Рождество в Конфетбурге

Ирина Николаева

Рождество в Конфетбурге

Глава 1

Хлопья снега, словно обрывки серебряного конфетти, кружились в свете фонарей, торопливо падая на асфальт, уже утоптанный тысячами ног. Город готовился к празднику, наряжался, сиял огнями гирлянд и мишуры, которые отражались в мокром асфальте, словно в черной воде. Каждый прохожий был поглощен своей предпраздничной вселенной: нес свертки с подарками, тащил елку, смеялся в телефон. Мария шла, опустив голову, плотнее закутываясь в старенькое, но теплое кашемировое пальто, под воротником которого остался едва уловимый запах жареного масла.

Из сумки пахло блинами – остатками смены в «Теремке». Шесть часов в этом аду блаженства для других. Гул работающих в полную мощь вытяжек, монотонный шепот газовых горелок, шипение теста на раскаленных печах. Постоянный звон кассового аппарата сливался с требовательными голосами из динамика: «Заказ готов! Два с творогом, один с мясом!»

Коллеги, девчонки с вечно уставшими глазами и профессионально-бодрыми голосами, перекрикивали шум, обсуждая планы на корпоратив. «Ты с Лехой будешь?» – спросила пару недель назад Аня, и Мария только радостно кивнула, чувствуя, как теплеет внутри. Кто же тогда знал…

На работе от мыслей отвлекали клиенты. Дети, шумящие возле кассы, вечно спешащие мужчины, тыкающие пальцем в меню, парочки, кормящие друг друга с одной тарелки. И она – улыбающаяся им всем усталой, заученной улыбкой, смазывающая блины маслом, которое мгновенно впитывалось в пористую текстуру, сворачивающая их в аккуратные треугольники. Шесть часов ее жизнь была размерена этими треугольниками и кругами. И все это время в голове, как заевшая пластинка, крутилось: «Устал. Нет больше чувств».

В ушах еще стоял гул, а в сердце забиралась ледяная, знакомая тяжесть, будто проглотила кусок льда, и он не таял. Леха. Он бросил ее два дня назад, накануне того самого корпоратива. Вечером, за чаем на ее кухне. Смотрел не в глаза, а куда-то за ее плечо, на старую трещину на обоях. «Все, Марин, устал я. Чувства выдохлись». Она тогда онемела, только кивала, боясь, что с первым же словом захлебнется рыданиями. А сегодня Аня, нехотя, смущенно, глядя в свой телефон, проговорилась: «Он, Мань, там в чате мужиков… хвастался, что ты его кормишь, как на убой, блинами да пирогами. А потом… Ну говорил, что с полной девчонкой стыдно в люди показаться… Что ты, мол, хорошая, но без изюминки».

«Без изюминки». Эти слова впились в сознание, как заноза. Мария глотала комок в горле, идя по заснеженному тротуару. Она чувствовала, как ее щеки горят на холодном, колючем ветру. Она была полной. Да. От бабушкиных пирогов в детстве, от привычки заедать тревогу сладким. И темноволосой. С карими, слишком, как ей казалось, простодушными, «коровьими» глазами. Жила одна с кошкой Нюсей в съемной квартире-студии, где обои в цветочек и дует от старых рам. И пекла блины для чужих, счастливых людей. Где тут взять изюминку? Ее жизнь была как тесто без соли – пресное, предсказуемое, необходимое кому-то лишь как основа для начинки, которую давно съели без нее.

Глава 2

Она шагала быстрее, почти бежала, свернула на свою улицу, узкую и не так ярко освещенную. Снег здесь был пушистее, менее истоптанный. По пути мелькали витрины: продуктовый магазин с пирамидами изапельсин, салон связи с мерцающими экранами, аптека с зеленым крестом. Везде суета. Люди казались ей частицами одного большого, радостного организма, к которому у нее не было пароля. Она была одиночкой, затерянной в этом праздничном водовороте. Ей хотелось провалиться сквозь снег, сквозь асфальт, в тишину.

Дома ждала Нюся. Эта мысль согревала изнутри, как глоток горячего чая. Требовательная, мурчащая, теплый серый комочек, который любил ее безусловно. Не за фигуру, не за изюминку. Просто потому, что она – ее человек. Мария почти физически ощущала, как кошка трется о ее ноги, заглядывает в лицо преданными, янтарными, чуть раскосыми глазами, требуя ужин и ласки. Осталось только перейти дорогу, эту широкую, заснеженную магистраль, разделяющую шумный центр и ее тихий, спальный район.

И тут ее взгляд, обычно опущенный к земле, поймал гирлянду. Не просто гирлянду – а целый водопад, каскад из тысяч сверкающих лампочек, оплетающих фасад нового торгового центра «Оазис». Они не просто горели – они переливались, мерцали, танцевали: синим, как самое глубокое зимнее небо перед метелью, золотым, как теплый, тягучий мед, алым, как ягоды калины под первым инеем. Свет струился по стенам, отражался в стеклах, рисовал на снегу движущиеся узоры. Это было так ослепительно красиво, так нереально волшебно, что на миг перехватило дыхание. Мария остановилась на краю тротуара, завороженно глядя вверх. Снежинки садились на ее ресницы, смешиваясь с внезапно навернувшимися слезами, и мир расплывался в сияющее, цветное пятно. Ей так отчаянно, до боли в груди, хотелось чуда. Простого, новогоднего чуда. Хоть крошечного. Хотя бы того, чтобы кто-то тоже увидел эту красоту и разделил с ней этот миг.

Она не видела за пеленой снега и своих слез, как возле дороги зеленый свет сменился желтым, а потом резко-красным. Не слышала завывания ветра и приглушенной музыки из машин, сигнала того, кто выезжал из-за поворота, пытаясь успеть на мигающий «зеленый». Ее сознание было там, вверху, в этом сияющем водопаде. Она сделала шаг на проезжую часть, уже покрытую тонкой, скользкой наледью, все еще глядя в сияющую высь.

И тогда время растянулось, как горячий сыр на краю блина.

Резкий, разрывающий уши тормозной визг, похожий на крик огромной металлической птицы, врезался в сознание. Он был таким громким, что заглушил все: и музыку, и ветер, и биение собственного сердца. Мария медленно, очень медленно стала поворачивать голову на звук. Она успела увидеть яркий белый свет фар, сливающихся в одно слепящее пятно. Увидела темный силуэт машины, уже не едущей, а скользящей, и себя, пляшущую на льду нелепым, страшным танцем.

Удар.

Сначала не было боли. Странное, отрешенное ощущение. Чувство невесомости, долгого, медленного полета. Асфальт, усыпанный блестками снега и соли, уплывал из-под ног. Сияющая гирлянда на здании начала вращаться, превращаясь в огненное колесо. Звуки ушли, сменившись гулом в ушах. Она падала в клубящуюся темноту, которая наступала с краев зрения, но в самом центре еще пылало это красивое, праздничное, чужое сияние.

Последним островком мысли, вспыхнувшим и погасшим, как перегоревшая лампочка в той самой гирлянде, была не боль, не страх, не Леха. Была Нюся. Кошка. Одна в тихой квартире-студии. Голодная. Трется о дверь, ждет. Кто ее покормит?

Потом – абсолютная, всепоглощающая тишина. Белая и чистая, как первый снег.

Глава 3

Сознание возвращалось не резко, а постепенно, словно кто-то невидимый медленно прибавлял громкость на старом радиоприемнике. Сначала – запах. Не резкий, не кричащий, а теплый, дразнящий, обволакивающий, как объятие. Он стелился слоями: маслянистая сладость свежей, еще теплой сдобы; островатая, согревающая нотка ванили; древесная теплота корицы; и где-то в основе – густой, янтарный, почти осязаемый аромат карамели, томящейся на медленном огне. Мария пошевелила пальцами, утопая в невероятной мягкости под собой, и медленно открыла глаза.

Она лежала на широкой деревянной кровати, укрытая необычайно легким, но очень теплым стеганым одеялом, сшитым из десятков пестрых, веселых лоскутов – бархатных, ситцевых, шерстяных. Над ней был не белый больничный потолок, а низкие, темные, массивные балки из старого дерева, от которых пахло смолой и дымком. Воздух в комнате был не просто теплым – он дрожал, колыхался от сухого жара, идущего от массивной изразцовой печи, занимавшей добрую половину стены. На ее плоской вершине шипел и подрагивал пузатый медный чайник, выпуская струйку пара.

Мария осторожно приподнялась на локтях, оглядываясь. Деревянные полки, потемневшие от времени, буквально ломились под тяжестью содержимого: стеклянные банки с вареньем, где плавали целые ягоды; холщовые мешочки, перевязанные бечевкой; глиняные горшки с притертыми крышками. И повсюду – на старом дубовом столе, на широком подоконнике, на специальных деревянных вешалках – лежали, стояли, висели сладости. Не просто сладости, а произведения искусства. Пряники, расписанные затейливой глазурью, изображали не просто домики, а целые замки с башенками. Румяные булочки с трещинками-улыбками благоухали кардамоном. С потолка свисали, словно сосульки, крученые леденцы на палочках всех цветов радуги. А на большом блюде лежало что-то невообразимо воздушное, в форме маленьких облачков, обсыпанное нежной сахарной пудрой.

Мария села, осторожно ощупывая себя. Ни боли, ни ломоты, ни царапин. Даже голова не кружилась. Она замерла, слушая свое тело, ожидая подвоха, скрытой травмы – ничего. Она откинула одеяло: на ней была та же серая юбка и синий свитер, в которых она шла с работы. Только они были чистыми, мягкими, будто только что постиранными с душистым мылом и бережно отглаженными. Этот бытовой, необъяснимый уют пугал больше, чем кровь или гипс.

Дверь с резной ручкой скрипнула, и в комнату, пропуская волну еще более насыщенного аромата свежей выпечки, вошла женщина. Невысокая, очень полная, с круглым, румяным лицом, седыми волосами, убранными в тугой, небрежный и оттого очень милый пучок. На ней был огромный белый фартук, испещренный причудливой картой из засохших пятен от теста, капель шоколада и брызг разноцветной глазури. Увидев бодрствующую Марию, она широко, от всей души улыбнулась, и от этой улыбки вокруг ее карих, почти черных глаз разбежались целые веера лучистых морщин.

– О, проснулась, голубушка! – голос у женщины был низким, густым, медовым, как хороший фруктовый сироп. Он заполнил комнату, сделав ее еще уютнее. – Уж я думала, до самого Сочельника проспишь. Целые сутки под одеялком сопела, как тесто на опаре.

– Где я? – прошептала Мария. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от долгого молчания.

– В кондитерской «Сахарный крендель». Я – Агата, хозяйка. А ты у меня под ноги свалилась позавчера вечером, когда я несла огромный поднос с имбирными домиками на ярмарку. Ты меня, можно сказать, спасла – впереди люк открытый был, мне из-за подноса не видно, надо городовому пожаловаться. А тут ты. Мы потом с булочником тебя ко мне привезли. Я тебя еле в чувство привела, накормила бульоном с гренками, ты уснула, как сурок. Спишь, милочка, почти что двое суток.

Мария с трудом соображала. Ее мысли путались, цепляясь за обрывки: пронзительный визг тормозов, слепящий свет фар, холод асфальта… Нюся. А здесь – эта невообразимо уютная пекарня, добродушная, как булка из печи, Агата и этот дивный, невозможный, сбивающий с толку запах сладкого.

– Я… меня сбила машина, – выдохнула она, впиваясь взглядом в лицо Агаты, ища в нем понимание, подтверждение кошмара. – Был снег, я переходила дорогу…

Агата нахмурила густые седые брови, подошла ближе и внимательно, без суеты, посмотрела на нее. Ее взгляд был острым, проницательным, не соответствовавшим ее уютной внешности.

– Машина? Не знаю я таких диковин. Карету, что ли, самоходную? Нет, милочка, ты просто с ног свалилась от усталости да на голодный желудок. Замерзшая, дрожащая. У нас тут, в Конфетбурге, такое перед большим Праздником Серединной Зимы не редкость. Все бегают, суетятся, забывают поесть вовремя. Ты наша, местная, что ли? Из дальних деревень? Имя-то твое как?

Конфетбург. Праздник Серединной Зимы. Слова звучали как отзвук из детской книжки. Мария, игнорируя легкое головокружение, встала. Она подошла к большому, почти сказочному от морозных узоров окошку, и растерла ладонью кружок на стекле.

То, что она увидела, заставило ее забыть как дышать.

За окном был город, но город из самой сладкой и волшебной сказки. Домики с крутыми, покатыми крышами, покрытыми не черепицей, а чем-то вроде глазурованного песочного теста, были украшены не электрическими гирляндами, а гирляндами из нанизанных на прочные нити леденцов-петушков, карамелек в бумажках и засахаренных долек апельсина. На центральной площади, вымощенной плиткой в виде коврижки, возвышалась огромная ель. Но она была не живая, из хвои – она была целиком вырезана из полупрозрачного, сверкающего, как горный хрусталь, изумрудного леденца! Солнце, пробиваясь сквозь зимнюю дымку, зажигало в ней миллионы радужных бликов. И на этих леденцовых ветвях висели не шары, а настоящие имбирные пряники, глазированные печенья в виде звезд и месяцев, золоченые лесные орехи и шоколадные фигурки зверей.

Люди, сновавшие по площади, были одеты в теплые, яркие одежды: женщины в пышных юбках и корсетах, мужчины в жилетах поверх рубах. Многие несли плетеные корзины, откуда выглядывали батоны в форме закрученных косичек, пироги с решетчатой верхушкой, через которую проглядывал румяный яблочный джем. И все они – почти все – были упитаны, улыбчивы и довольны жизнью. И мужчины с окладистыми бородами, и женщины с пышными формами. Никто не сутулился, не втягивал живот, не пытался казаться меньше. Полнота здесь выглядела естественной, здоровой, уютной, желанной. Это был мир, где видимо царила сытость, добротность, сладкий вкус жизни в самом прямом, буквальном смысле.

– Красиво, да? – Агата подошла к ней, протягивая глиняную кружку с душистым паром. – Готовимся. Скоро Сочельник. Будем Сахарную Ель зажигать, гулять, угощаться. Пей, согрейся.

Мария взяла кружку дрожащими руками. Тепло от нее было реальным, обжигающим пальцы. Она сделала маленький глоток: крепкий травяной чай с медом, имбирем и щепоткой перца. Вкус был ярким, ясным. Она не спала. Это не была больница, не бред от лекарств. Она чувствовала все – шершавость глины кружки, сладость на языке, тепло в груди. Реальность этого мира давила, была слишком плотной, слишком детальной, чтобы быть вымыслом.

– Я… мне нужно домой, – слабо сказала она, и в голосе прозвучала настоящая, глубокая тоска. – У меня там… кошка. Ее некому покормить. Она одна.

– Кошка? – Агата искренне удивилась, поставив руки в боки. – Редкий у тебя зверь, это чтобы мышь ловить? Ну, раз уж пришла в себя, то можешь идти, конечно. Только куда, милочка? Судя по речи да по глазам, ты вроде как не местная. И имя твое я в наших краях не слыхала.

Мария замерла. Сказать правду? «Я из мира, где полнота – это стыд, где гирлянды электрические, а меня только что сбила машина»? Ее сочтут либо сумасшедшей, либо… она сама не знала кем. Страх за Нюсю боролся с инстинктом самосохранения в этом сладком, но чужом месте. Она выпила чай до дна, и какое-то решение пришло само собой, простое и ясное, как рецепт. Пока она не поймет, где очутилась и как отсюда вырваться, нужно выживать. А выживать она умела только одним способом.

– Меня зовут… Мэри, – сказала она, выбрав наиболее близкий, нейтральный вариант, отсекая часть себя. – И я… я очень хорошо умею печь. Могу помочь вам по кухне. За еду и проживание. Пожалуйста.

Агата оценивающе, по-хозяйски посмотрела на ее руки – не тонкие и ухоженные, а рабочие, с крепкими пальцами, привыкшими замешивать, раскатывать, лепить. Взгляд ее смягчился. Она кивнула.

– Ладно, Мэри. Помощь мне перед праздником и впрямь не помешает – дел по горло. Руки-то у тебя, гляжу, знающие, не боятся труда. Оставайся. Вот тебе фартук. – Она сняла со стула чистый, хотя и поношенный фартук. – Начнем с песочного теста – к вечеру нужно сто корзинок с лимонным кремом. Мука в синем ларце, масло в погребе, охлажденное. И надо сходить за ванилью. Покажи, на что способна.

Глава 4

Первая вылазка на улицу Конфетбурга оказалась короткой, но ошеломляющей и запоминающейся. Агата отправила Мэри на соседнюю улицу, в лавку специй за ванилью. Воздух здесь был не просто морозным, а сладковато-морозным, с нотками жженого сахара и дымка из труб. Под ногами скрипел не просто снег, а снег, припорошенный кокосовой стружкой, которую словно рассыпал неуклюжий подмастерье из соседней пекарни. Архитектура была плотной, приземистой, и каждый дом словно старался перещеголять соседа в изобилии: карнизы были украшены фигурками из безе, на дверных ручках висели имбирные венки.

Но больше всего Марию поразили люди. Полнота здесь была не просто допускаемой – она была эстетическим идеалом. Пышные бедра, округлые животы, щеки, похожие на персики, – все это подчеркивалось кроем одежды: приталенными корсажами, широкими поясами на самой талии, юбками-колоколами. Худоба же, напротив, выглядела сиротливо, вызывала сочувственные взгляды. Мария, которая была лишь слегка полноватой, чувствовала себя гадким утенком, едва не столкнувшись с дамой в бархатном платье, от которой пахло миндалем и розовой водой. Та с удивлением оглядела ее и добродушно протянула: «Кушай побольше, дитятко, а то ветром сдует!» Это было так непохоже на язвительный шепот за спиной в ее мире, что у Марии-Мэри комок встал в горле от смеси обиды и неловкой благодарности.

Но настоящий культурный шок ждал у лотка с уличной едой. Там продавали не шаурму и хот-доги, а «снежные облака» – взбитую в плотную пену сладкую вату, наматываемую на палочку и посыпанную блестками из растопленного сахара; жареные в масле вафельные трубочки с заварным кремом; и что-то вроде шашлыка, но нанизаны были не куски мяса, а зефир, кусочки мармелада и чернослив в шоколаде. Пища здесь была не просто калориями, а развлечением, искусством, социальным ритуалом.

Вернувшись в «Сахарный Крендель» с маленьким свертком, Мария чувствовала себя так, будто вернулась с другой планеты. Единственным спасением от шока была кухня.

И вот она стояла у широкого деревянного стола, посыпанного тонким слоем муки. Прохладное сливочное масло, скрипящий сахар под пальцами, желтки яиц, яркие, как маленькие солнца. Агата, не мешая, наблюдала из угла, где замешивала дрожжевое тесто.

Процесс приготовления здесь не был списком действий. Для Марии-Мэри он стал медитацией, якорем в этом сладком безумии. Каждое движение было знакомым: добавить масло в муку, чтобы получилась крошка. Это она делала тысячи раз. Холод масла, шелковистость муки – тактильные ощущения были реальны, они не могли обмануть. Добавить желтки, несколько капель ледяной воды из кувшина. Собрать тесто в шар, не замешивая, только соединяя. Этот комок в руках был первым по-настоящему знакомым, своим предметом в этом мире.

Она раскатывала пласт, и ритмичные движения скалки успокаивали пульс. Вырезала формочками кружки, вдавливала их в маленькие жестяные формочки. На миг она забыла про Конфетбург, про сахарную ель, про Агату. Она была просто Марией, которая печет. И в этой простоте, в этой мышечной памяти, жила надежда. Если здесь действуют законы теста – масло должно быть холодным, духовка горячей, – значит, где-то здесь есть и законы, которые привели ее сюда. И, возможно, законы, которые позволят вернуться.

Пока же ее мир сузился до стола, до аромата цитрусовой цедры в лимонном креме, который она готовила на водяной бане, и до добродушного, но оценивающего взгляда Агаты. Мир, пахнущий корицей и тайной, принял чужую Марию, ставшую Мэри. Но принял пока только на кухне. И на ее фартуке, как и на фартуке Агаты, теперь тоже были пятна от муки.

Глава 5

Работа захлестнула с головой, став одновременно и спасением, и клеткой. Кондитерская Агаты «Сахарный Крендель» была одной из самых популярных в Конфетбурге, а в предпраздничную неделю народ осаждал ее с утра и до вечера, звон колокольчика над дверью не умолкал. Мэри погрузилась в водоворот муки, сахара и масла. Она месила эластичное дрожжевое тесто для пирожков, раскатывала тончайшие пласты для слоеных «снежинок», взбивала белки в устойчивые пики для безе и выводила глазурью на пряниках затейливые узоры, которым научила Агата.

Ее руки, казалось, сами вспоминали движения, а знания, почерпнутые когда-то из пожелтевших бабушкиных тетрадок и бесконечных скроллинга кулинарных блогов в метро, оживали и магическим образом преображались в этом странном месте. Ингредиенты здесь были иными. Мука – невесомой, мельчайшей, с ореховым ароматом. Яйца – с прочной скорлупой и ярко-оранжевыми, почти красными желтками, которые придавали крему насыщенный солнечный цвет. Сливки – такими густыми и жирными, что ложка стояла в них, не падая, а мед тек густой, тягучей рекой, пахнущей луговым разнотравьем. Даже соль, которую она однажды попробовала на кончике языка, была не просто соленой, а с легким приятным послевкусием.

Агата оказалась строгой, но справедливой хозяйкой, требовательной к качеству, но и щедрой на похвалу, когда дело было сделано хорошо. Их отношения постепенно сдвигались с формальных «работница-хозяйка» доверительных и близких. За вечерними посиделками, после закрытия лавки, под чашечку чая Агата стала делиться не только рецептами, но и историями. Она учила Мэри местным тонкостям: как варить идеальную ириску, которая застывала с правильным хрустом; как расписывать пряники волшебной краской из растертых в ступе ночных ягод, которая после заката начинала тихо светиться мягким голубым сиянием. «Это для влюбленных, – подмигивала Агата. – Чтобы в темноте нашли друг друга».

Мэри ловила каждое слово, работала до седьмого пота, до боли в спине, до онемения в пальцах. Она выкладывалась не только из благодарности, но и от отчаяния – лишь бы не думать. Потому что, как только она останавливалась, мыла посуду в тишине или присаживалась на минуту, на нее накатывала черная, острая тоска. Чувство вины было таким режущим, что порой она не могла дышать.

Нюся. Каждую ночь она видела ее во сне: кошка сидела на пороге пустой квартиры, уставившись в щель под дверью, и тихо, очень тихо мяукала. Этот звук стоял в ушах и наяву. Мысли о том, что ее питомица голодает, мерзнет, ждет, не понимая, куда исчезла хозяйка, сводили с ума. Она представляла, как мимо проходит соседка, пожав плечами: «Наверное, та девушка, что тут жила, свалила, бросила зверюшку». Или хуже – что квартиру уже вскрывают… а там тельце кошки.

По вечерам, устроившись на чердаке над пекарней, гдн Агата выделила ей узкую, но чистую кровать с периной и подушкой из лебяжьего пуха, Мэри смотрела в темноту, слушая, как потрескивают балки, остывая после дневного жара печи. Она шептала в подушку: «Прости меня, Нюсь. Я не хотела. Я не знаю, как вернуться. Прости…» Она чувствовала себя самой страшной предательницей. Она была здесь, в этом теплом, сытом, пахнущем корицей мире, где ее ценят за умелые руки, а ее маленький, беззащитный друг – там, в холодной, одинокой бетонной коробке.