Инженер своей жизни

Юрий Сочнев

Инженер своей жизни

Сочнев

Юрий Анатольевич

ИНЖЕНЕР СВОЕЙ ЖИЗНИ

Автобиографическая повесть в стиле искренней прозы

Томск

2026

Вступление. Исходный код

Говорят, человек не выбирает время и место своего рождения, но именно они определяют наш первоначальный запас прочности. Я родился в г. Колпашево 9 июня 1985 года. В городе на берегу Оби — это значит с самого первого дня получить прививку от иллюзий. Июнь 1985-го — время, когда огромная страна заходила на вираж тектонических сдвигов, а здесь, в Томской области, жизнь всегда текла по своим, жестким законам..

Мое детство началось в микрорайоне Геолог, в первом доме, в одиннадцатой квартире на четвертом этаже. Этот адрес навсегда врезался в мою память как первая точка отсчета. Свою жизнь я почему-то отчетливо помню лет с четырех — редкий дар памяти, сохранивший для меня первые кадры моего личного фильма. Я помню себя беспокойным, шустрым мальчишкой, которому всегда было тесно в заданных рамках. Помню колпашевский детский сад, где я упрямо учился кататься на велосипеде, и откуда, не выдержав скучного распорядка, однажды просто сбежал. В памяти до сих пор живо имя моей воспитательницы — Раисы Сидоровны.

Из-за семейных неприятностей и моего беспокойного характера меня отправили в деревню Львовку — к маминым родителям, бабушке Гале и деду Максиму. Но там, во Львовке, меня, мягко говоря, не любили. Я был чужаком, изгоем из города. Для местных пацанов я оставался «городским», а там была глухая, суровая деревня со своими неписаными законами и настороженностью к пришлым. Я там тоже ходил в садик. Помню, как гонял телят, и меня не любили все коровы: если рядом проходила корова, то обязательно легнет. Как-то раз я шел через мостик, а на другой стороне корова — ну, несложно догадаться, что от удара копыта я так и улетел прямо в крапиву.

Законы воспитания в деревне были жесткие, средневековые, и я в свои пять лет уже отчетливо это осознавал. Меня передавали из рук в руки, как какой-то неудобный, мешающий взрослым сверток —примеряли то к одному дядьке, то к другому. Сначала был дядя Женя. Он работал трактористом, жил с тетей Валей, и своих детей у них не было. Память сохранила контрастные, резкие кадры: вот он приходит пьяным, молча дает мне, пятилетнему пацану, тяжелый подзатыльник и уходит курить к печке. А вот он же, но трезвый — сидит и аккуратно вырезает для меня из дерева автомат и другие игрушки.

Потом был дядя Валера, физрук в местной школе. Я помнил его еще совсем молодым, когда он приезжал к нам в Колпашево искать себе жену, чтобы увезти ее обратно в деревню. Наказывал он меня страшно и строго, по-своему, по-деревенски. В ход шел жесткий зеленый шланг от стиральной машины «Белка» или провод от кипятильника, а после этого — самое изматывающее: часами стоять на коленях у кровати на рассыпанной крупной соли. Но даже эта физическая боль была ничем по сравнению с настоящей, изощренной психологической пыткой. Я стоял на соли, намертво вцепившись маленькими пальцами в холодную хромированную спинку кровати, а в соседней комнате по телевизору шел мой любимый мультфильм — «Чип и Дейл спешат на помощь». Сквозь стену доносились знакомые голоса, музыка, смех. И мне, пятилетнему пацану, приходилось закрывать глаза и прямо там, на коленях, воспроизводить в мыслях этот мультик. Я мысленно рисовал картинки под этот звук, улетая разумом из этой комнаты, чтобы не чувствовать, как соль въедается в кожу.

Внутри все равно жил маленький, отчаянно тоскующий ребенок. Я помню, как дождавшись, пока дома никого не будет, садился за стол и тайком, еще толком не умея писать, выводил на бумаге какие-то неровные буквы-каракули. Это были мои первые в жизни письма — письма маме, в которых я безмолвно умолял её приехать и поскорее забрать меня домой, обратно в Колпашево. Я прятал эти записки, баюкая в себе надежду, что этот сигнал бедствия как-то долетит до неё сквозь сибирские километры. Только спустя годы, став взрослым мужчиной, я по-настоящему понял и принял её мотивы. Моя мама тогда развелась с моим родным отцом. Оставшись одна в те смутные, тяжелые годы, она физически не могла в одиночку потянуть двоих маленьких детей — меня и моего старшего брата Влада. Эта отправка во Львовку была для неё не избавлением от обузы, а жесткой, вынужденной мерой выживания. И я, Юрий, инженер, привыкший докапываться до первопричин любых поломок, навсегда отпустил ту детскую обиду.

Но даже в этой глухой изоляции судьба порой протягивала мне руку. Во Львовке был один мужик — Игорь Попов. Он работал на огромном желтом гусеничном тракторе и иногда брал меня, пацана, с собой в кабину. Для меня это были лучшие, самые счастливые часы среди всей деревенской серости. Мы ездили на фермы, и этот ни с чем не сравнимый, тяжелый сибирский замес — густой запах дизеля, сырого силоса и скотного двора — навсегда, на всю жизнь въелся в мою память. До сих пор, стоит мне закрыть глаза, я чувствую этот рабочий, суровый дух Львовки. Но главное чудо происходило потом. После смены Игорь забирал меня к себе домой и учил работать с паяльником. Он показывал мне, как выпаивать разные транзисторы, диоды и сопротивления из старых плат разбитых радиоприемников и выброшенных телевизоров. Там, на его кухне, в облаках сизого канифольного дыма, я, пятилетний мальчишка, обжигая до волдырей маленькие пальцы, впервые прикоснулся к магии электроники. Я работал с паяльником с колоссальным, запредельным удовольствием. Игорь Попов стал тем единственным человеком, который разглядел во мне будущего инженера и подарил мне путеводную нить

Ещё моим утешением и молчаливым союзником в те дни была природа. Во Львовке она была потрясающей, дикой и величественной. Я часами мог смотреть на огромные старые тополя, на ветвях которых по весне шумно собирались птицы. Помню это низкое, свинцовое пасмурное небо, пронзительный сибирский ветер, гнувший вершины деревьев — всё это выглядело как на какой-то великой, тоскливой и одновременно прекрасной картине. В этой суровой красоте я находил покой.

Время шло, я постепенно рос, и деревенский мир начал поворачиваться ко мне другой, более светлой стороной. Помню, как мы уже шумной подростковой толпой катались на больших санях, запряженных лошадьми. Снег летел из-под копыт, ветер бил в лицо, а вокруг стоял оглушительный хохот. Именно тогда, среди этих зимних забав, я начал отчетливо замечать, что нравлюсь девочкам. Помню их лица, улыбки, робкие взгляды. Мы подолгу гуляли по деревне даже в самый лютый, трескучий сибирский мороз, и это первое, чистое человеческое тепло согревало лучше любой печки. Помню, как мы собирались местной детворой в деревенском клубе. Мы играли там все вместе, бегали среди деревянных лавочек, но моё детское внимание всегда тянулось к одной девочке — её звали Маша. От неё всегда как-то по-особенному, удивительно вкусно пахло хорошими духами — этот сладкий, нежный аромат казался настоящим чудом среди привычных запахов печного дыма и сырости. Я перестал быть просто одиноким чужаком — я обретал свой голос, свою силу и впервые учился замечать женскую красоту.

Весной, когда солнце начинало припекать, мы с Машей и двоюродными братьями дожидались, пока на сугробах застынет плотный, ледяной наст — замерзшая, стеклянная поверхность снега, которую мы называли «Черым» и которая легко держала наш вес. Мы со смехом бегали по этой ледяной корке, прыгали наперегонки по огромным, пахнущим сухой травой тюкам сена, играя в догонялки, и до хрипоты рубились в «Царя горы» прямо возле школы. Нашей главной цитаделью была гигантская куча снега — та самая, которую на своем грохочущем желтом тракторе нагреб для нас дядя Игорь Попов.