Родные речи

Иван Голубев

Родные речи

Предисловие

Вы замечали, что иногда мы говорим фразы, даже не задумываясь, откуда они взялись и что на самом деле значат? Моя бабушка, царствие ей небесное, любила повторять: «Где родился, там и пригодился». Я долго думал: это мудрость или приговор? А потом понял: она просто так жила. И все вокруг так жили. И мы, кажется, тоже.

Эти пословицы – не просто народное творчество. Это инструкции, которые нам выдали в детстве и сказали: «Поступай так – и выживешь». Терпи, не высовывайся, не имей сто рублей, моя хата с краю… Они помогали в эпоху тотального дефицита и коллективной ответственности. Но время ушло, а пословицы остались. И теперь они часто работают против нас.

Я задумался об этом, когда однажды услышал, как мой сосед, бывший инженер, говорит сыну: «Инициатива наказуема, не лезь». А сын хотел открыть своё дело. И я подумал: а ведь это не сосед говорит, это система говорит его голосом. И мы все так или иначе носим в себе этот внутренний голос, который шепчет: «Сиди тихо, не высовывайся, терпи».

Эту книгу я придумал не в кабинете, а на кухне, за чаем с тем самым соседом. Мы спорили, хорошо ли всю жизнь терпеть. Он говорил: «Нас так учили». А я думал: «Кто учил? Пословицы? Или те, кто их отобрал?» Так и родился этот сборник.

Почему я выбрал ироническую интонацию? Потому что у меня злобы, нет желания обличать. Есть только грустный юмор и желание понять человеческую природу. Смех лечит лучше любых проповедей. И мне захотелось посмотреть на наши общие стереотипы именно так: с улыбкой, но и с сочувствием.

Эта книга – не попытка очернить прошлое или высмеять старшее поколение. Это попытка разобраться, как устроены наши автоматизмы, и, может быть, освободиться от тех, что давно устарели. Это книга-терапия, а не книга-приговор. Каждый рассказ – как сеанс у доброго психолога: больно, смешно, а потом легче.

Не торопитесь. Читайте по рассказу в день, давайте себе время подумать. И обещаю: в конце вас ждёт не пустота, а надежда. Потому что даже в семьдесят лет можно посеять новые семена. И они прорастут.

Ну что, заходите? Там за дверью – двенадцать историй о нас с вами. О том, как мы учились жить по пословицам и как иногда учимся от них отвыкать.

Добро пожаловать.

Виктор Палыч, или Работа не волк

Утром в понедельник Палыч долго слушал будильник. Не просыпался, а именно слушал – как соседский петух, который уже два года как был съеден, но продолжал существовать в воспаленном сознании пенсионерки с первого этажа.

– Вставай, – сказала жена из коридора. – Опять свою мантру будешь читать?

– Работа не волк, – отозвался Палыч в подушку. – В лес не убежит.

– Ага. Она не волк, она тигр. Выйдет из засады и сожрет за опоздание.

Палыч сел на кровати. За окном дребезжал троллейбус, с балкона тянуло ацетоном – сосед уже который год безуспешно смывал краску с велосипеда. Кухня была такая маленькая, что, когда жена варила кофе, Палычу приходилось стоять в коридоре и вдыхать запах через щель.

На заводе он работал тридцать лет. Штамповал какие-то детали. Куда они шли, он не знал. В городе ездили дребезжащие ЛиАЗы, тракторов не было видно, но Палыч за тридцать лет наштамповал бы этих тракторов на целую колонну. Иногда ему казалось, что детали просто закапывают в землю где-нибудь за проходной.

На летучке начальник цеха говорил о трудовых подвигах. Мол, работа – дело чести, а некоторые…

– А некоторые, – он посмотрел на Палыча, – прикрываются поговорками для тунеядцев. Волк, конечно, не волк. Но и не убежит, если за ней следить!

Палыч промолчал. Он вообще был молчаливый. Домашние думали, что он философ. На работе – что ленивый. А он просто экономил слова для чего-то важного, но важное всё не наступало.

После летучки к нему подошел знакомый слесарь:

– Палыч, поехали вечером таксовать? Мотоцикл есть, коляска есть. Пассажиры тоже есть.

– Работа не волк, – привычно ответил Палыч. – Мне и дома хорошо.

– Ну смотри. Волк не волк, а деньги сами не придут.

Палыч пожал плечами. Деньги приходили два раза в месяц и назывались зарплатой. Их хватало на всё, кроме жизни.

Через неделю пришла разнарядка – ехать на уборку картошки. Весь цех затих. Кто в отпуск, кто в больницу, кто просто в кусты. Палыч подумал: «А чем картошка хуже деталей? Детали я не вижу, а картошку увижу».

– Палыч, на картошку? – спросил мастер.

– А давай. Работа не волк.

– Это точно, – оживился кто-то в углу. – Волк бы сожрал уже всё начальство.

В колхозе было хорошо. Пахло землей и ботвой, а не маслом и металлом. Стоя в поле, Палыч вспомнил, как в молодости читал брошюру – то ли по научной организации труда, то ли просто от скуки взял в заводской библиотеке. Там было написано про отчуждение. Что если рабочий не видит результата, он начинает ненавидеть работу.

– То есть, – думал Палыч, копая картошку, – я тридцать лет штамповал болванки для неизвестно кого. А тут – картошка. Я ее вижу. Копаю. Она настоящая. Может, в этом и есть счастье?

Но тут же вспомнил, что, пока он копает счастье, на заводе дали премию тем, кто остался. И спина у него после третьего ведра заныла так, что разогнуться было нельзя.

Вернулся Палыч без премии, с больной спиной и с мыслью, что картошка – это, конечно, хорошо, но волк бы на его месте задрал того, кто эту картошку придумал.

Прошло много лет. Завод закрыли. Палыч вышел на пенсию и теперь сидел на лавочке у подъезда. Рядом стоял сын – собирался увольняться из конторы и открывать свой маленький бизнес. Спросил совета.

Палыч открыл рот, чтобы сказать привычное: «Работа не волк…» – и осекся.

Вспомнил упущенные возможности. Сорванную спину. Бессмысленные годы у станка. Премии, которые получали другие, пока он искал счастье в чужих огородах. Исчезнувшие куда-то тракторы из его деталей.

– Знаешь, сынок, – сказал он. – Волк – он хищник, это понятно. Но если работа – не волк, то кто же она? Кошка? А кошка, она сама по себе. Если работа тебя не кормит и не радует, она действительно убежит. И правильно сделает. Ты за своей работой сам беги. Чтобы это ты её выбирал, а не она тебя – за штаны зубами.

Сын ушел. Палыч смотрел ему вслед и думал: «Я эту пословицу сорок лет повторял. А она, оказывается, не про то, что можно не работать. Она про то, что можно работать, но не жить».

Из подъезда вышла соседка с первого этажа. Посмотрела на Палыча, на пустую скамейку рядом, вздохнула:

– Петуха моего помнишь? Съели петуха. А он кричал каждое утро. Теперь тишина. Тоже мне, работа…

Палыч кивнул.

– Эх, волк… – сказал он неизвестно кому.

Инициативный Семёныч

Цех гудел ровно, как улей с больными пчёлами. Пахло машинным маслом, металлической пылью и ещё чем-то неуловимо советским – то ли потом, то ли планом, который висел в воздухе тяжёлым одеялом.

Иван Семёнович колдовал над старым токарным станком. Станок был выпущен, кажется, при царе Горохе, но Иван Семёнович приделал к нему какую-то хитрую насадку из пружин и текстолита, и станок вдруг запел по-другому – быстрее, чище, злее.

– Ты чего, Семёныч, опять колдуешь? – раздалось за спиной.

Пётр Ефремович, начальник цеха, стоял с папиросой в зубах и смотрел на самоделку с подозрением, как на зайца, который вдруг заговорил человеческим голосом.

– Да я, Пётр Ефремович, для дела, – Иван Семёнович вытер руки ветошью. – Вон, детали быстрей пойдут. Производительность вырастет процентов на сорок.

– На сорок, – повторил Пётр Ефремович и зачем-то оглянулся. – Ты нормы перекроешь, Семёныч. У тебя план – сто деталей, а ты двести сделаешь. Где я тебе фонд зарплаты возьму? А в других цехах? У них производительность ниже, они обидятся. Начнутся разборки, писанина…

– Так ведь для страны же, – неуверенно сказал Иван Семёнович.

– Страна страной, а план – планом. Ты сдай свои сто, а остальное – от лукавого. Иди давай, не мельтеши.

Иван Семёнович убрал насадку в тумбочку, но мысль о ней не убрал. Дома вечером посидел, порисовал, и наутро пошёл в бюро рационализации.

Там сидела женщина в очках с такими толстыми линзами, что глаза казались мушиными. Она взяла его бумаги и стала водить пальцем по графам.

– А в чём суть? – спросила она, не поднимая головы.

– Суть? – Иван Семёнович обрадовался. – Суть в том, что станок модернизирован, производительность…

– Это вы начальнику цеха скажите. А у нас задача – проследить, чтоб оформлено было по инструкции. У вас в пункте 12 подпись не там стоит. Переделайте.

Иван Семёнович переделал. Через неделю пришёл снова. Женщина посмотрела на бумаги так, будто видела их впервые.

– А где заключение техотдела?

– Так вы ж не говорили…

– Я не говорила? А кто должен говорить? Вы сами должны знать. Инструкцию читали?

Читать инструкцию Иван Семёнович не стал. Он пошёл в техотдел. Там сидели трое инженеров и играли в домино. Старший, лысый, снял очки и сказал:

– Рацпредложение? А оно нам надо? Мы подпишем, а если станок сломается – кто крайний?

– Я отвечаю, – сказал Иван Семёнович.

– Ты отвечаешь, а бумаги у нас. Нет, брат, иди сначала к Петру Ефремовичу, пусть он визу поставит.

Через месяц Иван Семёнович собрал все подписи. Ещё через две недели его вызвали на планерку.

За длинным столом сидели: Пётр Ефремович, парторг, главный инженер и та женщина из бюро. Пахло не маслом, а казённым чаем и стёртой резиной.

– Садитесь, Иван Семёнович, – сказал главный инженер. – Мы рассмотрели ваше предложение. Оно, безусловно, интересное. Но есть нюансы.

– Какие? – спросил Иван Семёнович, хотя уже знал ответ.

– Первое. Вы своей модернизацией нарушаете технологическую цепочку, утверждённую министерством в 1972 году. По новой цепочке нет фондов на запчасти. Второе. Вы ставите в неравное положение другие цеха. У них таких станков нет. Они планы не выполнят, премию не получат. А мы тут все – одно целое.

– Но экономия для страны… – начал Иван Семёнович.

– Экономия, конечно, дело хорошее, – вздохнул главный инженер. – Но вы не учитываете человеческий фактор. Вы же знаете пословицу: инициатива наказуема. В хорошем смысле. Наказуема ответственностью. Вот вы предлагаете, а если станок сломается? Кто отвечать будет? Вы? Нет, вы в случае чего – в кусты, а нам здесь расхлёбывать.

Сзади кто-то из молодых инженеров, тех, что в домино играли, бормотнул: «Вебер отдыхает… Бюрократия как идеальный тип…».

Иван Семёнович не понял, но запомнил.

– Решение такое, – сказал Пётр Ефремович, вставая. – Рацпредложение отклонить. Вам, Иван Семёнович, за раскачку дисциплины – лишить премии. И станок вернуть в исходное состояние. Чтобы неповадно было.

Иван Семёнович пошёл в цех. Снял свою насадку. Станок снова заскрежетал, застонал, закашлял, как старый пёс, которого разбудили среди ночи.

Прошло лет десять, а может, и больше. Завод развалили. Оборудование продавали на металлолом. Приехали иностранцы – то ли немцы, то ли японцы, в одинаковых костюмах и с переводчиком. Ходили по цеху, щупали станки, качали головами.

Пётр Ефремович, уже на пенсии, зачем-то пришёл – то ли попрощаться, то ли посмотреть. Стоял в сторонке, курил.

Иностранец остановился у станка Ивана Семёновича. Долго разглядывал, потом что-то спросил. Переводчик перевёл:

– Господин Шмидт спрашивает: здесь была установлена система ускорения подачи? Кто конструктор? Мы бы купили патент.

Пётр Ефремович зачем-то снял кепку, почесал лысину.

– Был тут один… Кулибин… Семёныч Иван.

– Где он сейчас?

– Да кто ж его знает… Говорят, спился. Или уехал. Инициатива, знаете ли, она… – он осекся.

– Что? – переспросил переводчик.

– Ничего. Ищите ветра в поле.

Иностранец пожал плечами и пошёл дальше.

Пётр Ефремович остался стоять в пустом цеху. Смотрел на станок, на пыль, на обрывки каких-то бумаг под ногами. В голове ворочалась тяжёлая, липкая мысль: «А ведь если бы мы тогда… Эх, инициатива… Не наказуема она, а бесценна. Да поздно».

Он докурил, бросил окурок на бетонный пол и пошёл к выходу. Завод гудел теперь по-другому – тишиной.

Сто друзей

Я сидел в кафе на Невском и листал старый фотоальбом, который зачем-то притащил с дачи. Пластиковый стаканчик с остывшим кофе, вай-фай, вокруг люди с макбуками – всё как положено в двадцать первом веке. И вдруг фотография: мы с Толиком у его машины, «копейки», кажется, год семьдесят восьмой. Оба молодые, лохматые, довольные. Толик держит какую-то блестящую запчасть, я – бутылку «Столичной». Снимок любительский, чуть смазанный, но главное видно: мы друзья. Нерушимые. На всю жизнь.

Интересно, где он сейчас?

Я поймал себя на мысли, что не знаю этого уже лет двадцать пять. И, честно говоря, не особенно хочу знать.

Раньше у меня было сто друзей. Ну, может, не сто, но десятка два точно. А теперь, наверное, и одного настоящего не наберётся. Или наберётся? Я стал перебирать в уме знакомых и понял: настоящий – это какой? С кем можно просто помолчать? С кем не нужно ничего делить, доставать, организовывать?

С Толиком мы не молчали. Мы обменивались.

–

В семидесятые это называлось дружбой. Толик работал где-то в системе снабжения, имел доступ к мясным наборам и дефицитным запчастям. У меня был знакомый в книжном распределителе и тёща в гастрономе. У Славика из соседнего подъезда – знакомый в театральной кассе. У Жени – рука в ГАИ.

Мы были опутаны сетью полезных связей, как ёлка новогодними гирляндами. Искрилось, сверкало, но свет давало только включённое в розетку.

– Толик, у тебя есть свечи зажигания? – звонил я.

– Есть. А у тебя Хемингуэй? Трёхтомник.

– Будет.

Мы встречались, обменивались. Иногда просто сидели на кухне, пили чай с вареньем и чувствовали себя почти братьями. Особенно когда удавалось достать что-то совсем невозможное – болгарские консервы, югославские сапоги, финскую гуашь для дочки.

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – говорил Толик, разливая коньяк, добытый неизвестно где.

Мы поднимали тосты за бескорыстие.

Я и сейчас не пью, а тогда пил и верил. Искренне верил, что это и есть дружба. Что если завтра мне будет плохо, Толик приедет ночью, бросит все свои дела. Потому что мы же друзья. Потому что я ему тоже помогал – и запчастями, и книгами, и знакомыми.

Какой-то умный венгр, кажется Корнаи, написал книгу про экономику дефицита. Мол, когда товаров нет, люди выстраивают отношения не вокруг денег, а вокруг доступа к ресурсам. Социальный капитал, называется. Мы тогда читали этого Корнаи в самиздате и смеялись: чего только буржуазные учёные не придумают, чтобы объяснить нашу жизнь.

А теперь думаю: может, он про нас и писал? Про нашу дружбу на пустых полках?

–

Перестройка всё перетряхнула. Сначала появились кооперативы, потом коммерческие ларьки, потом магазины, где было всё. Ну или почти всё. За деньги.

Толик ушёл в бизнес. Купил палатку, потом вторую, потом маленький магазинчик. Мы встречались всё реже. Я звонил ему просто так, поговорить, а он отвечал раздражённо: «Ты по делу? Если нет, то извини, у меня встреча».

Я обижался. Думал: предал нашу дружбу, рубль ему дороже ста друзей.

А однажды, году в девяносто четвёртом, я шёл по улице и увидел Толика. Он стоял у своего магазина, курил. Я обрадовался, подошёл.

– Толик! Здорово! Сколько лет…

– Здорово, – он посмотрел на меня как-то странно. – Как сам?

– Да нормально. А ты чего здесь?

– Торгую. Видишь? – он кивнул на витрину, где стояли банки с оливками, пачки сока, коробки со стиральным порошком. – Теперь всё есть. Хочешь что-то? Бери, не стесняйся.

– Да нет, спасибо. Я просто так…

– Ну, бывай.

Он затушил сигарету и ушёл в магазин. Я постоял, посмотрел на витрину и пошёл дальше.

Мы больше не виделись.

–

Говорят, Толик потом разорился. Спился или уехал – точно не знаю. Может, и живёт где-нибудь под Петербургом, копается в своей «копейке», вспоминает молодость.

А я сижу в кафе, смотрю на фотографию и думаю: а была ли это дружба? Или просто взаимовыгодный обмен, замаскированный под высокие чувства? Мы нужны были друг другу, пока были нужны вещи. Как только вещи появились в свободной продаже, нужда друг в друге исчезла.

Сто рублей сегодня – это просто сто рублей. Можно купить хлеб, можно купить книгу, можно доехать до дачи. А сто друзей… Где они, эти сто друзей? Разбежались, как только исчезли очереди.

Может, это и к лучшему. Зато теперь я знаю: настоящий друг – это не тот, кто может достать, не тот, у кого рука в ГАИ или знакомый в распределителе. А тот, с кем можно просто помолчать. Позвонить не по делу. Приехать ночью без всякой причины.

Но таких, как Толик, мне всё-таки не хватает. Или не его – того времени, когда мы были нужны друг другу. Когда дефицит скреплял нас покрепче всяких слов.

Я закрываю альбом, допиваю холодный кофе и выхожу на Невский. Люди с макбуками спешат по своим делам. У них теперь есть всё. И наверное, сто настоящих друзей в телефоне.

Интересно, они знают, что дружба проверяется не наличием всего, а отсутствием?

Попутчики

Вокзал встречает запахом угольной пыли, жареных пирожков и той особой тоской, которая бывает только в очередях за билетами. Я стою в этой очереди уже сорок минут, а передо мной ещё шесть человек и бабка с ведром солёных огурцов, которая явно собирается ехать до самого Владивостока.

– Мужчина, вы последний? – спрашивает сзади грузный таксист с золотым зубом.

– Последний.

– А я за вами. Куда едем?

– В командировку, – говорю я, чтобы отвязаться.

– А чего ехать-то? – философствует таксист. – Где родился, там и пригодился. Я вот всю жизнь тут, и ничего. Квартира, семья, работа. А вы мотаетесь…

Я хочу сказать, что мотаюсь не от хорошей жизни, но в очереди не место для дискуссий. Тем более что бабка с огурцами наконец получает билет, и очередь двигается.

–

В купе я еду один. Точнее, сначала один. На первой же большой станции подсаживается пожилой мужчина с руками, похожими на корни старого дерева. Ставит в угол огромный фибровый чемодан, кряхтит, садится напротив.

– Надолго? – спрашиваю, чтобы начать разговор.

– До конечной. Я с Севера еду, в отпуск. К дочке в гости.

– На Севере работаете?

– Тридцать пять лет, – он достает папиросу, но, вспомнив, что в купе не курят, убирает обратно. – По комсомольской путёвке поехал в шестьдесят первом. Думал, года три, а потом… Прикипел. Я там, считай, всё построил. Город наш, комбинат. Без меня бы не справились. – Он говорит это с гордостью, но глаза у него пустые, как у человека, который смотрит на стену.

– Не жалеете? – спрашиваю.

– А чего жалеть? Где родился, там и пригодился. Я вот там пригодился. Там я – человек. А здесь…

Он не договаривает. Достаёт папиросу, смотрит на неё и снова прячет.

–

В коридоре стоит женщина лет пятидесяти, смотрит в окно. Я выхожу размять ноги, и она заговаривает со мной сама – в поездах люди быстро становятся откровенными.

– К дочке еду, – говорит она. – В город уехала, выучилась, замуж вышла. Зовёт к себе, а я не могу.

– Почему?

– А кому я там нужна? – она усмехается. – Я в деревне родилась, там и живу. Мать моя говорила: «Куда поедешь? Где родилась, там и нужна». Вот я и нужна. Тридцать лет на ферме, теперь пенсия. А дочка зовёт… Не поеду. Не моё это – город.

Она говорит без злобы. Просто констатирует факт, как погоду.

–

Вечером в купе подсаживается молодой парень. Весёлый, шумный, с бутылкой портвейна. Сразу становится ясно – он здесь лишний.

– По распределению еду, – объясняет он, наливая в мутные стаканы. – В лесопункт, мать его. Технологом. Пять лет отработать должен.

– А если не поедешь?

– Куда я денусь? Диплом отберут, комсомол накажет, родителей вызовут. – он смеётся, но смех невесёлый. – Говорят: «Где родился, там и пригодился». А я родился в областном центре, у меня там друзья, девушка. Кому я в этом лесопункте пригодился? Дрова пилить?

Проводница проходит по коридору, заглядывает к нам:

– Молодой человек, не шумите. Пассажиры отдыхают.

– Отдыхают, – передразнивает парень, когда она уходит. – Всю жизнь отдыхают. Сидят на месте и отдыхают. А попробуй сдвинуться – сразу: «Куда? Где родился…»

–

Ночью поезд останавливается на маленькой станции. Я выхожу на перрон. Мороз, звёзды, тишина, только собаки лают где-то в темноте. На перроне горит одна лампочка, под ней стоит будка с надписью «Буфет», но буфет закрыт.