тяжело опустилась на четвереньки. Собрав последние силы, она отчаянно и протяжно завыла, пытаясь привлечь внимание своего племени и позвать мужчин на помощь. Но в ту же секунду на её голову безжалостно опустилась небольшая тяжёлая дубинка, и Мариам мгновенно потеряла сознание, провалившись в глубокую темноту. Когда Мариам наконец пришла в себя, вокруг была полная темнота. Голова страшно кружилась, шея затекла и нестерпимо ныла от резкой боли. Она попыталась пошевелиться, но осознала, что находится в каком-то тесном замкнутом пространстве. Внезапно в помещение пролился яркий, ослепительный солнечный свет — тяжёлая дверь отворилась. В проёме показался высокий человек, облачённый в невероятно богатые, расшитые одежды. Его звали Равиль. Он подошёл ближе, быстро и профессионально осмотрел полубессознательную туземку и удовлетворённо кивнул кому-то, кто оставался стоять в темноте за его спиной. Мариам почувствовала новый резкий укол в ягодицу и опять отключилась, не успев даже издать ни звука. Когда она в очередной раз открыла глаза, ситуация изменилась. Её руки и ноги теперь были намертво, плотно стянуты широкими кожаными ремнями. Под собой она ощущала что-то непривычно холодное, твёрдое и металлическое. Всё её тело непрерывно раскачивало и трясло. Как оказалось позже, её везли внутри закрытого фургона грузовой машины. Эфиопскую женщину, которая всю жизнь росла и жила в диком племени и никогда в жизни не сталкивалась с проявлениями цивилизации, охватил настоящий животный, первобытный ужас. От вида этих странных замкнутых стен и непонятного движения её сердце готово было выпрыгнуть из груди. Равиль и его люди понимали, что дикарка может просто умереть от разрыва сердца и дикого страха, если окажется в сознании при виде чудовищных для неё вещей. Именно поэтому, когда девушку вытащили из фургона, чтобы пересадить на огромный частный самолёт, её снова предусмотрительно усыпили мощными транквилизаторами. Иначе рёв турбин и замкнутое железное брюхо взлетающей крылатой машины убили бы её на месте одним только ужасом. Когда в очередной раз спасительное забытье отступило, Мариам снова обнаружила себя в фургоне — её наконец-то привезли в назначенное место. Рядом с машиной мгновенно появились десятки вооружённых мужчин — гвардейцев, которые преданно служили местному могущественному правителю, хану. По приказу командира они с силой выволокли крупную женщину из фургона, освободив её конечности от пут. Но как только сто пятьдесят килограммов первобытной силы оказались на свободе, Мариам отчаянно ринулась в бой за свою жизнь. Женщина начала метаться среди огромных, величественных мраморных колонн дворцового двора, издавая пугающие, утробные звуки и дикий рык. Она раз за разом вставала в нападающую стойку, яростно отбиваясь от нападавших. Гвардейцы, тяжело дыша, пытались скрутить Марьям, но сделать это было чрезвычайно трудно. Им нужно было во что бы то ни стало загнать её в татарские бани, чтобы тщательно отмыть от многодневной дорожной грязи, пота и резкого запаха саванны перед встречей с господином. Дикарка билась до последнего, не жалея сил и раскидывая мужчин в стороны.

А сверху, из огромных панорамных окон своей шикарной спальни, за этой завораживающей, дикой картиной внимательно наблюдал красивый мужчина и великий воин — хан Чингиз. В его глазах горел опасный огонь. Он давно и сильно истосковался по женскому телу. Его законная жена и любимая наложница сейчас были на сносях, на поздних сроках беременности, а великий государь был человеком безудержной, кипящей страсти. Он не мог и не желал отказываться от своего мощного мужского зова. Смотря на яростную борьбу этой огромной, сильной 25-летней чужестранки с пышными бёдрами и великолепным телом, Чингиз понимал, что эта ночь будет особенной. Хан лениво взмахнул рукой, подзывая начальника стражи, и властно скомандовал: — Хватит тратить силы моих людей и рисковать их здоровьем. Примените ловчие сети. Свяжите эту строптивую львицу аккуратно, тащите в бани и приготовьте к сегодняшней ночи. Я сам усмирю её дикий нрав. Внутри татарских бань закипела настоящая, первобытная бойня. Просторный, наполненный густым влажным паром зал с мраморными суфами в мгновение ока превратился в зону боевых действий. Двадцатипятилетняя Марьям, которая ни разу в жизни не мылась и не знала иной воды, кроме редких дождей и чистых рек Эфиопии, пребывала в лютейшем страхе и отчаянии. Окружающий интерьер — клубы горячего пара, сокрушительный жар, облицованные камнем стены и крики на чужом языке — казался ей настоящим подземным преисподним миром, куда её утащили злые духи — Держите её! Держите за руки! — надрывно кричал начальник гвардейцев, уворачиваясь от летящего в него массивного медного таза. Тяжёлый таз с грохотом врезался в стену, оставив вмятину на изразцах, и отлетел в сторону. Банщики в мыльной пене и гвардейцы в намокших одеждах летели во все стороны вперемешку с ушатами и ковшами. Обладая ростом в 190 сантиметров и сокрушительным весом в 150 килограммов, эфиопская великанша крушила всё на своем пути. Её мощные, широкие бёдра и мясистые ягодицы напряглись до предела; покрытая короткими кудряшками кожа блестела от пота и конденсата. Она металась по скользкому полу, сбивая с ног мужчин одного за другим, словно кегли. Из её груди вырывался дикий, пугающий рёв раненого зверя. Понимая, что силой удержать эту амазонку не удастся, один из изворотливых банщиков решился на крайнюю меру. Подобравшись сбоку, он плеснул женщине прямо в лицо густой жидкостью из флакона. Марьям мгновенно почувствовала жгучую, невыносимую боль. Это был концентрированный мыльный шампунь. Ослепшая, ничего не видящая перед собой великанша взревела от новой волны паники. Она рухнула на колени, тяжело сотрясая каменный пол бани, и начала отчаянно реветь, размазывая по лицу едкую, густую пену, которая только сильнее разъедала глаза. — Сейчас! Быстрее, пока она дезориентирована! — скомандовал старший гвардеец. Пока Марьям, ничего не видя, каталась по полу и пыталась стереть мыло, к ней сзади подскочили несколько опытных банщиц с чашами горячего, тягучего воска. Они действовали молниеносно и безжалостно. Профессиональными, заученными движениями они нанесли плотную массу на её стратегические места и, выждав долю секунды, резко, одним махом сорвали застывший воск вместе с волосами. В этот миг стены татарской бани буквально содрогнулись. Дикий, оглушительный, полный первобытной боли крик Марьям эхом прокатился под мраморными сводами дворца. Казалось, этот полный отчаяния и ярости вопль донёсся до самой её далёкой, жаркой Эфиопии. Ослепшая и разъярённая от невыносимой боли, Марьям окончательно впала в первобытное неистовство. Ничего не видя перед собой из-за разъедающего глаза шампуня, 150-килограммовая эфиопская великанша крушила всё на своем пути, превращая баню в руины. Понимая, что удержать её руками невозможно, гвардейцы пошли на крайние меры. Они набросили на мечущуюся женщину прочную ловчую сеть и начали со всех сторон безжалостно поливать её ледяной водой из шлангов, смывая мыльную пену, грязь и остатки воска.

Эта изнурительная борьба продолжалась несколько часов. В конце концов, дикий напор воды и сковавшие тело путы сделали своё дело — Марьям, совершенно обессилевшая, затихла и осталась лежать на холодном мраморном полу, тяжело и прерывисто дыша. В это время в своих роскошных покоях хан Чингиз готовился к встрече. Он зашёл за резную ширму, уверенным движением вытащил оттуда плётку и огромных размеров деревянный фаллос. С холодным, предвкушающим спокойствием воина он сел на край огромной, устланной шелками кровати и начал ждать. Ровно через час тяжёлые двери покоев с грохотом распахнулись. Гвардейцы, тяжело дыша, с силой впихнули эфиопку внутрь и тут же заперли за ней бронированную дверь. Марьям замерла посреди роскошного зала. Её мощное, 190-сантиметровое тело теперь пахло не сухой травой саванны, а резким, чужим мылом. За эти сутки непрерывной борьбы, похищения, перелёта и издевательств в бане 25-летняя туземка заметно подустала. Она была глубоко шокирована происходящим вокруг неё безумием и до боли в животе голодна. Хан медленно поднялся с кровати и встал прямо напротив неё. Великий государь был силён и статен, но эфиопская женщина оказалась выше него на целую голову. Чингиз пристально, с нескрываемой страстью и властным вызовом посмотрел снизу вверх в её дикие, заплаканные глаза, крепко сжимая в одной руке плётку, а в другой — огромный деревянный фаллос. В комнате повисла звенящая, опасная тишина. Несмотря на полное истощение, гордый и независимый дух 25-летней эфиопки не был сломлен. Увидев стоящего перед ней мужчину с оружием в руках, Марьям мгновенно перешла в нападение. Она с яростным рыком наотмашь махнула своей мощной рукой с острыми, нестрижеными когтями. Воздух со свистом рассекся прямо перед лицом правителя — когти прошли в каких-то миллиметрах от его глаз, чуть было не задев кожу. Чингиз, бывалый воин с молниеносной реакцией, резко отпрянул назад. В его глазах вспыхнул опасный, звериный азарт. Поняв, что эта великанша не собирается сдаваться без боя, хан перешел к жестокому усмирению. Он резко замахнулся и с размаху ударил тяжелой плёткой по её крупным, здоровым ягодицам, с которых только недавно в бане сорвали волосы. Хлесткий, оглушительный звук удара эхом разнесся по богатым покоям. Марьям дико взвыла от неожиданной и острой боли, её 150-килограммовое тело судорожно вздрогнуло. Но Чингиз не останавливался. Желая полностью подавить сопротивление дикарки, он хлестал и хлестал молодую девушку, целясь по её пышным бедрам и спине. Хан вкладывал в каждый замах всю свою мужскую силу, заставляя строптивую туземку подчиниться его непреклонной воле. Под градом безжалостных ударов Марьям, измученная сутками голода и борьбы, начала пятиться назад, ища спасения от этой жгучей, неведомой ей доселе кары. Под натиском безжалостной плётки силы окончательно покинули 150-килограммовую великаншу. Её мощные колени подогнулись, и она с глухим стуком рухнула на роскошные ковры ханской спальни. Превозмогая жгучую боль, Марьям предприняла последнюю отчаянную попытку спастись — тяжело переставляя руки, она попыталась уползти в сторону дверей. Однако хан Чингиз не собирался упускать свою добычу. Увидев, что сопротивление дикарки сломлено, он решил применить последний, самый жестокий усмирительный жест, чтобы полностью закрепить свою власть над гордой туземкой. Правитель стремглав подскочил к ползущей женщине сзади. Зафиксировав её своим весом, он навалился на её крупные бёдра и с силой втолкнул ей в зад огромный деревянный фаллос. Новый, резкий шок и пронзительная боль заставили тело Марьям судорожно вытянуться, а её крик бессилия затих в подушках огромной кровати. Хан Чингиз жёстко и непреклонно подчинял своей воле дикую львицу из эфиопской саванны. Пока эфиопская красавица сотрясала роскошные покои дворца своими первобытными, животными криками боли и ярости, хан Чингиз оставался непреклонен. Каждое движение правителя было направлено на то, чтобы наказать строптивую пленницу и полностью подчинить её своей воле. Вся её былая независимость и гордость, оберегаемые в жаркой саванне, теперь рушились под натиском чужой, безжалостной силы. В какой-то момент, не в силах больше сдерживать бушующий внутри него мужской зов и кипящую страсть, Чингиз резким движением вытащил деревянную игрушку. Навалившись всем своим весом на измученное, покрытое каплями пота и мыльной пены тело 25-летней великанши, хан со всей своей великой мощью воина вошёл внутрь девушки. Он начал неистово и грубо долбить зад чернокожей красавицы, окончательно забирая себе этот экзотический, 150-килограммовый трофей. Марьям, чьи мощные бёдра и мясистые ягодицы теперь были полностью во власти восточного государя, оставалось лишь принимать эту жестокую плату за свою ослепительную дикую красоту. Внутри мощных бёдер туземки, охваченных судорогами от жестокого натиска, начал медленно завязываться тугой, пульсирующий узел — чувство, абсолютно неведомое ей до этого дня.

Всю свою жизнь в жаркой эфиопской саванне 25-летняя Мариам держалась особняком, рьяно оберегая свою независимость и не подпуская к себе мужчин племени. Сексуальная страсть, да ещё и в такой агрессивной, доминирующей форме, была для её тела шокирующим открытием. Эта внезапная волна жара, рождённая на стыке невыносимой боли, первобытного страха и глубокого физического потрясения, заставила её 150-килограммовое тело судорожно выгнуться. Животные крики Мариам изменили свою тональность. Она больше не пыталась ползти к выходу — незнакомое, пугающее ощущение сковало её мышцы, заставляя крупную плоть непроизвольно содрогаться в такт сокрушительным толчкам хана Чингиза. Правитель, почувствовав, как тело великанши под ним изменило сопротивление и как сильно сжались её мощные ягодицы, лишь сильнее распалился, забирая эту дикую, непокорную силу себе без остатка. Сделав последнее, мощное усилие, хан Чингиз полностью излился внутрь неё, отдавая всю накопившуюся страсть этой бурной и яростной ночи. Его тяжелое дыхание эхом разносилось по притихшей спальне, пока он медленно отстранялся от обессилевшей пленницы. Марьям осталась лежать на шелковых простынях, уткнувшись лицом в подушки. Ее 150-килограммовое тело, непривычное к столь жестоким и чуждым потрясениям, мелко дрожало. Внутри нее все еще пульсировало то самое неведомое, пугающее ощущение, смешанное со жгучей болью и полным физическим истощением. Сутки непрерывной борьбы — от укола дротика в эфиопской саванне до этого роскошного, но ставшего клеткой дворца — окончательно лишили 25-летнюю великаншу сил. Хан поднялся с кровати, накинул на плечи легкий шелковый халат и сверху вниз посмотрел на свой экзотический трофей. В его взгляде больше не было ярости — только удовлетворение воина, который взял штурмом неприступную крепость. Марьям была усмирена, но Чингиз понимал, что эта дикая львица потребует еще много внимания. Он подошел к дверям и негромко отдал приказ караулившим гвардейцам: — Принесите ей лучшей еды, много мяса и чистой воды. Заприте покои и никого не впускайте. Пусть отдыхает. Завтра я вернусь. Двери за правителем захлопнулись, оставив эфиопскую красавицу в звенящей тишине ее новой, роскошной тюрьмы. Марьям осталась лежать на полу, уткнувшись лицом в ковер. Её тяжелое, измученное дыхание вздымало ворс роскошного восточного полотна. Расслабившийся и удовлетворенный хан на секунду отвернулся, уверенный, что дикая великанша полностью сломлена и обездвижена. Но это была фатальная ошибка. Несмотря на жгучую боль и истощение, внутри 25-летней эфиопки вспыхнул последний, отчаянный огонь первобытной ярости. Собрав в кулак всю свою невероятную силу, 150-килограммовая туземка резко взбросила свое массивное тело вверх. Марьям рванулась вперед и нанесла сокрушительный, неожиданный удар прямо в спину государя. Чингиз сдавленно охнул от мощного толчка, едва не перелетев через край огромной кровати. Между ними мгновенно завязалась жестокая, яростная борьба. Хан, бывалый и сильный воин, пытался перехватить руки великанши, но разъяренная Марьям, превосходящая его ростом на целую голову, навалилась сверху, впиваясь ногтями в его кожу и круша дорогую шелковую одежду. Спальня наполнилась хрипами, рычанием и грохотом переворачиваемой мебели. — Гвардия! Ко мне! — яростно закричал хан, пытаясь удержать мощные плечи женщины. В ту же секунду тяжелые двери распахнулись. В покои влетели напуганные криком повелителя воины. Оценив ситуацию, они не решились подходить близко к беснующейся амазонке — прямо на девушку полетела массивная, сплетенная из прочных кожаных ремней и утяжеленная грузилами ловчая сеть. Путы мгновенно опутали Марьям, сковывая ее широкие бедра и сильные руки. Она рухнула на пол, отчаянно бьсь и разрывая путы, но численное преимущество было на стороне гвардейцев. Они навалились сверху, прижимая великаншу к мрамору. Тяжело дышащий Чингиз поднялся с колен, потирая ушибленную спину. Его лицо исказилось от бешеного гнева — еще никто во дворце не смел поднимать на него руку. Его уязвленная гордость требовала жестокой расплаты. — Взять её! — яростно прорычал правитель, указывая пальцем на скованную эфиопку. — Бросить эту дикарку в самый глубокий, сырой подвал! Связать так, чтобы шевельнуться не могла! И приготовьте раскаленное железо — я приказываю выжечь на ее мясистых ягодицах мое клеймо, чтобы эта тварь до конца своих дней помнила, кому принадлежит её жизнь и её тело! Гвардейцы с трудом поволокли беснующуюся, кричащую Марьям прочь из спальни, вниз — в темноту каменных казематов. Сколько прошло времени, Марьям не знала. Дни и ночи в сыром, темном подвале слились в одно бесконечное марево боли. Её мощное тело ныло, а обожжённая ягодица горела в самом прямом смысле — глубокое, тяжёлое ханское клеймо превратилось в страшный, воспалённый ожог. Гвардейцы регулярно приносили ей воду и тарелку безвкусной каши, но гордая туземка не прикасалась к еде. Однако за эти дни в её голове произошёл тяжёлый, надломленный сдвиг. Измученная и обессилевшая, Марьям наконец вынесла для себя один страшный урок: отбиться силой у неё не получится. Сила, которая делала её королевой саванны, здесь ничего не значила. 25-летняя великанша теперь панически боялась всего вокруг: шорохов, железных замков, отблесков факелов. Она совершенно не понимала, как ей жить дальше в этом мире и что с ней сделал этот жестокий, не похожий на её соплеменников человек. В следующий раз, когда в подвале раздались шаги и к камере подошёл начальник охраны Равиль, Марьям не стала рычать, вставать в нападающую стойку и бросаться на железные прутья. Свернувшись в комок, 150-килограммовая пленница тихо сидела в самом темном углу сырой камеры и сверлила вошедшего затравленным, полным страха взглядом. Равиль молча понаблюдал за ней, оценивая её покорность. Затем он достал из кармана странную пластиковую штуковину — рацию. Она громко зашипела, и мужчина на своём непонятном, резком языке отдал какое-то приказание. Через некоторое время в подвал спустился ещё один человек. В руках он нёс поднос, от которого по каземату поплыл умопомрачительный, сочный аромат. Марьям жадно, шумно вдохнула этот воздух, и её пустой желудок тут же издал громкий, урчащий звук. Возле самой решётки её камеры люди поставили большую кружку с пенистой жидкостью и деревянную тарелку, доверху наполненную истекающим соком варёным мясом. Оставив подношение, люди молча ушли. Эфиопка посидела в углу ещё какое-то время, борясь с гордостью и страхом, но голод оказался сильнее. Опираясь на руки, она медленно, волоча за собой израненное тело, поползла к решётке. Настороженно принюхавшись к тарелке, Марьям протянула свою крупную руку, схватила огромный кусок мяса и почти целиком запихнула его в рот. Слюни вперемешку с горячим жиром потекли по её подбородку на грудь. В этот миг ей казалось, что ничего вкуснее в своей жизни она не ела. Забыв обо всём на свете, Марьям за считанные минуты подчистую опустошила всю тарелку, не оставив ни единой прожилки. Затем её взгляд упал на кружку. Покрутив её в руках и осмотрев со всех сторон, дикарка всё же сообразила, как из неё пить. Одним мощным махом она осушила всё содержимое. В кружке было креплёное пиво. Непривычный к алкоголю организм туземки среагировал мгновенно. Из её груди вырвалась громкая, мощная отрыжка, и сознание тут же окутал густой, дурманящий туман. Силёны Марьям окончательно покинули, и её потянуло в глубокий, непреодолимый сон. Впервые за долгое время ей не снились плётки и бани. Ей снилась родная, жаркая Африка, бескрайняя выжженная саванна и её мирное, высокое племя, бегущее на охоту под палящим эфиопским солнцем. С момента заточения Марьям в сыром подвале прошёл почти месяц. За эти недели её жизнь подчинилась строгому, непонятному, но неизбежному ритму. Постепенно в рацион пленницы начали добавлять новые, изысканные блюда местной кухни. Настоящим откровением для 25-летней эфиопки стал жирный, ароматный плов с бараниной, щедро приправленный восточными специями, который ей подавали с пышными, горячими лепёшками. Это кушанье быстро стало самым любимым для девушки. Алкогольное пиво ей давали ещё лишь несколько раз, в основном стараясь поить её свежевыжатыми сладкими соками и прохладными лимонадами, которые приятно кололи язык. Вместе с новой едой цивилизация принесла и новые требования. Каждый день перед её решёткой ставили большой таз с чистой водой, кусок мыла и странные щётки. Напротив камеры на низкую скамеечку садилась пожилая женщина-служанка с точно таким же набором. Молча, терпеливо и методично она показывала туземке, как пользоваться этими вещами: как намыливать и тереть мощные ноги, как очищать кожу и как чистить зубы. Система воспитания была простой и жестокой в своей эффективности. Стоило гордой Марьям заупрямиться, проявить независимый нрав и отказаться мыться или чистить зубы, как её тут же наказывали желудком. Вместо сочного плова и сладкого сока на ужин ей молча приносили лишь кружку холодной воды и тарелку той самой серой, абсолютно безвкусной каши. Голод быстро брал своё. Постепенно 150-килограммовое тело великанши начало привыкать к чистоте. Ожог на её крупных, мясистых ягодицах затянулся, оставив плотный, багровый след ханского клейма, а кожа теперь пахла не первобытным потом саванны, а мылом и экзотическими маслами. Марьям медленно, шаг за шагом, превращалась в то, что от неё хотели видеть её хозяева — в чистую, ухоженную и покорную рабыню. Следующее откровение для Марьям случилось, когда служанка принесла для неё лёгкий шёлковый халатик кремового цвета, расшитый серебряными нитками. Для 25-летней эфиопки, которая всю жизнь ходила в набедренной повязке из грубой кожи, эта вещь показалась настоящим чудом. Ткань была настолько невесомой и нежной, что казалась прохладной водой, струящейся между пальцев. Серебряные нити узоров вспыхивали и переливались даже в тусклом свете подвального факела. Служанка, сидевшая по ту сторону решётки, развернула точно такой же халат и начала медленно показывать, как продевать руки в рукава и как запахивать полы на теле. Марьям долго и настороженно вертела кремовый шёлк в своих крупных руках. Её 190-сантиметровый рост и мощное 150-килограммовое тело требовали огромного количества ткани. Равиль позаботился об этом — халат был сшит точно по её исполинским меркам. Наконец, превозмогая страх запутаться в чужеродной материи, туземка аккуратно просунула свои массивные, покрытые короткими кудряшками руки в рукава. Она накинула шёлк на плечи, со второй попытки запахала его на высокой груди и обвязала пояс вокруг широких бёдер. Едва ткань легла на её кожу, Марьям замерла от удивления. Нежный шёлк приятно холодил тело, лаская пышные, мясистые ягодицы, на которых под кремовой материей скрывался заживший шрам от ханского клейма. В этот момент дикарка впервые почувствовала себя не просто пойманным зверем, а женщиной в понимании цивилизованного мира. Заметив, что пленница успешно справилась с заданием, пожилая служанка одобрительно кивнула и широко улыбнулась. В эту же секунду тяжёлые засовы на дверях подвала заскрежетали, заставив Марьям испуганно вздрогнуть. В каземат уверенной походкой вошёл начальник охраны Равиль. Окинув взглядом покорно сидящую в углу великаншу в роскошном кремовом наряде, он удовлетворённо хмыкнул и вытащил из кармана рацию. — Мой хан, — почтительно произнёс Равиль на своём языке. — Дикарка полностью отмыта, обучена основам и одета. Она готова предстать перед вашим величеством. Получив приказ хана Чингиза приготовить дикарку к долгожданной встрече, десять гвардейцев плотным кольцом окружили Марьям и повели её по длинным каменным коридорам дворца в сторону бань. Как только Марьям переступила порог просторного, наполненного влажным паром зала, в её сознании мгновенно всколыхнулась страшная волна первобытного ужаса. Перед глазами ожили события месячной давности: летящие тазы, крики, сковывающая сеть и та невыносимая, жгучая боль от попавшей в глаза пены. Её мощное 150-килограммовое тело судорожно вздрогнуло. Девушка испуганно попятилась назад к выходу и уже открыла рот, собираясь издать свой пугающий, утробный вой. Но в следующую секунду Марьям осеклась. На этот раз никто не собирался на неё нападать. Мужчины-гвардейцы молча вышли, плотно закрыв за собой тяжёлые двери, и великанша осталась в бане совершенно одна. Точнее, не одна. На тёплой мраморной лавочке посреди окутанного паром зала спокойно сидела та самая пожилая служанка, которая на протяжении целого месяца терпеливо навещала её в заточении, учила мыться в тазике и чистить зубы. Увидев знакомое лицо, Марьям заметно успокоилась. Дикий страх, сжимавший сердце, начал медленно отступать. Старушка ласково улыбнулась 25-летней туземке и мягким жестом указала ей на свободную лавочку напротив. Послушная и притихшая, Марьям подошла и аккуратно опустила свои крупные бёдра на согретый камень. Она очень старалась не спускать глаз со своей наставницы и в точности повторять каждое её движение. Служанка показала, как на этот раз аккуратно, не задевая глаза, намыливать её густые, короткие кудряшки, как смывать пену тёплой, приятной водой из ковша и как мягко растирать кожу душистым мылом, обходя стороной заживший багровый шрам от клейма на её мясистых ягодицах. Весь процесс прошёл в абсолютной тишине и покое. В самом конце, когда омовение было завершено, старушка протянула пленнице огромное, невероятно нежное махровое полотенце. С тихим восхищением рассматривая 190-сантиметровую эфиопскую красавицу, служанка помогла ей бережно обернуться в эту мягкую ткань. Прижимая к себе пушистое полотенце и вдыхая тонкий аромат мыла и чистоты, Марьям поймала себя на удивительной мысли: ей по-настоящему понравилось мыться. Цивилизация больше не казалась ей сплошной пыткой — она начинала открывать для себя её приятные стороны. Прежде чем перейти к выбору наряда, предстояла ещё одна обязательная процедура — Марьям нужно было полностью избавить от всех волос на теле. Задача для мастеров цивилизованного мира предстояла не из лёгких: 190-сантиметровый рост и 150 килограммов веса молодой эфиопки, чья гладкая тёмная кожа была покрыта густыми короткими кудряшками, требовали колоссальных усилий и времени. Девушку завели в просторный, непривычно светлый кабинет. Там её уже ждали хрупкая девушка-мастер, медицинская кушетка и суровый начальник охраны Равиль, демонстративно сжимавший в руке огромную кожаную плеть. Марьям испуганно замерла на пороге. Она совершенно не понимала, что сейчас будет происходить в этой стерильной комнате, но один лишь вид мужчины с плёткой мгновенно освежил в её памяти страшные уроки первой ночи. Внутри 25-летней туземки всё сжалось от страха, и она благоразумно решила не спорить с судьбой. Послушно, хоть и дрожа всем телом, она опустилась на кушетку, которая жалобно скрипнула под её внушительным весом. Хрупкий мастер принялась за работу, быстро нанося на кожу великанши слои горячего, тягучего воска. Первый же резкий срыв восковой аппликации сопровождался диким, оглушительным криком. Боль была обжигающей и резкой. Однако Марьям, помня о притаившемся в углу Равиле и его грозном оружии, сдержала первобытный порыв разнести этот кабинет в щепки. Она не стала крушить мебель и бросаться на людей. Вместо этого её защитной реакцией стал непрекращающийся плач: девушка просто не замолкала ни на секунду, оглашая стены кабинета протяжным, утробным воем на протяжении всей мучительной процедуры. Наконец, экзекуция подошла к концу. Хрупкая мастер бережно нанесла на измученное тело пленницы успокаивающее масло с ароматом жасмина. Теперь Марьям была абсолютно чистой, гладкой, благоухающей восточными пряностями и полностью готовой к финальному штриху — выбору своего главного наряда перед долгожданной встречей с ханом. Подготовка финального образа Марьям превратилась в настоящую дилемму для прислуги — подобрать готовую одежду на женщину такого масштаба во дворце было попросту невозможно. С подобными исполинскими параметрами местная знать ещё никогда не сталкивалась. К счастью, Равиль обо всём позаботился заранее: ещё во время заточения дикарки в подвале беременная наложница хана Земфира, славившаяся своим мастерством кройки, тайно шила наряд невероятных размеров. Это было настоящее произведение искусства из белоснежного шёлка, призванное выгодно подчеркнуть экзотическую красоту 150-килограммовой эфиопки. Однако нижняя часть наряда оказалась максимально дерзкой: шёлковые трусики были скроены в стиле мини — практически две тонкие ниточки, которые не прикрывали ровным счётом ничего, оставляя полностью открытыми гладкие, лишённые волос широкие бёдра и массивные, мясистые ягодицы с багровеющим ханским клеймом. Служанки с трепетом облачили 190-сантиметровую великаншу в это белое шёлковое великолепие. Но прежде чем вести пленницу в покои повелителя, Равиль проявил стратегическую заботу. Зная, сколько сил 25-летняя девушка потратила на процедуры, он приказал подать ей большую порцию горячего, сочного плова с бараниной и кубок густого, крепкого гранатового вина. Голодная Марьям с жадностью съела всё до последней крошки и осушила кубок. Тяжёлое, терпкое вино цивилизации, упавшее на непривыкший к алкоголю организм туземки, подействовало мгновенно. В голове у Марьям сладостно поплыло, страх и остатки воли окончательно растворились в хмельном тумане, а тело обмякло. Мягко покачиваясь в своём белоснежном одеянии и источая аромат жасмина, совершенно хмельная и покорная великанша позволила гвардейцам увести себя. Её бережно под руки отвели к томящемуся от страсти хану Чингизу. Хан Чингиз, увидев туземку, был приятно удивлён и заворожён. Перед ним стояла не та испуганная, разъярённая дикарка, которая месяц назад крушила его спальню, а прекрасная исполинка в ослепительно белом шёлковом наряде от Земфиры. Марьям тихо вошла в его покои, мягко покачиваясь от выпитого ранее алкоголя, но тут же застыла посреди огромной комнаты, растерянно переминаясь с ноги на ногу и совершенно не зная, что делать дальше. Хан ласково и властно улыбнулся. Спокойным жестом он пригласил её присесть к низкому столику, который буквально ломился от восточных сладостей, спелых фруктов и кувшинов с гранатовым вином. При виде мужчины Марьям мгновенно вспомнила ту сумасшедшую ночь, когда внутри её бёдер впервые завязался тугой, пульсирующий узел, и украдкой, сквозь густые ресницы посмотрела на него. Страх перед ним всё ещё жил в её сердце, но теперь к нему примешивалось странное, томящее любопытство. Чингиз пододвинул к ней вазу, доверху наполненную ароматным, обсыпанным сахарной пудрой рахат-лукумом, и налил ей полный золотой кубок крепкого вина. Для 25-летней девушки эти невиданные угощения стали новым потрясением. Марьям просто не могла оторваться от диковинных сладостей, которые таяли на языке, и то и дело припадала к кубку, жадно глотая сладкое хмельное вино. Вволю наевшись и напившись, туземка окончательно захмелела. Вино и сахар доверху наполнили её 150-килограммовое тело истомой, её веки потяжелели, а бдительность окончательно притупилась. Марьям совсем разморило, она расслабленно откинулась на мягкие шёлковые подушки, блаженно зажмурившись. Тем временем хан Чингиз бесшумно поднялся со своего места. Он медленно подошёл к захмелевшей великанше сзади, любуясь её идеальной, гладкой после бани кожей. Протянув свои сильные руки, правитель нежно и требовательно начал ласкать её огромные, чёрные как ночь груди, едва прикрытые тонкой белой тканью. Марьям сладостно вздохнула, чувствуя, как от этих прикосновений тот самый тугой узел внутри её бёдер начинает затягиваться с новой, неодолимой силой. Пока одна сильная рука хана Чингиза нежно, но требовательно сжимала её огромную, чёрную как ночь грудь, его вторая рука медленно скользнула вниз. Пальцы правителя без труда миновали тонкие ниточки белоснежных мини-трусиков от Земфиры, которые не скрывали ровным счётом ничего, и уверенно легли на её гладкое, разгорячённое лоно. Проведя по шелковистой, абсолютно лишённой волос коже, хан безошибочно нащупал её набухшую, пылающую жемчужину. От этого внезапного и невероятно точного прикосновения Марьям судорожно выдохнула, её глаза широко распахнулись. Сладкий хмельной туман гранатового вина в её голове мгновенно смешался со вспышкой чистой, первобытной страсти. Тот самый тугой узел внутри её бёдер, который завязался ещё в подвале, теперь окончательно затянулся, отдаваясь мощной, пульсирующей волной жара по всему её 150-килограммовому телу. 25-летняя великанша инстинктивно подалась назад, плотнее прижимаясь своими массивными, мясистыми ягодицами с ханским клеймом к крепкому телу мужчины. Из её груди вместо привычного дикого рёва вырвался тихий, томный и покорный стон. Хан Чингиз почувствовал, как податливо затрепетала под его пальцами эта огромная эфиопская львица. Он начал медленно и ритмично ласкать её жемчужину, заставляя 190-сантиметровую красавицу полностью растворяться в невиданном для неё наслаждении и окончательно признавать над собой его абсолютную мужскую власть. Марьям резко выгнулась всем своим 190-сантиметровым телом, и её мощные мышцы свело неодолимой, сладкой судорогой. Тот самый тугой узел, который так долго зрел внутри её бёдер, наконец-то с сокрушительным взрывом развязался. Для 25-летней эфиопки, чьё тело никогда прежде не знало ничего подобного, этот первый в жизни мощный оргазм стал настоящим потрясением, затмившим и хмель гранатового вина, и все пережитые страхи. Её 150-килограммовая плоть непроизвольно содрогалась на шёлковых подушках. Гладкая, лоснящаяся от жасминового масла тёмная кожа покрылась мелкой испариной. Великанша судорожно хватала ртом воздух, а из её груди вырвался громкий, протяжный и глубокий стон, в котором первобытная дикая страсть полностью смешалась с абсолютной покорностью своему завоевателю. Она больше не принадлежала себе — это невиданное наслаждение окончательно закрепило власть хана Чингиза над её телом и разумом. Хан, крепко удерживая содрогающуюся в экстазе амазонку за её пышные бёдра, с торжествующей и хищной улыбкой наблюдал за её полным подчинением. Он чувствовал, как сильно пульсируют её мясистые ягодицы, на которых под натянувшейся белой нитью мини-трусиков багровел след его личного клейма. Эта дикая львица была полностью приручена силой и лаской цивилизации. Пока Марьям медленно приходила в себя после сокрушительной вспышки экстаза, тяжело дыша и чувствуя, как постепенно отпускает судорогой её массивное тело, хан Чингиз не стал терять времени. Разгорячённый её бурной реакцией и податливостью, он аккуратно, но уверенно перевернул 150-килограммовую великаншу на спину прямо посреди мягких шёлковых подушек. Нависнув над ней всей своей мускулистой фигурой воина, хан раздвинул её широкие, гладкие бёдра. Марьям, всё ещё хмельная от гранатового вина и дезориентированная пережитым наслаждением, лишь томно приоткрыла свои тёмные глаза, снизу вверх глядя на своего господина. Чингиз резко подался вперёд и вошёл в неё сверху, заполняя её лоно всей своей мужской мощью. Новый, глубокий толчок заставил 190-сантиметровое тело эфиопки снова сладостно вздрогнуть. Тонкие ниточки белоснежного наряда Земфиры окончательно врезались в её пышную плоть, подчёркивая монументальные изгибы её фигуры и мясистые ягодицы с ханским клеймом. Чингиз двигался уверенно и ритмично, полностью забирая себе эту экзотическую 25-летнюю красавицу, которая теперь, вместо яростного сопротивления и диких криков, лишь тихо и покорно стонала в такт его движениям, принимая свою новую судьбу во дворце правителя. Утреннее солнце восточного дворца принесло с собой не покой, а великую тревогу. Для 25-летней Марьям, которая проснулась на шелках после бурной ночи, этот день стал началом новой главы её неволи. Но фокус внимания всего дворца мгновенно сместился: у женщин хана Чингиза одновременно начались роды. Судьба оказалась жестока к законным супругам правителя. Богатырь, рождённый третьей женой хана, к великому горю, прожил всего несколько часов. Новоиспечённая мать, измученная схватками, даже не успела взглянуть на своего первенца до того, как его крошечное сердце остановилось. В это же время в другом крыле дворца долго, тяжело и мучительно рожала любимая наложница хана — сибирячка Земфира. Именно та, которая ещё вчера своими руками шила невероятный белоснежный шёлковый наряд для огромной эфиопки. Перед ханом Чингизом встал страшный, леденящий душу выбор. Ему был жизненно необходим законный, здоровый наследник мужского пола. Этот ребёнок должен был скрепить важнейший, баснословно выгодный торговый союз с его европейским тестем — могущественным и расчётливым магнатом Оливье Курабье. Без этого младенца многомиллионная сделка и влияние хана на западных рынках оказались бы под угрозой краха. Пока дворцовые лекари и повитухи суетились вокруг стонущей Земфиры, Чингиз в глубокой задумчивости мерил шагами тронный зал. В его голове, разгорячённом ночной страстью к 150-килограммовой эфиопской великанше, зрел безумный и дерзкий план. Он понимал, что генетика этой рослой, мощной туземки ростом в 190 сантиметров идеальна для рождения сильного, выносливого потомства. В этот момент двери зала распахнулись, и на пороге появился начальник охраны Равиль. Он поклонился и хмуро посмотрел на господина: — Мой хан, Земфира слабеет. Лекари боятся, что ребёнок может не выжить, если роды затянутся ещё на час. Что нам делать? Чингиз остановился, его взгляд упал в сторону покоев, где лежала Марьям. В его жилах закипела кровь воина и политика. Хан Чингиз принял тяжелейшее для себя решение. На кону стояли великая империя и многомиллионные контракты с Оливье Курабье, которые не прощали слабости. Прагматичный правитель отдал лекарям строжайший приказ: сделать Земфире сложнейшую операцию, сохранив жизнь и матери, и младенцу. Новорождённого богатыря весом в шесть килограммов Чингиз велел немедленно забрать и представить европейскому тестю как законного наследника от Бюллюр, чей собственный ребёнок погиб. Для самой же Земфиры была уготована иная участь. Чтобы сибирская фаворитка никогда не смогла заявить права на сына и разрушить этот хрупкий политический союз, хан приказал Равилю навсегда вывезти её на родину — в заснеженную Сибирь, и инсценировать там несчастный случай, который бы начисто стёр её память, но не причинил фатального вреда здоровью. Равиль задействовал тайные каналы, перевёл огромные деньги в местную клинику и нанял подставных дельцов. Девушку без чувств оставили на пустыре с рваной, но профессионально обработанной раной на затылке, имитирующей жестокое нападение. Когда Земфира в очередной раз пришла в себя, липкая вата медицинского сна наконец отступила. Свет из-под закрытой двери больше не казался полосой тёплого восточного солнца — это были холодные люминесцентные лампы. В палату тихо вошёл лечащий доктор. Он подошёл к постели, аккуратно присел на край кровати и ласково, с глубоким сочувствием взял её за руку. От этого простого жеста девушку мгновенно прошиб холодный пот, и внутри неё начала нарастать удушливая, паническая буря. По рассказам врача, реальность оказалась оглушительной и страшной. Никакого гарема, Чингиз-хана, шёлковых караванов и острова Пуламунула не существовало. Её нашли два месяца назад на грязном заброшенном пустыре в состоянии глубокой комы после жестокого нападения и с тяжёлой травмой головы, после чего экстренно доставили в реанимацию. Пока Земфира слушала этот бред, задыхаясь от ужаса, медсестра протянула ей планшет с бланком согласия на обработку персональных данных. Взгляд девушки упал на шапку документа, и она чуть не выронила ручку: вверху чёрным по белому было напечатано название городской больницы, находящейся в её родном сибирском городе. Вся её восточная сказка рушилась, как карточный домик. — Где Хан?! Где мой новорождённый мальчик, мой богатырь?! — начала судорожно шептать девушка, мгновенно срываясь на пронзительный, безумный крик. Она пыталась сорвать бинты с забинтованной головы и вытащить капельницу, требуя вернуть её в потайную спальню под белоснежным балдахином. Около часа продолжалось это неистовое безумие. Девушка билась в тисках сибирской реальности, пока в палату экстренно не вызвали дежурного врача-психиатра, под строгим присмотром которого ей поставили сильный укол успокоительного, вновь погрузивший её в беспамятство. Когда она в очередной раз открыла глаза, за окном палаты стоял всё тот же промозглый, серый сибирский октябрь, падал мокрый снег, а на фоне грязи и прохлады высились знакомые серые дома. Рядом на стуле сидел тот самый врач-психиатр. Он мягко и терпеливо объяснил девушке, что всё произошедшее с ней — это тяжёлый посттравматический синдром и защитная реакция психики после удара по голове на пустыре… Пока Земфира (Ааджын) осталась в Сибири, запертая в леденящей реальности одиночества и сведённая с ума разлукой с сыном, Чингиз-хан вернулся во дворец. План сработал идеально: Оливье Курабье подписал все контракты, Бюллюр праздновала мнимый триумф, а швейный синдикат Земфиры перешёл под управление гарема. Хан Чингиз виртуозно скрыл сразу несколько страшных тайн, укрепив свою абсолютную власть ценой чужих судеб. Во-первых, Бюллюр. Она так и не узнала, что её собственный ребёнок скончался через несколько часов после рождения. Пребывая в послеродовом забытьи, она приняла шестикилограммового богатыря Земфиры как своего собственного. Теперь она была свято уверена, что этот крепкий мальчик — плод их с Чингизом великой любви и залог её незыблемого положения во дворце перед европейским тестем Оливье Курабье. Во-вторых, Земфира. Её вынужденное исчезновение и жестокая «ссылка» в заснеженную Сибирь со стёртой памятью гарантировали, что тайна подмены младенца никогда не выплывет наружу. И, наконец, третья тайна — огромная эфиопская женщина Марьям. Доставленная Равилем из самого сердца африканского континента, эта 190-сантиметровая великанша весом в 150 килограммов не должна была становиться очередным скучающим украшением гарема. Чингиз уготовил ей иную, скрытую от чужих глаз роль. Вкусив её сокрушительную, первобытную мощь в ту бурную ночь, хан понял: эта 25-летняя дикарка рождена для того, чтобы безропотно удовлетворять его неукротимую мужскую силу, когда бремя государственных интриг и союзов становилось слишком тяжёлым. Своего новорождённого сына, унаследовавшего сибирскую стойкость Земфиры и силу ханского рода, Чингиз назвал Тимуром, в честь великих завоевателей прошлого. Предъявляя младенца Оливье Курабье, хан улыбался, зная, что империя спасена, контракты подписаны, а в его потайных покоях ждёт пахнущая жасмином и покорностью эфиопская львица. Прошло ровно два месяца, прежде чем суета вокруг рождения маленького Тимура улеглась, и жизнь дворца окончательно вернулась в своё привычное, ленивое русло. Всё это время Бюллюр, уверенная в своём триумфе, была поглощена материнством. Но этой ночью француженка решила, что пришла пора вернуть себе статус главной женщины и сделать падишаху незабываемый сюрприз. Облачившись в ослепительный наряд, вызывающий искренний восторг, девушка кокетливо улыбнулась своему отражению в зеркале. Надушившись редкими европейскими духами, она медленно и грациозно направилась в покои хана Чингиза, предвкушая долгожданную, страстную близость после долгих месяцев воздержания. Бюллюр решила войти без стука и предупреждения. Но когда француженка безумно и уверенно распахнула тяжёлые резные двери, её предвкушение мгновенно сменилось леденящим шоком. Девушка громко вскрикнула и в ужасе вжалась спиной в холодную стену. Посреди роскошной ханской спальни, ярко освещённой факелами, возвышалась огромная, чёрная как ночь женщина. Это была 25-летняя Марьям. Облачённая лишь в те самые мини-трусики из ниточек, которые ей когда-то сшила Земфира, 190-сантиметровая великанша исполняла дикий, завораживающий первобытный танец. Её 150-килограммовое тело, полностью лишённое волос после процедур Равиля, лоснилось от дорогого жасминового масла. Издавая странные, гортанные и утробные звуки, эфиопка неистово трясла своей здоровой, пышной грудью и ритмично вращала огромными, мясистыми ягодицами, на которых при каждом движении зловеще багровело выжженное клеймо хана. Сам хан Чингиз расслабленно сидел на шёлковых подушках неподалёку. Он не сводил восхищённого, хищного взгляда с экзотической дикарки, а его мощное мужское начало, истосковавшееся по безудержной страсти, пребывало в полном и абсолютном восторге. Тайная роль Марьям как идеального инструмента для удовлетворения правителя была раскрыта в одну секунду. Прошло ровно два месяца, прежде чем суета вокруг рождения маленького Тимура улеглась, и жизнь дворца окончательно вернулась в своё привычное, ленивое русло. Всё это время Бюллюр, уверенная в своём триумфе, была поглощена материнством. Но этой ночью француженка решила, что пришла пора вернуть себе статус главной женщины и сделать падишаху незабываемый сюрприз. Облачившись в ослепительный наряд, вызывающий искренний восторг, девушка кокетливо улыбнулась своему отражению в зеркале. Надушившись редкими европейскими духами, она медленно и грациозно направилась в покои хана Чингиза, предвкушая долгожданную, страстную близость после долгих месяцев воздержания. Бюллюр решила войти без стука и предупреждения. Но когда француженка безумно и уверенно распахнула тяжёлые резные двери, её предвкушение мгновенно сменилось леденящим шоком. Девушка громко вскрикнула и в ужасе вжалась спиной в холодную стену. Посреди роскошной ханской спальни, ярко освещённой факелами, возвышалась огромная, чёрная как ночь женщина. Это была 25-летняя Марьям. Облачённая лишь в те самые мини-трусики из ниточек, которые ей когда-то сшила Земфира, 190-сантиметровая великанша исполняла дикий, завораживающий первобытный танец. Её 150-килограммовое тело, полностью лишённое волос после процедур Равиля, лоснилось от дорогого жасминового масла. Издавая странные, гортанные и утробные звуки, эфиопка неистово трясла своей здоровой, пышной грудью и ритмично вращала огромными, мясистыми ягодицами, на которых при каждом движении зловеще багровело выжженное клеймо хана. Сам хан Чингиз расслабленно сидел на шёлковых подушках неподалёку. Он не сводил восхищённого, хищного взгляда с экзотической дикарки, а его мощное мужское начало, истосковавшееся по безудержной страсти, пребывало в полном и абсолютном восторге. Тайная роль Марьям как идеального инструмента для удовлетворения правителя была раскрыта в одну секунду. Хан Чингиз, властно улыбаясь, заставил Бюллюр присоединиться к дикому танцу с эфиопской женщиной. Француженка на мгновение буквально обомлела от такой невиданной наглости — её, законную жену и мать наследника империи, приравнивали к бесправной дикарке. Но в следующую секунду что-то глубоко внутри неё, скрытое под маской утончённого европейского воспитания, сладостно зашелестело от внезапного порочного интереса. Она пристально посмотрела на возвышающуюся посреди покоев 190-сантиметровую Марьям. 25-летняя туземка, совершенно не знавшая их языка, просто стояла посреди спальни, тяжело и шумно дыша после своего неистового танца. Её 150-килограммовое, лоснящееся от жасминового масла тело плавно вздымалось, а затравленный взгляд метался с полураздетого хана на застывшую у дверей хрупкую девушку. Марьям не понимала, что происходит, но панически боялась новой вспышки гнева своего хозяина. Бюллюр несколько секунд балансировала на грани запретного соблазна, но гордость европейской аристократки и дочери Оливье Курабье всё же взяла верх над мимолётным порочным любопытством. Не произнеся ни единого слова, француженка круто повернулась, молча вышла из спальни и плотно закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь, оставив мужа наедине с его экзотической страстью. Чингиз лишь разочарованно хмыкнул, но уход жены ничуть не испортил ему настроения. Напротив, оставшись полновластным хозяином положения, хан Чингиз вальяжно откинулся на шёлковые подушки и властным жестом приказал Марьям продолжать. И великанша, послушно подчиняясь его воле, снова за Двигал а своими массивными, мясистыми ягодицами с багровеющим клеймом, наполняя спальню гортанными звуками первобытной Африки. Хан продолжил своё ночное развлечение, полностью растворяясь в сокрушительной силе своей тайной рабыни. С каждым днём 25-летняя Марьям всё увереннее осваивала новые, ранее казавшиеся ей колдовством навыки. Хан Чингиз, осознав, какое сокровище находится в его руках, приказал лучшим наставникам дворца усердно учить её местному языку и светскому этикету. Гордая и независимая саваннская принцесса, чьё 150-килограммовое тело теперь было облачено в изящные шёлковые наряды, шаг за шагом постигала премудрости цивилизации, превращаясь из испуганной дикарки в величественную восточную царицу. Однако Бюллюр тоже не теряла времени зря. Уход из ханской спальни той памятной ночью вовсе не означал, что француженка признала поражение. Напротив, в ней проснулся холодный, расчётливый азарт европейской аристократки. Дочь Оливье Курабье прекрасно понимала, что не сможет конкурировать с 190-сантиметровой эфиопкой в масштабах первобытной, сокрушительной физической мощи. Поэтому Бюллюр решила взять Чингиза утончённостью и техникой. Она тайно призвала к себе самую опытную, пожилую наложницу из старого гарема отца хана и щедро одарила её золотом. Француженка твёрдо решила до мельчайших подробностей освоить все тонкости и секреты восточных ласк ртом, чтобы стать абсолютной и непревзойдённой королевой в этом деле. Пока Марьям училась правильно держать кубок и изящно говорить, Бюллюр усердно тренировалась, готовя для падишаха такое изощрённое наслаждение, против которого не устоит ни один мужчина в мире. Во дворце разворачивалась скрытая, но беспощадная война за внимание и плоть великого государя. Настала ночь Бюллюр. Француженка тщательно подготовилась к этому реваншу, ведомая холодным азартом и желанием раз и навсегда доказать хану, кто здесь истинная королева удовольствий. В личные покои падишаха она вошла без тени былой неуверенности. На ней был тончайший халат из полупрозрачного тёмного шёлка, а воздух вокруг неё наполнился пьянящим ароматом амбры. Чингиз лениво полулежал на горе расшитых золотом подушек, переводя дух после тяжёлого дня государственных дел. В его глазах ещё читалось воспоминание о монументальном, горячем теле Марьям, но Бюллюр не собиралась давать ему время на размышления. Она мягко опустилась на колени у самого края его ложа. Сняв маску утончённой европейской сдержанности, дочь Оливье Курабье заглянула мужу прямо в глаза — в её взгляде читался вызов и обещание чего-то совершенно запретного. Бюллюр уверенно протянула свои изящные руки и высвободила пылающее мужское начало хана. Чингиз одобрительно хмыкнул, ожидая привычных, неторопливых ласк, но француженка приготовила для него настоящий шок. Применив все секретные техники, которым её усердно обучала старая наложница, она мягко коснулась его кожи губами. В следующую секунду Чингиз буквально замер, его пальцы судорожно впились в шёлк подушек. Бюллюр действовала невероятно технично, чередуя нежные, едва уловимые прикосновения кончика языка с глубоким, доведённым до абсолютного идеала обхватом [health]. Она искусно использовала игру тепла своего дыхания и лёгкое, дразнящее сжатие губ, заставляя падишаха забыть обо всём на свете. Каждое её движение было наполнено такой восточной изощрённостью и страстью, что Чингиз судорожно выдохнул, запрокинув голову назад. Его мощное тело напряглось как струна. Утончённая француженка превзошла саму себя, полностью подчинив воображение великого воина своей новой, порочной технике ласк. Оглушительный экстаз накрыл хана Чингиза с головой, заставив его полностью потерять контроль над собственным телом. Доведённая до абсолютного идеала техника Бюллюр, в которой утончённая европейская страсть слилась с вековыми секретами восточных ласк, оказалась сокрушительной. Пальцы могучего правителя мёртвой хваткой впились в шёлковые подушки, из его груди вырвался хриплый, протяжный стон, и он мощно излился в её умелые, ласковые губы. Бюллюр приняла всё до последней капли, не разрывая визуального контакта с мужем. На её губах играла торжествующая, победная улыбка истинной королевы. Дочь Оливье Курабье доказала, что её изощрённый ум и техника способны подчинить великого воина ничуть не хуже, чем первобытные 150 килограммов эфиопской великанши. Тяжело дышащий Чингиз откинулся на ложе, чувствуя полное, блаженное опустошение. Француженка вернула себе власть в этой спальне. Однако на следующее утро дворцовые интриги вспыхнули с новой силой. Пока Бюллюр праздновала триумф в своих покоях, Равиль привёл преображённую Марьям в тронный зал. 25-летняя саваннская принцесса сделала невероятные успехи. Облачённая в изящное закрытое платье, скрывающее её исполинский 190-сантиметровый рост, она плавно подошла к трону. Её гладкая тёмная кожа благоухала жасмином. Когда хан Чингиз, всё ещё расслабленный после ночи с женой, лениво взглянул на неё, Марьям изящно склонила голову. Выпрямившись, она посмотрела падишаху прямо в глаза и впервые за два месяца плена чётко, без гортанных звуков, произнесла на его родном языке свои первые осмысленные слова: — Мой хан. Я готова служить вашей воле. Этот бархатный, низкий голос великанши заставил Чингиза резко выпрямиться на троне. Война за его внимание между утончённой техникой Бюллюр и расцветающим интеллектом эфиопской амазонки только начиналась. Хан Чингиз замер на своём троне, поражённый тем, как чисто и уверенно прозвучал бархатный, низкий голос 190-сантиметровой великанши. Ещё два месяца назад эта женщина металась диким зверем между мраморными колоннами, а сегодня она стояла перед ним в изящном, струящемся платье и изъяснялась на его родном языке. В глазах правителя снова вспыхнул опасный, азартный огонёк. Ночная нега Бюллюр мгновенно отступила, уступая место желанию лично испытать новые навыки этикета и покорности своей экзотической рабыни. — Вот как? — Чингиз медленно поднялся со своего места и вальяжно сошёл по ступеням тронного возвышения. Он подошёл к Марьям вплотную. Даже на каблуках своих парадных сапог хан оставался на целую голову ниже этой монументальной 25-летней саваннской принцессы. — Равиль хорошо поработал. Раз ты утверждаешь, что готова служить моей воле и обучена нашим манерам, покажи мне это. Падишах хлопнул в ладоши, и слуги немедленно внесли в тронный зал изящный золочёный поднос с кофейным набором из тончайшего фарфора и кувшином со свежевыжатым гранатовым соком. Напротив трона поставили низкий резной столик. — Налей мне сок, Марьям. И подай так, как приличествует благородной наложнице при дворе хана, — приказал Чингиз, пристально наблюдая за каждым её движением. Марьям заметно напряглась, внутри неё на секунду всколыхнулся прежний, гордый дух свободной охотницы, но заживший шрам от клейма на её крупных ягодицах тут же напомнил о цене неповиновения. Она сделала глубокий вдох. Её 150-килограммовое тело двигалось на удивление плавно и грациозно для таких масштабов. Великанша аккуратно подошла к столику, стараясь своими крупными пальцами не раздавить хрупкое европейское стекло, которое поставлял её хозяину тесть Оливье Курабье. Она медленно налила рубиновую жидкость в бокал, не пролив ни единой капли. Затем, вместо чуждых западу реверансов, Марьям согласно восточному этикету плавно опустилась на колени перед ханом. Она склонила свою гордую голову, прижала правую руку к сердцу в традиционном татарском приветствии и почтении, а левой бережно протянула бокал хану, опустив глаза в знак полного послушания: — Прошу вас, мой повелитель. Чингиз взял бокал, его пальцы намеренно скользнули по её гладкой, благоухающей жасмином тёмной коже. Он пригубил напиток, не сводя с неё победного взгляда. В этот самый момент тяжёлые двери тронного зала распахнулись, и на пороге появилась Бюллюр с маленьким Тимуром на руках. Француженка застыла на месте, увидев, как её вчерашний ночной триумф блекнет перед этой невероятной картиной: дикарка из Эфиопии вела себя как покорная и обученная восточная рабыня, завоёвывая сердце хана уже не силой, а разумом и уважением к его традициям. Бюллюр лишь на секунду отвернулась, скрывая вспышку гнева, но её европейская выдержка и дворцовая закалка помогли мгновенно взять себя в руки. С высоко поднятой головой она грациозно проплыла мимо стоящей на коленях 190-сантиметровой великанши, словно и не замечая её присутствия. Француженка почтительно поклонилась своему супругу и плавно села на шёлковые подушки рядом с ним, демонстрируя статус главной женщины. Чингиз, заметив жену, тепло улыбнулся. Он бережно подхватил маленького Тимура на руки, поднялся и закружил его по тронному залу. Малыш тут же залился звонким, счастливым детским смехом, который эхом разнёсся под высокими мраморными сводами. Пока ханская семья наслаждалась этой идиллической картиной, Марьям не смела подняться с колен. Согласно строгому татарскому этикету, который в неё вколачивали последний месяц, рабыня обязана была ждать прямого приказа господина. Внутри 25-летней эфиопки в этот момент всё буквально клокотало от ярости. Но в её душе не было ни капли бабьей ревности к хану Чингизу или изящной Бюллюр. Её злило другое. Она, гордая племенная женщина, рождённая свободной принцессой бескрайней африканской саванны, обладавшая сокрушительным весом в 150 килограммов и недюжинной силой, теперь вынуждена послушно стоять на коленях перед этими чужаками. Тонкий шёлк платья скрывал её мощное тело, но он же напоминал ей о кандалах цивилизации, которые сковали её волю. Шрам от клейма на её крупных ягодицах глухо заныл, словно напоминая, что за любую вспышку гордости её снова швырнут в сырой подвал. Ей приходилось терпеть и улыбаться, пряча дикий, звериный оскал за маской придворной покорности. Чингиз, продолжая играть с сыном, украдкой наблюдал за застывшей на полу эфиопкой. Он прекрасно видел, как напряглись её широкие бёдра и как тяжело вздымается высокая грудь. Хан упивался этой скрытой борьбой, понимая, что укрощение дикой львицы ещё далеко не закончено. Тем временем в холодной, скованной льдом Сибири, в стенах мрачной психиатрической лечебницы отчаянно билась за правду Ааджын-Земфира. Каждый день, превозмогая затуманивающее действие сильных лекарств, она как священную мантру повторяла одни и те же слова: про богатый восточный дворец, про татарское ханство, про всемогущего хана Чингиза и их новорождённого малыша-богатыря, которого у неё отобрали. Врачи лишь качали головами, занося в медицинские карты записи о «прогрессирующем шизофреническом бреде» и последствиях тяжёлой травмы затылка. Но наступившей весной, когда сибирские морозы наконец отступили, начали появляться первые проталины, а солнце стало пригревать по-настоящему тепло, реальность за пределами больничных стен содрогнулась. На имя главного врача лечебницы пришло официальное, запечатанное дорогой сургучной печатью письмо из Европы. Отправитель представился как Оливье Пинье Курабье — тот самый влиятельный торговый тесть хана Чингиза. В своём послании европейский магнат писал, что разыскивает некую Ааджын-Земфиру. К тексту прилагалась качественная фотография сибирской наложницы, сделанная ещё во дворце. Человек детально пояснил, что по своим закрытым международным каналам он перепроверил информацию и точно выяснил: разыскиваемая им девушка находится в одной из психиатрических лечебниц именно этого сибирского города. Оливье Курабье, будучи хитрым и расчётливым дельцом, явно начал подозревать своего зятя Чингиза в крупном обмане. Возможно, до него дошли слухи о подмене младенца Тимура, или он узнал о потайной роли 150-килограммовой эфиопки Марьям, нарушающей покой его дочери Бюллюр. Так или иначе, появление этого письма означало, что заговор хана и начальника охраны Равиля дал огромную трещину, а запертая в лечебнице Земфира неожиданно получала шанс на спасение и жестокую месть. Письмо Оливье Пинье Курабье легло на стол главного врача сибирской лечебницы, однако магнат не учёл одного: этот человек был с потрохами куплен ханом Чингизом. Именно по личной просьбе восточного правителя и за огромные ежемесячные транши через подставные фирмы врач удерживал Ааджын-Земфиру в закрытом отделении, усердно пичкая её психотропными препаратами для подавления памяти. Едва прочитав послание, испуганный главврач немедленно попытался тайно связаться с ханом Чингизом и Равилем по защищённой линии связи, чтобы доложить о смертельной угрозе их заговору. Но события развивались стремительно. Буквально через пару часов в его кабинет без стука вошёл строгий, дорого одетый мужчина. Это был личный детектив Оливье Курабье, прибывший в заснеженный сибирский город, чтобы на месте выяснить, где именно держат Ааджын. Из-за паники и спешки главврач совершил роковую ошибку. Он принял европейского детектива за доверенного человека хана Чингиза, которого падишах якобы экстренно прислал для зачистки следов. Доктор тут же выложил визитёру всё: в какой палате лежит Земфира, каково её реальное состояние и где хранятся её подлинные документы, изъятые при госпитализации. Детектив Курабье зафиксировал каждую деталь и немедленно передал информацию своему боссу. Узнав точные координаты и подтверждение того, что сибирячка жива, Оливье принял окончательное решение. Он понимал, что если действовать силой, Чингиз тут же узнает о провале. Значит, всё нужно сделать легально. Богатый европеец задействовал свои международные юридические связи и колоссальные деньги, готовя официальные документы на перевод «незаконно удерживаемой иностранной подданной» под опеку его личных медицинских фондов. Он приказал детективу легально выкрасть её оттуда под прикрытием фальшивого судебного постановления и забрать абсолютно все её медицинские карты и документы, чтобы лишить хана Чингиза любых рычагов давления. Пока в Сибири разворачивалась эта тайная спецоперация по вызволению Земфиры, во дворце татарского ханства ничего не подозревающий Чингиз продолжал играть со своим названым наследником Тимуром. А стоявшая на коленях 150-килограммовая эфиопская великанша Марьям, чей 190-сантиметровый рост сейчас был покорно склонён перед троном, чутко улавливала малейшие изменения в атмосфере дворца. Своим первобытным чутьем охотницы она ощущала, что над империей её мучителя сгущаются невидимые, но грозовые тучи. Для Ааджын-Земфиры этот день начинался как сотни предыдущих — в сером полумраке больничной палаты, под гнетущим действием утренних уколов. Но привычный больничный покой внезапно и оглушительно взорвался. В палату без предупреждения ворвались двое мужчин в безупречных строгих костюмах, сопровождаемые личным детективом Оливье Курабье. Действуя молниеносно, слаженно и абсолютно легально, они предъявили опешившему дежурному персоналу официальное судебное постановление международного образца о немедленном переводе пациентки под эгиду частного европейского медицинского фонда. Купленный ханом главврач, который в этот момент тщетно пытался дозвониться до Равиля по оборванной линии связи, не успел сделать ровным счётом ничего. — Собирайте её, живо! И все документы со старыми картами на стол! — жёстко скомандовал детектив на чистом русском языке, протягивая бумаги старшей медсестре. Земфиру, бледную, исхудавшую, но отчаянно цепляющуюся за остатки сознания, внезапно увозят из больницы. Её аккуратно, но быстро усадили в глубокое кресло-каталку, накинули на плечи тёплое дорогое пальто и вывезли через центральный лечебный терминал к ожидавшему у ворот тонированному представительскому минивэну. Буквально за пару минут её подлинная медицинская карта, паспорт и личные вещи оказались в кожаном портфеле людей Курабье. Машина резко сорвалась с места, увозя сибирячку прочь от казённых стен, сырости и психотропного плена. Уже в салоне автомобиля, когда дежурный врач Курабье аккуратно вытащил из её вены катетер и поставил очищающую капельницу, Земфира почувствовала, как многомесячный липкий туман в её голове начинает стремительно рассеиваться. Лекарства лечебницы постепенно прекращали своё действие. К ней с новой, ослепительной силой возвращался ясный, холодный рассудок. Перед глазами с абсолютной чёткостью восстановилась вся цепочка заговора: Чингиз-хан, Равиль, её подменённый новорождённый богатырь Тимур и та огромная, 150-килограммовая эфиопская великанша Марьям, для которой она шила белоснежный шёлковый наряд перед самыми родами. — Мой сын… Тимур… Он во дворце, — прошептала Земфира, её глаза блеснули леденящей сибирской яростью. Она повернулась к детективу. — Везите меня к Оливье Курабье. Мне есть что рассказать вашему хозяину о его зяте-падишахе. Пока Земфиру на частном медицинском самолёте Оливье экстренно эвакуировали в Европу, во дворец татарского ханства наконец пробился экстренный сигнал тревоги от напуганного главврача. Равиль ворвался в тронный зал, прервав идиллию хана, Бюллюр и маленького Тимура. Стоявшая на коленях 190-сантиметровая Марьям чутко уловила, как побелели лица мужчин. Заговор хана Чингиза рушился на глазах. Хан Чингиз спешно ушёл в зал совещаний, громко позвав с собой начальника охраны Равиля и ещё нескольких самых доверенных людей. За закрытыми массивными дверями они принялись лихорадочно продумывать все варианты выхода из этой смертельно опасной ситуации. Паника нарастала: если Земфира доберётся до Парижа и встретится с Оливье, тесть сразу же поймёт, что маленький Тимур — не его родной внук, и аннулирует важнейшую торговую сделку, лишив ханство колоссального влияния и денег. Бюллюр, почуяв неладное и заметив мертвенную бледность на лице мужа, быстро выбежала вместе с сыном следом за мужчинами, желая во что бы то ни стало выяснить причину переполоха. В огромном, внезапно опустевшем тронном зале воцарилась звенящая тишина. 25-летняя Марьям медленно, превозмогая ломоту в затёкших суставах, поднялась с колен. Её 190-сантиметровый рост снова вернул ей прежнее величие, а тонкий шёлк белоснежного платья Земфиры заструился по мощным ногам. На какой-то короткий момент эфиопская принцесса осталась совсем одна. Гвардейцы на входе были отвлечены экстренным сбором, а хозяева забыли о ней в преддверии краха своей империи. Именно в эту секунду её первобытный разум, отточенный годами выживания в дикой саванне, озарила гениальная мысль: она решила сбежать. Марьям чутко прислушалась к отдалённым крикам из зала совещаний. Времени на раздумья не было. Её 150-килограммовое тело, некогда скованное страхом перед цивилизацией, теперь двигалось бесшумно и стремительно, ведомое пробудившимся инстинктом свободы. Спрятав под шёлковым поясом тяжёлый золотой нож для фруктов, оставленный ханом на столике, великанша бросила последний, полный ярости взгляд на постылый трон и скользнула в сторону неприметных боковых дверей, ведущих в сторону дворцовых садов. Она знала, что за стенами дворца её ждёт неизвестный мир, но это было лучше, чем рабство и покорность на коленях. В душном, раскалённом от паники зале совещаний шёл напряжённый разбор полётов. Хан Чингиз и его ближайшие советники орали друг на друга, лихорадочно пытаясь найти выход из сибирского кризиса. Бюллюр в этой комнате не было — она мирно нянчила маленького Тимура в своих покоях, даже не подозревая, какая смертоносная правда вот-вот вскроется в Париже перед её отцом Оливье Курабье. Начальник охраны Равиль, устав от этой бесполезной грызни советников, на пару секунд отошёл в сторону, чтобы просто открыть окно и вдохнуть прохладного весеннего воздуха. Распахнув тяжёлую резную створку, он случайно бросил взгляд вниз, в глубину сада, и замер. Прямо перед его глазами разворачивалась удивительная картина: огромная эфиопка ростом в 190 сантиметров затравленно бегала из стороны в сторону вдоль глухой трёхметровой стены дворца, тщетно пытаясь найти хоть какую-то лазейку в гладком камне. Равиль цинично и холодно усмехнулся. Его пальцы лениво легли на рукоять огромной кожаной плети на поясе, которой он ещё вчера пугал её в кабинете депиляции. — Мой хан, — не оборачиваясь, негромко, но отчётливо произнёс Равиль, прерывая крики в зале совещаний. — Похоже, у нас образовалась ещё одна проблема. Наша саваннская принцесса решила, что татарский этикет ей больше не по душе, и прямо сейчас пытается сбежать из вашего сада. Чингиз резко замолчал. Его лицо потемнело от бешеной ярости — заговор с наследником трещал по швам, а тут ещё и эта 150-килограммовая рабыня, в которую вложили столько сил, вздумала показать свой дикий нрав. Хан быстрыми, тяжёлыми шагами подошёл к окну и сверху вниз уставился на мечущуюся среди деревьев белоснежную фигуру в шёлке Земфиры. — Равиль, возьми своих людей, — зловеще прорычал Чингиз, не сводя глаз с Марьям. — Поймайте её. Окружите в саду и приведите сюда, прямо в этот зал. Я лично напомню этой дикарке, где её место, пока мы решаем дела поважнее. На Марьям со всех сторон навалились гвардейцы, ловко накинули на неё прочную утяжелённую сеть, намертво связали по рукам и ногам и безжалостно поволокли обратно в сырой, тёмный каземат. Глубокой ночью, когда весь дворец погрузился в тревожный сон, хан Чингиз бесшумно спустился в подземную камеру к туземке. Империю падишаха лихорадило от новостей из Сибири, и правитель искал место, где мог сорвать накопившееся напряжение. Глядя на скованную великаншу, хан был смертельно зол. С момента её похищения в Африке и до этого побега в саду прошло долгих четыре года, которые ушли на то, чтобы укротить её дикую природу, обучить языку и этикету. И всё же Чингиз одновременно восхищался её невероятным упорством, несгибаемой гордостью и этой вечной, неутолимой жаждой вернуться туда, где нет ничего, кроме просторов и саванн. Однако пощады от него ждать не приходилось. Чингиз без лишних слов замахнулся и со всей силы отхлестал девушку тяжёлой кожаной плетью. Хлёсткие удары один за другим обрушивались на её крупные бёдра и мясистые ягодицы, прямо поверх застарелого клейма. Хан яростно и беспощадно выпускал весь свой накопленный гнев и страх перед Оливье Курабье на бедную туземку, заставляя стены каземата содрогаться от её глухих, гортанных криков. Он наказывал её 150-килограммовое тело, но понимал, что её дикое африканское сердце всё ещё остаётся для него непокорённым. В это время Земфира ехала в богатый особняк влиятельного бизнесмена Оливье. Девушка до сих пор была очень слаба, её сознание оставалось спутанным после месяцев, проведённых на принудительном лечении в сибирской лечебнице. Ей искренне казалось, что всё происходящее вокруг — люди в дорогих костюмах, роскошный представительский автомобиль, стремительная эвакуация — это лишь очередной реалистичный глюк от тяжёлых психотропных лекарств. Она была уверена, что уставший мозг таким изощрённым образом просто пытается спасти её от суровой и серой реальности сибирской одинокой палаты. Но тут автомобиль плавно остановился. Двери распахнулись, и её под руки осторожно вывели наружу, аккуратно усадив в мягкое кресло-каталку. Ааджын-Земфиру привезли в просторную, залитую мягким светом комнату, обставленную с безупречным вкусом по последней парижской моде. Заботливые руки нанятых Курабье горничных помогли ей вымыться в тёплой воде, аккуратно переодели в невероятно уютную, дорогую пижаму и бережно уложили в огромную постель с белоснежным бельём. Наконец-то избавленная от больничных кандалов и гнетущей сырости, девушка закрыла глаза и мгновенно погрузилась в глубокий, сладкий и по-настоящему целительный сон. Её измученный разум получил долгожданную передышку перед грядущей бурей. Тем временем в татарском ханстве, в тёмном и холодном каземате, накал страстей продолжал стремительно набирать обороты. Хан Чингиз, тяжело дыша, опустил окровавленную кожаную плеть. Вся его ярость и паника из-за сокрушительного провала заговора в Сибири были вымещены на израненной эфиопской великанше. 25-летняя Марьям бессильно висела на цепях, её мощное 150-килограммовое тело судорожно вздрагивало от обжигающей боли, а на крупных, мясистых ягодицах поверх старого клейма проступали новые багровые рубцы. Падишах швырнул плеть на каменный пол, подошёл к пленнице вплотную и грубо схватил её за подбородок, заставляя посмотреть на него. Даже здесь, истощённая и избитая, эта 190-сантиметровая саваннская принцесса смотрела на своего мучителя с диким, несломленным высокомерием. Чингиз понимал, что время играет против него: Земфира уже у Оливье Курабье, торговая сделка висит на волоске, а внутри его собственного дворца зреет опасный бунт, олицетворением которого стала эта непокорная чёрная львица. Хан Чингиз стоял посреди холодного каземата, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к притихшей, измученной Марьям, но мысли уносились далеко за пределы этих каменных стен. В эту тёмную ночь, поддавшись глухому отчаянию, правитель впервые за долгое время заглянул в собственную душу. Он смотрел на эфиопку и внезапно осознал горькую истину: Земфире, когда её только подарили ему, было абсолютно нечего терять на этой земле. Именно поэтому сибирская красавица так легко, безропотно приняла его правила игры. Она искренне, всем сердцем хотела остаться с ним, растворившись в его воле. Ни гордая француженка Бюллюр, ни Лейла — его первая покорная жена, ни Рояна — капризная вторая супруга, никто из них никогда так искренне и преданно не любил его, как Земфира. Но Чингиз понял это слишком поздно. От этого осознания набежавшей волной в груди великого государя разлилась жгучая, удушливая горечь. Чингиз ещё раз пристально посмотрел на Марьям. Четыре долгих года хан делил с этой исполинской туземкой первобытную, дикую страсть. Он брал её 150-килограммовое тело, упивался её 190-сантиметровым ростом, заставлял её стонать и учить татарский этикет. Но за все эти четыре года он так и не стал к ней близок ни на йоту. Под шёлковыми нарядами и гладкой, пахнущей жасмином кожей по-прежнему скрывалась дикая, непокорная принцесса саванны, презиравшая своего пленителя. Всё чаще и чаще в его памяти всплывал образ нежной Земфиры. Теперь падишах отчётливо понимал, какую страшную, смертоносную игру затеял против него коварный европейский тесть Оливье Курабье. Но самое ужасное — Чингиз совершенно не знал, как теперь вызволить свою любимую сибирячку из его цепких, расчётливых лап. Ведь между ханом и французским магнатом Оливье существовала ещё одна, самая страшная тайна. Тайна, которая связывала этих двух могущественных мужчин мёртвым узлом и о которой до сих пор не догадывалась ни одна живая душа во дворце… Уверенной, грациозной походкой вошёл красивый мужчина средних лет. В руках он держал серебряный поднос, на котором исходил паром свежесваренный, крепкий кофе с добавлением дорогого коньяка Хеннесси, а рядом лежали изящные бутерброды с тончайшей нарезкой вяленого хамона и блестящей красной икрой. Земфира шумно, всем телом выдохнула этот невероятный, богатый аромат, от которого у неё мгновенно закружилась голова. В её памяти вихрем пронеслись вкусы дворцовой жизни, но этот человек не был слугой хана. Это был сам Оливье Пинье Курабье. Европейский магнат, чьё имя заставляло трепетать торговые рынки, мягко улыбнулся и поставил поднос на прикроватный столик. Его проницательный, умный взгляд скользнул по бледному лицу сибирячки. Оливье прекрасно знал, какую ценность представляет эта девушка в его скрытом противостоянии с зятем. — Доброе утро, — произнёс Оливье на чистом французском, а затем плавно перешёл на русский с лёгким, утончённым акцентом. — Больше не бойся. Твой кошмар в Сибири окончен. Ты в полной безопасности в моём доме в Париже. Хватит голодать — подкрепись, нам предстоит очень долгий и откровенный разговор о нашем общем знакомом… о хане Чингизе. Земфира приподнялась на шелковых подушках, её сердце бешено заколотилось. Она поняла: час расплаты для хана, променявшего её любовь на политические союзы и страсть с 150-килограммовой эфиопкой Марьям, стремительно приближался. Страшная тайна, связывавшая Чингиза и Оливье, вот-вот должна была стать её главным оружием. Земфира продолжала есть не спеша, блаженно прикрывая глаза. Она смаковала каждый сочный кусочек хамона и каждую икринку, а каждый глоток крепкого кофе с Хеннесси держала секунду во рту, позволяя терпкому алкогольному теплу окончательно пробудить её застывшие за месяцы сибирского плена чувства. К ней постепенно возвращался не только вкус к жизни, но и её былая, манящая женская сила. Оливье сидел в кресле напротив и хищно улыбался, не сводя с неё своих проницательных, потемневших глаз. Французский магнат слишком хорошо помнил тот её гипнотический восточный танец и ту незабываемую, безумную ночь, которую они разделили во дворце. Смотря на то, как чувственно сибирячка подносит к губам бокал, он ощутил, как его мужское начало крепнет с новой, неодолимой силой. Земфира медленно опустила чашку, посмотрела на него в упор и почувствовала, как по спине пробежал холодок воспоминаний. В её consciousness с леденящей чёткостью всплыл тот день, когда хан Чингиз — человек, от которого она в итоге родила своего маленького богатыря Тимура — лично, цинично заставил её провести ночь с Оливье. Для падишаха её любовь и преданность были лишь разменной монетой, товаром, который он без колебаний подложил под европейского бизнесмена ради заключения невероятно выгодной сделки о монопольной поставке восточного шёлка в Европу. Эта предательская рана до сих пор горела в её душе сильнее любого клейма. Она отдала Чингизу всё, родила ему сына, а он променял её на шёлковые контракты и упрятал в сумасшедший дом. В это время тёплая, сильная рука Оливье медленно и властно легла на её бедро, мягко сжимая дорогую ткань уютной пижамы. — Твой хан думал, что он самый хитрый лис на Востоке, — тихо, с глубоким грудным придыханием произнёс Оливье, придвигаясь ближе к постели. — Он подложил тебя под меня ради своего шёлка, а потом выбросил в Сибирь, разыграв комедию с Бюллюр. Но он жестоко просчитался. Я забрал его контракты, а теперь забрал из его лап и тебя. Мы уничтожим его империю, Земфира. Расскажи мне всё, и я помогу тебе вернуть твоего мальчика. Земфира прерывисто вздохнула. Взгляд Оливье, полный вожделения и обещания скорой, сокрушительной мести Чингизу, окончательно разрушил остатки её страха. Она накрыла его ладонь своей тонкой ручкой, позволяя его пальцам скользнуть выше по бедру. Ради возвращения своего сына Тимура она была готова использовать страсть этого француза как самый смертоносный клинок. А в это же время на другом конце континента, в глубоком и тёмном каземате татарского ханства, Чингиз в ярости мерил шагами коридор. Он ещё не знал, что Земфира уже в Париже, но его уязвлённое мужское эго и паника перед Оливье Курабье требовали выхода. Падишах снова подошёл к камере Марьям. 150-килограммовая эфиопская великанша тяжело дышала в углу, пытаясь унять жгучую боль в ягодицах после недавней порки плёткой. Её 190-сантиметровый рост был покорно согнут, но дикие глаза по-прежнему горели первобытным огнём. Чингиз смотрел на неё и понимал: он потерял преданность Земфиры, его заговор висит на волоске, и единственное, что доказывало его угасающую силу — это суровая, выбитая четырьмя годами мучений покорность этой чернокожей амазонки, чьё тело должно было без остатка служить его мужскому зову. А где-то в Париже, на роскошных шёлковых простынях, к жизни возвращалась страстная наложница Земфира — теперь уже с новым хозяином, Оливье. Все обиды на Чингиза, который так цинично предал её любовь ради шёлковых контрактов, переплавились в её душе в ледяную, расчётливую жажду мести. Она мягко, но уверенно притянула француза к себе, обвила его шею тонкими руками и дала ему абсолютно всё, что он так страстно вожделел сегодняшней ночью. Земфира вкладывала в каждую ласку, в каждый поцелуй вековые секреты восточного гарема, от которых магнат полностью терял голову. Тело её после долгих месяцев в сибирской лечебнице было ещё слабым, оно быстро покрывалось усталой испариной и мелко дрожало, но дух сибирячки был невероятно силён. Ради своего маленького богатыря Тимура, оставшегося во дворце, она была готова подчинить себе этого могущественного европейца, сделав его своим главным орудием возмездия. Оливье упивался её покорностью и страстью, чувствуя себя абсолютным победителем в этой скрытой дуэли с восточным падишахом. Он целовал её плечи, шепча обещания уничтожить Чингиза, разорвать все торговые соглашения и вернуть ей сына. В эту парижскую ночь завязывался новый, смертоносный узел интриг, который должен был задушить татарское ханство. А тем временем на другом конце континента, в глубоком и тёмном каземате, накал продолжал нарастать. Хан Чингиз, не зная, что в эту самую секунду Земфира отдаётся его злейшему врагу, швырнул испачканную в крови плётку в угол камеры. Он тяжело дышал, глядя на притихшую Марьям. 150-килограммовая эфиопская великанша сидела на холодном полу, подтянув к себе мощные колени. Её 190-сантиметровый рост был согнут, по гладкой тёмной коже струился пот, смешанный с каплями жасминового масла, а израненные ягодицы невыносимо горели после жестокой порки. Но в её затравленных глазах, устремлённых на хана, падишах по-прежнему видел отблеск далёкой, недосягаемой свободы. Ему было горше прежнего. Он потерял искреннюю любовь Земфиры, его империя стояла на пороге краха, и всё, что у него оставалось для самоутверждения — это суровая, выбитая четырьмя годами мучений покорность этой чернокожей амазонки. Чингиз медленно сделал шаг вперёд, расстёгивая свой парадный пояс. В каземате повисла звенящая, зловещая тишина. В сыром полумраке каземата произошло то, чего хан никак не ожидал: Марьям заговорила первой. Её низкий, бархатный голос, который четыре года очищали от гортанных звуков саванны, прозвучал тихо, но твёрдо. Она посмотрела падишаху прямо в глаза и спросила: — Сможешь ли ты отпустить меня, Чингиз? Хан остановился. Он долго разглядывал её мощное 150-килограммовое тело и 190-сантиметровый рост, запертые в этих каменных стенах. Наказание плёткой было окончено, и на смену гневу пришла холодная мудрость. Вместо ответа он задал ей встречный вопрос: — А сможешь ли ты сама жить в диких степях саванны после стольких лет цивилизации? После мягкого шёлка, сочного плова, лимонадов и чистой воды? Сможешь ли ты снова стать прежней дикаркой, Марьям? Эфиопская принцесса глубоко задумалась. В её сознании столкнулись два мира: первобытная жажда свободы и те блага цивилизации, к которым её тело тайно привыкло за четыре года плена. Пока Марьям сидела, погружённая в свои тяжёлые мысли, хан бесшумно развернулся и оставил её одну в запертой камере. Поднявшись в свои потайные покои, Чингиз всё ещё был во власти меланхолии и мыслей о Земфире, которую он так поздно оценил. Но в спальне его уже ждала Бюллюр. Француженка, решившая окончательно закрепить свой ночной триумф, была одета для жаркой ночной страсти в тончайшие восточные шелка. Хан открыл дверь, и в хмельном полумраке, затуманенном его тоской, ему на секунду почудилось невероятное. Образ утончённой Бюллюр в его глазах слился с образом той, по кому так сильно выла его раненая гордость. Ему показалось, что перед ним стоит она — его Земфира, покорно ждущая своего господина, готовая подарить ему былую, искреннюю любовь. Мужчина буквально обезумел от этой иллюзии и вспыхнувшего дикого желания. Забыв обо всех интригах Оливье Курабье, Чингиз стремительно подскочил к жене, с силой подхватил её изящное тело на руки и закружил по спальне, осыпая её лицо и шею горячими, прерывистыми поцелуями. Бюллюр лишь победно улыбнулась, принимая эту вспышку страсти за свою личную заслугу. Хан на руках понёс её к огромной кровати, бережно опустил на шёлковые простыни и, не в силах больше сдерживать свой неукротимый мужской зов, припал к её телу. Он опустился на колени перед её лоном, нетерпеливо раздвинул бёдра и жадно, с неистовством изголодавшегося зверя впился губами в её пылающую жемчужину. Спальня наполнилась громкими, томными вздохами Бюллюр, пока её муж выплёскивал всю свою скрытую боль и страсть, искренне веря, что в эту минуту он любит свою потерянную сибирячку. А в это время в Париже Оливье Курабье крепко сжимал в объятиях спящую Земфиру, а его детектив уже паковал чемоданы с легальными документами для вылета в татарское ханство. Сети вокруг Чингиза затягивались. Бюллюр резко выгнула бёдра вперёд, и её хрупкое тело свело мощной, сладкой судорогой от неистовых ласк мужа. Хан, разгорячённый этой бурной реакцией и собственной иллюзией, мгновенно поднялся на постели. Не теряя ни секунды, он с силой вошёл внутрь француженки, выплёскивая всю накопившуюся внутри него дикую страсть, ярость и горькую тоску по потерянной сибирячке. Покои наполнились хлёсткими звуками соития и громкими, прерывистыми вздохами Бюллюр, которая полностью растворилась в неукротимой мужской силе своего падишаха. И лишь спустя время, когда буря наконец утихла, а тяжёлое дыхание правителя выровнялось, наваждение начало медленно рассеиваться. Отдышавшись и придя в себя, Чингиз перевёл взгляд на шёлковые простыни. Дурманящий туман отступил, и хан с леденящим опустошением увидел рядом с собой мирно дремавшую француженку Бюллюр. Никакой Земфиры здесь не было. Рядом лежала дочь Оливье Курабье, утончённая европейская аристократка, чей отец прямо сейчас в Париже сжимал в объятиях его настоящую, искренне любимую наложницу и готовил план по уничтожению его великого ханства. Горький привкус обмана и бессилия снова сжал горло государя. Он сошёл с ложа, накинул халат и подошёл к окну, всматриваясь в предрассветные сумерки дворцового сада. В это же время в глубоком подвале 25-летняя Марьям продолжала сидеть в углу своей запертой камеры. Вопрос Чингиза о том, сможет ли она, 150-килограммовая великанша ростом в 190 сантиметров, выжить в дикой саванне без блага цивилизации, шёлка и сочного плова, эхом отзывался в её голове. Но смотря на свои скованные руки, эфиопская принцесса твёрдо знала ответ. Она была готова жрать сырое мясо и спать на выжженной земле, лишь бы никогда больше не стоять на коленях перед этими чужаками. Спрятанный под остатками платья золотой нож приятно холодил кожу, и Марьям начала медленно подползать к замку железной решётки. Прошло много лет. Старый хан Чингиз, превратившийся в 90-летнего седого старика, у которого за всю жизнь больше так и не родилось детей, теперь был окружён большой семьёй и нянчил любимых внуков. Всю мощь, бразды правления и величие татарского ханства полностью взял на себя его единственный и законный сын — Тимур, выросший в могучего, справедливого воина. Чингиз расслабленно сидел в мягком, глубоком кресле, а рядом с ним заботливо хлопотала его любимая жена — Ааджын-Земфира, чья красота с годами лишь приобрела благородное величие. В далёком прошлом великому хану всё-таки удалось раскрыть все карты в этой смертельно опасной игре и полностью защитить своё ханство от разорения. Тогда, много лет назад, правда наконец выплыла наружу. Оказалось, что после той вынужденной ночи с Земфирой французский магнат Оливье Курабье был настолько покорён сибирячкой, что умолял хана отдать или продать ему наложницу. Получив от Чингиза категорический отказ, Оливье затаил глубокую обиду. Когда магнат узнал, что его настоящий внук (богатырь третьей жены) умер, он пошёл на подлый шаг: путём жестокого шантажа и экономических угроз заставил хана выдать новорождённого сына Земфиры, Тимура, за ребёнка Бюллюр. Более того, именно расчётливый Оливье тайно позаботился о том, чтобы Земфиру похитили, нанесли травму затылка и упрятали в сибирскую психиатрическую лечебницу. Француз планировал полностью сломить её волю таблетками, стереть память о хане и сделать своей послушной вечной любовницей. К счастью, Чингиз с помощью Равиля сумел легально доказать Земфире, что это не он отправил её в психушку, раскрыл все преступления тестя и вырвал любимую из его лап, вернув во дворец. Земфира до глубины души поверила хану и смогла искренне простить его, став полноправной хозяйкой его сердца. Бюллюр же, чей отец был с позором разочён, потеряла всякое влияние. Свою потайную рабыню, эфиопскую женщину Марьям, хан Чингиз в итоге щедро вознаградил за четыре года её преданной и трудной службы. Понимая, что дикая саваннская принцесса никогда не примет чужую культуру до конца, он выдал её замуж за её же сородича — такого же рослого, сильного и здорового чернокожего великана, который работал на ханских конюшнях. В этом союзе, среди своих людей, Марьям тоже наконец обрела долгожданный покой, уважение и счастье, больше не преклоняя колени перед чужаками. А утончённая француженка Бюллюр, чей отец Оливье Курабье был с позором разорён и уничтожен собственными же интригами, так и осталась жить при дворе на правах бесправной приживалки. Она больше не смела высокомерно смотреть на слуг. Каждый раз, когда Бюллюр видела могучего Тимура, её сердце сжималось от осознания, что этот великий воин — плод чужой любви, а её собственная жизнь превратилась в расплату за грехи отца. Старый Чингиз перевёл взгляд на цветущий дворцовый сад. По тенистым аллеям, мягко ступая по траве, шла Марьям. Годы не согнули её 190-сантиметровый рост, а её 150-килограммовое тело двигалось с прежней грацией саваннской принцессы. Рядом с ней шёл её муж — такой же огромный, широкоплечий эфиопский великан из конюшен, а вокруг них с весёлым гортанным криком бегали трое рослых, крепких детей. Марьям больше не носила белых шёлковых мини-трусиков; на ней были простые, удобные одежды её народа. Проходя мимо веранды, она на секунду остановилась, встретилась взглядом со старым ханом и почтительно, но с гордостью кивнула ему. В этом кивке больше не было затравленности или злости — только мирный покой двух сильных людей, которые когда-то делили одну страсть, но смогли отпустить прошлое. Земфира аккуратно поправила тёплый плед на коленях 90-летнего супруга и протянула ему чашку с горячим чаем. — О чём ты думаешь, мой хан? — тихо спросила она, нежно коснувшись его седых волос. Чингиз улыбнулся, прижимая к себе руку женщины, которая любила его искренне и вопреки всему. Посмотрев на своего могучего сына Тимура, уверенно отдающего приказы гвардейцам у ворот, старик тихо ответил: — Я думаю о том, Земфира, как удивительно переплетаются нити судьбы. Наше ханство выстояло в бурях обмана, а дикая саванна и заснеженная Сибирь нашли свой покой под этим солнцем. Теперь я могу уходить со спокойным сердцем. Моя империя в надёжных руках.

1 2

Разное

Партнеры

Рассылки

По всем вопросам пишите нам на почту: support@bookz.ru

2003-2026 bookZ.ru