Ну, не только

Ирина Прозвицкая

Ну, не только

Глава 1. Буллили

Онория

Кабинет настолько маленький, что казалось, будто его стены вот сомкнуться. На стене висело расписание, напечатанное на обычном принтере. Одна строчка была обведена маркером.

Ксения Ильинична сидела напротив и смотрела в бумаги. У неё были очки на цепочке, и она то надевала их, то снимала, как будто не могла решить, хочет ли видеть то, что там написано.

— Итак, — пробормотала она. — Онория.

Я не поправила. Все звали меня Нора. Но ведь она читала с листа, а на листе было написано полное имя. Передо мной стояли два пути: потратить минуту, чтобы объяснить этой женщине (имя которой я, конечно же не запомнила) как меня звать, или промолчать, не выдавая всем видом, что собственное имя режет мне слух. По своему обыкновению я выбрала второе.

— Почему вы перевелись? — спросила она, уделив меня взглядом.

Вопрос был до невозможности прост. У неё был список таких вопросов, я видела их краем глаза: «Почему перевелись», «Есть ли трудности с поведением», «Нужна ли адаптационная программа». Она задавала их всем, и я была не первая. Я была всего лишь строчкой в её расписании.

Я сидела на стуле, который был ниже, чем нужно, и держала спину прямо, как учили. Я уже знала, что на такие вопросы есть правильные ответы. А по своему обыкновению они были короткими, и помещались в графу.

Я могла сказать правду. Она была неудобной, длинной и не помещалась в отведено не неё место. Правда была в том, что я любила одну женщину, которая никогда со мной не разговаривала. Что я была лучшей среди худших и худшей среди лучших.

Но я сказала:

— Буллили.

Ксения Ильинична кивнула. Не подняла глаз. Её ручка уже двигалась по строчке, и я видела, как она пишет что-то короткое. Наверное, «буллинг». Одним словом в графе.

Я задумалась. Не специально. Просто внутри что-то остановилось, как будто я наткнулась на стену, которую сама же и построила. И поспешно добавила:

— Ну, не только.

Ручка остановилась. Ксения Ильинична подняла глаза. На секунду мне показалось, что она сейчас спросит. Что она увидит. Что она скажет: «А что ещё, Нора?»

Но она сказала:

— Понятно.

И снова опустила глаза.

Я вышла в коридор. Он был длинный и светлый, и пахло краской — здесь недавно делали ремонт. Я посмотрела в окно. Там был двор, пустой, с качелями, которые никто не трогал. Я стояла и думала о том, что вот сейчас, в эту секунду, я снова сделала то же самое. Снова сказала «буллили». Снова спрятала всё остальное.

Не потому что не хотела говорить. Потому что не знала как. Потому что за три года я так и не научилась объяснять это в одну строчку. Потому что взрослые не спрашивали. Они записывали.

Я стояла у окна и смотрела на пустые качели. И в этот момент я поняла, что сейчас начнётся другое. Не «потом». Не «когда-нибудь». Сейчас. Потому что я снова промолчала. И снова выбрала удобную версию.

Я отвернулась от окна.

И вспомнила, как всё было.

Глава 2. Журнал

Я не помню, как попала туда в первый раз. Помню только, что после какого-то урока не пошла в столовую — не хотела. В столовой было шумно, и там были они, те, с кем я не разговаривала. Я пошла по коридору, просто чтобы не стоять на месте, и оказалась у двери в конце третьего этажа. Дверь была приоткрыта, и внутри сидела Ирина Александровна.

Я знала, кто она. Все знали. Бабушка Молли, «строгая, но справедливая». Взрослые всегда так говорят о тех, кого боятся.

Я не собиралась заходить. Я просто остановилась, потому что идти было некуда. Она подняла голову и посмотрела на меня так, будто ждала кого-то другого, но не удивилась.

— Ты чья? — спросила она.

— Нора.

Она посмотрела на меня долго — не на лицо, а на руки, на то, как я стояла, на форму, которая была мне великовата. Потом отложила ручку и сказала:

— Ну, заходи, раз пришла.

Я зашла. Села на стул у стены, подальше от стола, чтобы не мешать. Она вернулась к своим бумагам, и в кабинете стало тихо. Так бывает, когда рядом кто-то есть, но не требует, чтобы ты говорила. Пахло мелом и чем-то сладковатым, как будто там когда-то ели конфеты и забыли проветрить. Я смотрела в окно, на пустой двор, и чувствовала, что впервые за день мне не нужно ничего изображать.

Я не помню, сколько я там просидела. Помню, что на следующий день пришла снова. И на следующий. Я не спрашивала, можно ли, а она не говорила «приходи». Я просто приходила, а она не выгоняла. И это было больше, чем я получала где-либо ещё.

Потом она начала говорить. Не сразу — сначала короткими фразами, брошенными через плечо: «Опять ты», «Садись», «Не мешай». Потом длиннее — про школу, про учителей, про то, что некоторые ученики не хотят учиться и тянут всех вниз. Она не называла имён и не говорила «тупые», но вздыхала так, что мне становилось всё понятно. Я соглашалась.

Однажды она дала мне журнал.

— Держи. Выставишь — отдашь.

Я взяла его в руки и почувствовала вес — не бумаги, а чего-то большего. Журнал был толстый, с потрёпанными углами, и на первой странице кто-то когда-то поставил кляксу. Я открыла его, нашла пустые клетки и взяла ручку — металлическую, холодную, не такую, как в пенале. Поставила первую цифру. Пятёрку. И почувствовала, как что-то во мне выпрямилось, будто я стала выше на полголовы.

Она доверила мне журнал. Не кому-то. Мне.

Я выставила всё, закрыла и отдала. Она кивнула, не поднимая головы.