Гостиная забытых снов

Ирина Перова

Гостиная забытых снов

Первая весна

Я ходил за весной и не думал о темных оврагах, что усталым туманом окутывал март. Насмотрелся я на эти овраги – хватит. Решил пойти за весной. Настоящей. Всамделишной.Чтоб пахло так, чтоб дух захватывало,чтоб зелено было и тепло от земли шло, как от печки. Развернул я стопы свои с востока на запад, а потом подумал и решил идти на север. Дурак. Кто же ищет весну на севере?Но усталая галка с ветки накаркала:«Север, север, ищи ее там». А галка – птица вредная, но врать не любит. Я и поверил.

Шел дорогами темными, вьюжными. Завалило меня снегом однажды – не на шутку. Думал, всё, отходился. Еле выполз, отряхнулся, в себя приходил у околицы —то ли день один, то ли век. Мужики местные самогоном отпаивали, спрашивали:«Ты куда, дурень, наладился?» Я им про весну, про галку. Покрутили у виска, но дали хлеба на дорогу. Добрые люди.

Поднялся я и снова пошел за весною.Чем дальше шел, тем холоднее. Вот удивительно – искать тепло в холоде. Но мало мне, видать, знать дано, коли весна на севере поживает. Галка же не соврет. Ну или почти не соврет. Долго ли, коротко ли, дошел до дворца ледяного, остановился, шапку снял. Неужто здесь весна наша проживает? Зашел – пусто вокруг, только лед сияет, глаза режет, хоть плачь. Обошел все комнаты, в кладовку заглянул, в погреб ледяной – везде пусто. Только мышь одна сидит, зубами стучит от холода. Спросил у нее про весну, а она только лапкой махнула:мол, иди отсюда, не мешай замерзать.

Сел я тогда у лестницы и заплакал. Горько заплакал, пригорько. Нет здесь весны. Всё вымерло. Только лед и блеск неистовый – глаза зажмуривать хочется. Слезы льются, согнуло меня пополам, на лед повалило. Решил: не пойду больше никуда. Идти мне теперь некуда, раз весны не будет. Буду тут лежать, пока в сосульку не превращусь. Галке привет передайте, если вдруг встретите.

Наплакал я столько слез, что в теплой луже оказался. Лежу, греюсь и понять не могу —то ли это я растаял, то ли дворец протекает. Вытер глаза, смотрю – полоской трава зеленая, тонкая, из-под льда тянется, к ногам ластится, щекочет пятки. И тепло от слез моих по земле пошло, волной разливается, пар поднимается. Прожгли мои слезы лед до самой земли —теперь у меня под боком проталина размером с горницу. Вдруг слышу – смех.Тихий такой, будто ручей зазвенел по камушкам. Поднял голову, а на лестнице ледяной девушка сидит, ноги свесила, болтает ими, льдинки с потолка сшибает. Волосы русые, по плечам разметались, в волосах – почки ивовые, сережки ольховые. Глаза черные, как угольки, и веселые-веселые. Смотрит на меня, улыбается.– Что ж ты плачешь, – говорит, – глупый? Я за тобой давно иду. Еще от самой околицы. Ты на север – и я на север. Ты в пургу – и я за тобой. Думала, приведешь меня к людям по-человечески, а ты сел посреди дворца и ревешь. Вставай давай.

– Куда идти-то? – говорю я ей, носом шмыгаю.– Везде холод и снег. Галка эта на север послала, а здесь только лед и мышь. Мышь, между прочим, тоже на тебя жалуется. Говорит, весна в этом году отменилась, зима будет вечная. Рассмеялась она, спрыгнула вниз, за руку меня схватила. А рука такая теплая, будто она только что у печки стояла. Я враз согрелся, даже шапку снял.

– Галка, – говорит, – может, и не в себе маленько, да только зима на севере крепче всего спит. Кто ж ее разбудит, если не такие дураки, как ты? Пока ты шел, ты землю ногами топтал – тепло вбивал. Слезами полил – растопил, напоил. Вон, мышь уже из норы высунулась и зубами не стучит, а мышь зря высовываться не станет. Пойдем теперь к людям. Надоело мне в ледяных палатах сидеть, замерзла вся. Я девушка южная, мне тепло подавай.

Вышли мы из дворца, я оглянулся – а дворец-то тает! Стены паром исходят, с крыши капель, по полу ручьи побежали, колонны ледяные подтаивают и криво стоят, будто мужики после баньки. Идем назад, а дорога уже не та. Где я в сугробы проваливался – там ручьи звенят, вода мутная, быстрая, щепки несет. Где ветер валил с ног – там верба распустилась, желтая, пушистая, на солнце светится, ветками машет, будто прохожих приветствует.

Вышли мы скоро к околице. А там народу – видимо-невидимо. Все на улицу высыпали, на завалинках сидят, кто с гармошкой, кто с балалайкой, кто просто так семечки лузгает да на небо поглядывает.Увидали нас – загомонили, зашумели, гармошка заливается, балалайка бренчит:– Гляньте, Весна идет! Весна! А с ней тот дурень, что на север ходил! Нашелся все-таки, дурень!

Отпустил я тогда ее руку.– Иди, – говорю. – Вон сколько народу тебя ждет. Без меня управятся, а я пойду, прилягу. Ноги гудят после такой дороги. И вообще, нервы ни к черту. А она обернулась, пальцем моего лба коснулась,того места, где мороз сильнее всего прихватил.– Ты со мной оставайся, – говорит. – Находился ты за мной. Теперь будем неразлучны. Ты меня нашел, я тебя согрела. Квиты. Пошли чай пить. У тебя чай-то есть? А то я с самого марта не заваривала, соскучилась.

Пошла она тогда по улице, по мокрой земле, а из-под ног ее трава так и прет, в разные стороны разбегается, солнце из-за туч выглядывает, щурится, пахнет так, что дышать сладко и голова кругом. А я иду за ней следом, и уже не помню ничего – ни оврагов темных, ни вьюг, ни дворца ледяного, ни мыши той замерзшей, ни галки полоумной. Помню только, как в луже от слез своих сидел, как руку теплую в ледяном дворце нашел, и как весна теперь со мной рядом топает, ветками ивовыми размахивает и напевает что-то про дураков, которым иногда все-таки везет.

Подружки

Две подружки Синдирюшки на лавочке сидят, всё видят, всё подмечают. Кто боком идёт, кто глазом ведёт, кто поклёп наводит. Всё видят, всё замечают, всё про всех знают. Одна Нюра, а другая Шура. Та, что Нюра – постарше, та, что Шура – помладше. Начнёт Нюра рассказ, как последний комар от заколотка отвалится – так заслушаешься. А Шура сидит, головой качает – мол, да, было такое, было. Тихонько народ подходит: мальчишки с озера, наловивши рыбы, девки с поля – щёки румяные, и ребята за ними подтягиваются – руки, что жгуты, и сена соберут, и дом построят. Стоят, слушают Нюру.Был такой случай. Приехала ко мне внучка из города – начинает свой рассказ Нюра. Норовистая девчонка она у меня. Чёлка торчком, ногти бесцветным лаком крашены, взгляд дерзкий. Приехала, чемодан поставила и смотрит на меня растерянно. А я ей – переодевайся, говорю— и платье в синих розах даю. А она смотрит на меня, глаза выкатила…– Бабушка, – говорит, – ну как же я в этом платье? Оно же длинное, и с розами.. Я в таком только на Хэллоуин пойду, бабкой-ёжкой наряжаться.Я ей ничего не сказала, только поглядела поверх очков строго. А она все же платье взяла, правда как мышь его за хвост держит ..Ушла она в горницу переодеваться. Выходит – ну чисто царевна-лягушка, только лягушка та добрая была, а эта морщится, будто лимон целиком съела. А я ей и говорю:– Ты, Маруся, лицо не криви. Красота не в том, что на тебе надето, а в том, как ты это носишь. А носишь ты моё платье так, словно тебя заставляют крапиву в огороде рвать голыми руками..Она вздыхает, но молчит, умнеть понемногу стала, понимает, что с бабкой спорить – себе дороже.Наутро говорю: пойдём на озеро, пока роса не сошла, ноги помочим, силу земную через пятки наберем. Она глаза вылупила:– Через пятки? Бабушка, ты про какую силу? У меня кроссовки с ортопедической стелькой, они все силы сами набирают.– Кроссовки, – говорю, – они для асфальта, а для земли ноге воля нужна. Обувь – она как узда для лошади – далеко так не уедешь.Пошли босиком. Она сначала визжала – трава ей, понимешь, колется, камешки холодные, муравьи, видите ли, ползают. А потом ничего, раздышалась. Идём мимо старой ивы, я ей шепчу:– Ты поклонись, это наша берегиня, она воду стережёт.– Бабушка, это дерево, оно не стережёт, оно просто растёт.Только сказала – ветка как хлыстнет её по спине! Она подскочила,а я еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться.– Вот тебе и просто растёт, – говорю. – Не любит ива грубости. Ты к ней не с душой, а она к тебе с веткой. Мир, он живой, Маруся. Всё вокруг дышит, всё чует. Ты вот сейчас на камень наступила – думаешь, камень и камень? А камень помнит, как он горой был, как ветры его обдували, как вода точила. Он силу земли копил, пока ты в своих кроссовках по асфальту бегала.Она молчит, идёт, под ноги смотрит, но уже не хмурится, а с любопытством таким, детским смотрит. Вижу, доходит потихоньку до человека.День за днём шли – она и отмякла. Перестала каждое утро в телефон тыкать, начала смотреть по сторонам. Как-то раз выхожу на крыльцо, а она сидит на траве, и что-то шепчет.– Ты чего, – спрашиваю, – молитву учишь?– Бабушка, я с одуванчиком разговариваю. Он же пушистый такой, я ему говорю: ты очень красивый, а он будто кивает.– Ну вот, – говорю, – а ты – дерево не стережёт. Он не просто кивает, он тебе семена свои доверяет. Дунет ветер – полетят твои мысли по свету, куда одуванчик пошлёт.Она засмеялась, дунула на одуванчик, и пошла белая метель над лугом. А я смотрю и думаю: оттаяла девка, теперь не пропадёт.Перед отъездом собрала я ей узелок: трав сушёных от живота, от головы, от глупости тоже травка есть, мята называется, чай с ней пить – ум просветляется. Она узелок взяла, покрутила, понюхала и говорит:– Бабушка, а почему это всё так чудесно пахнет? В городе травы продают в банках стеклянных, в коробках с наклейками, а пахнет пылью. А твои – как будто солнце внутри.– Так потому и пахнут, – говорю, – что солнце и есть внутри. Они же живое всё принимали: и дождь, и ветер, и росу утреннюю. Ты их не в банке держи, ты их в холщовом мешочке держи, чтоб дышали.Обнялись мы на крыльце. Она ревёт, я реву. Стоим, как две дуры, слёзы льём, соседи в окна выглядывают, думают, не помер ли кто у нас..Уехала. Месяц тишины, два. А потом письмо приходит, не открытка, а длинное, на трёх листах. Пишет: «Бабушка, я на балконе мяту посадила, представляешь? Растёт, трынь-трава, в горшке, пахнет на всю улицу. Соседи принюхиваются, говорят, запах волшебный поверх бензина появился..А я им – это, говорю, вам мята дикорос душу греет. И ещё, бабушка, я с дворовой кошкой разговаривать научилась. Она мне всё про своих котят рассказывает, про то, где солнце лучше греет. Я теперь всем говорю, что у меня бабушка— волшебница, меня с духами природы подружила. Все смеются, а я не обижаюсь. Пусть смеются, им же хуже, они с одуванчиками разговаривать не умеют».Как Нюра до этого места договорила таки Шура покатилась со смеху.– Нюра, – говорит, – ну ты даёшь. Городскую девку с кошкой и одуванчиками подружила. Теперь эта кошка всю её балконную мяту сторожить будет, как рыцарь принцессу. Ты гляди, чтоб она к тебе в гости знакомиться не наведалась, вместе со всеми своими котятами!– А пусть приезжает, – говорит Нюра, – всем места хватит. У меня и для кошки травка найдётся, и для внучки платье новое, теперь в красных розах, я на будущий год уже приготовила.А народ на лавочке слушает, смеётся, качает головами. Ребята с озера улыбаются, девки румяные переглядываются. Солнце садится, комар последний кружит, вот-вот от заколотка отвалится. И так хорошо на душе, так ладно, будто весь мир – одна большая семья, и все друг друга слышат. И трава слышит, и вода слышит, и внучка в городе слышит, хоть и далеко.А Шура сидит, помалкивает, только улыбается тихонько в кулачок. И я знаю, о чём она думает. Она думает: хорошо, когда есть кому сказку рассказать. И когда есть тот, кто её послушает.