Ведунья. Книга вторая. Межа и глубь

Ирина Бодякшина

Ведунья. Книга вторая. Межа и глубь

Annotation

Год прошёл. Ирина думала, что всё закончилось: дверь скита закрыта, Иван жив, Артём собирает имена в «Книгу живых», а дом снова пахнет хлебом и полынью. Но однажды утром она выходит на крыльцо — и видит, что соль на пороге почернела. Не от воды. Отчего то другого, что поднимается из-под пола.

Колодец за огородом, который дед Матвей забил дубовыми плахами ещё до войны, снова открыт. Плахи расколоты изнутри. Вода стоит вровень с землёй — чёрная, неподвижная, пахнущая не тиной, а мокрым ситцем и земляничным мылом. Тем самым запахом, которого не существует уже тридцать лет.

Ирина спускается в подпол — туда, где дед хранил соль, где сгнили бочки из-под рыбы и где под гранитной плитой открылся волоковой лаз. Там, в темноте, она находит то, что дед спрятал за иконой: старую свинцовую блесну с выбитым крестом. Крюк, которым Матвей зацепил человека, чтобы удержать невод. Долг, который род платит уже шестьдесят лет.

Тьма больше не жжёт огнём. Она действует солью, синевой и памятью.

Пролог. Черта на ступени

Глава 1. Урочище Сухого Ручья

Глава 2. Соль не принимает

Глава 3. Нить и пуговица

Глава 4. Сорок фунтов тины

Глава 5. Капель

Глава 6. Обратный след

Глава 7. Костяная пуговица

Глава 8. Дорога

Эпилог

Книга вторая. Межа и глубь

Пролог. Черта на ступени

Вода поднялась снизу.

Не с улицы — из пазов между плахами, тонкой, маслянистой, чёрной плёнкой. Она не булькала. Она просто была здесь. Всегда. Колени ломило от промороженной глины. Артём сидел у глухой стены, впечатавшись лопатками в почерневшее бревно. Его худые плечи под серым свитером ходили ходуном, но он больше не дёргался. Парень смотрел на свою правую руку. На запястье, чуть выше тонкой косточки, зияла рваная рана. Она не кровоточила, не затягивалась. Она просто была. Словно плотник, тесавший человеческую плоть, бросил топор на половине паза, оставив открытую, мертвенно-серую щель. Под досками ударило.

Не глухим плеском — тяжёлым тараном, от которого подскочили нары и звякнула на полке кружка. Доска под моими коленями вздыбилась горбом, выдирая из лаги кованый гвоздь. Мох, законопаченный между плахами, выплюнуло комьями чёрной смолы. Круг речных голышей, который мы с Артёмом уложили утром посреди кухни, осклизнул. Вода искала ход. Она шла по капиллярам сухого дерева, поднималась по ножкам дубового стола.

— Она здесь, — прошелестел Иван от дверей.

Голос брата был сухим, как прошлогодняя осока. Он стоял, привалившись затылком к косяку, и не шевелился. Рукава его ветхой рубахи свисали ниже пальцев.

— Под полом. Стоит в сусеках. Ждёт.

— Кто? — Артём не поднял головы. Он смотрел на меня, и в его расширенных зрачках застыло отражение колеблющегося фитиля. — Та, что вычеркнута, — ответил Иван, и дерево за его спиной скрипнуло. — Та, чьё имя соскоблили стеклом с оборота иконы. Она не просит твоей плоти, мальчик. Ей не нужны твои жилы. Она хочет пустое гнездо. То, которое бабы оставили не запертым. Я посмотрела на свои пальцы. Под ногтями чернела въевшаяся болотная земля. В кулаке я всё ещё сжимала оторванный клок Артёмова свитера — сухая колючая шерсть, пахнущая городским шкафом и чужой, беспечной жизнью.

Снизу снова ударило в сваи. Раз. Другой. Мерно, с паузой ровно в три удара человеческого пульса.

— Я не отдам вас, — сказала я. Голос вышел чужим, хриплым карканьем. — Слышишь, глубь? Ни сына не получишь. Ни брата. Вода зашипела у ножек стола, облепила чугунный ухват, и металл мгновенно подёрнулся серой, ядовитой оксидной плёнкой. — Ты не слышишь, Ирина, — прошуршало от порога. Звук шёл не из гортани Ивана. Он поднимался из щелей между плахами, перекатываясь сырой речной галькой. — Мне не нужна выкупная плоть. Мне нужна дыра. Имя, которое ты не назвала матери на косе. Имя, которое ты зажала в зубах, когда ела тёплую пшённую кашу. В ладони жгло. Я не сразу поняла, что это лестовка. Я сжала её крепче — и почувствовала, как красная шёлковая нить, стягивавшая кожаные треугольники-бобочки, дрожит. Седьмая ступень — та, что должна была быть Лизиной, — была пустой. Там торчал только обрывок сыромятного ремешка.

Я не стала искать узел ногтями. Я вцепилась в красную шёлковую нить зубами и пальцами, натянула до предела жил.

Мышцы предплечья свело судорогой такой силы, что зубы клацнули о кость. Нить звенела. Она была живой — тугой, влажной жилой, вытянутой из чьего-то тёплого нутра. Она впивалась в подушечки пальцев, разрезая кожу до тёмной, не текущей сукровицы.

Рывок.

Хрусь.

Звук вышел не звонким. Так ломается сырая трубчатая кость зайца, когда на неё наступает сапог охотника.

Нить лопнула.

В ту же долю секунды вода под половицами захлебнулась. Раздался мокрый, чмокающий звук — словно тяжёлый кулак в сыромятной рукавице опустился в размякшую глину могилы. Гул оборвался. Тишина, рухнувшая следом, не была спасением. Она была пустой и выморочной, как заколоченная изба, из которой по весне вынесли всю утварь.

Я разжала сведённые пальцы. На ладони, поперёк линии жизни, багровел глубокий порез. Он не кровоточил. Он на глазах наливался густой, чернильной синевой — цветом трупного пятна на теле утопленника, пролежавшего неделю под корягой. Холод вошёл в жилу.

Я сжала кулак. И почувствовала, как под кожей, прямо под косточками суставов, что-то шевельнулось в ответ. Медленно. Слепо. Словно там, внутри моих мышц, сжался крошечный, холодный детский кулачок.

Артём хрустнул пальцами. На тыльной стороне его кисти вздулась тёмная сизая полоса — метка, которую не смыть ни щёлоком, ни кипятком. Мальчик посмотрел на меня. В его светлых, близоруких глазах не было слёз. Там стояла тяжёлая, безжалостная ясность.

— Кредит, — негромко сказал он. Голос звучал мертво. — Она открыла счёт.

Синева на моей ладони поползла дальше. Неторопливо, как чернила по сырой промокашке. Она обогнула запястье и замерла у выступающей косточки.

— Вставай, — сказала я, поднимаясь на непослушных, деревянных ногах. Валенки промокли насквозь. — Надо идти. Пока солнце не село за ельник.

Иван уже стоял в дверях, держась рукой за обледенелый косяк. А высоко в сером небе, над вершинами столетних елей, медленно чертил правильные круги орлан — неподвижная чёрная точка на выстиранном морозном холсте.

Глава 1. Урочище Сухого Ручья

Орлан держался над урочищем третью неделю.

Ирина видела его каждое утро, едва рассвет начинал сочиться сквозь щели ставен. Птица не искала падалицы, не кружила над заберегами в поисках снулой плотвы. Она ходила широкими кругами, не шевеля расщеплёнными маховыми перьями, сужая спираль строго над старым срубом колодца, который торчал на дальней меже за огородом, точно гнилой дубовый зуб.

Сначала Ирина думала: уйдёт. Но орлан не улетал. К исходу второй недели он стал такой же привычной частью пейзажа, как три корявые сосны у межи. Он просто был. Неподвижный, серый на сером, стерегущий границу.

Дом выстоял год после бегства, но живым так и не стал. Николай, вернувшийся прошлой осенью замаливать свою городскую вину, положил на этот сруб все силы. Он перебрал нижний венец, подвёл под угол лиственничные стулья, проконопатил пазы свежим льном. В избе пахло сосновой стружкой, льняной олифой и горячим хлебом.

Но дом молчал.

У старого пятистенка был свой голос: скрип четвёртой ступени крыльца, по которому Ирина ещё девчонкой узнавала походку матери; глухой вздох печной заслонки к полуночи. Теперь новые, плотно пригнанные доски молчали глухой, пластмассовой немотой.

Николай ушёл на рассвете.

Он не устраивал скандалов. Просто с вечера вытащил из-под кровати армейский сидор, долго начищал парафином молнию на куртке, а потом сидел у керосинки, глядя в угол, где стояли пустые вёдра.

— Я не могу здесь, Ира, — сказал он наконец в темноту. — Я по ночам дышать не могу. Воздух как вата мокрая. И под полом… ты ведь тоже слышишь?

Ирина промолчала. Она знала: если ответить — морок обретёт плоть.

— Николай, подпол сухой, — сказала она через силу. — Ваня лично песком засыпал. Три мешка на себе припёр.

— Да плевать мне на твой песок! — Николай не крикнул, он зашипел. — Песок сухой, а сапоги у порога к утру склизкие! И полотенце на гвозде… понюхай его! Оно речным илом воняет! Как будто им покойника из невода обтирали!

Утром он ушёл. Ирина слышала, как заскрипели под его подошвами ступени, как взвыл стартер старого «уазика». Машина долго буксовала в торфяной каше, мотор ревел натужно, пока наконец звук не растворился в глухом шуме соснового бора.

Вода не тронула Николая. Он был чужим в этой крови, пришлым с асфальта. Вода не стала пить его жилы — она просто выплюнула его наружу, как деревянную щепку, случайно упавшую в омут. Тук.

Звук родился не в подполе. Он прокатился внутри самого дерева — от нижнего порога через всю кухню, прямо к тяжёлому кирпичному поду печи.

Остановился. Замер на мгновение.

Тук.

Покатился обратно к сеням. Тяжело, вязко, словно по плахам снизу волокли завёрнутый в мокрое сукно булыжник весом в три пуда. Ирина медленно опустила в чугунок мёрзлую картофелину. Кожура на клубне была скользкой, от пальцев пахло сырым крахмалом и погребом. Она не обернулась. Она знала, что за спиной никого нет. Часы-ходики на стене мерно качали жестяную чечевицу маятника: тик так, тик-так. Сорок секунд между ударами снизу. Ровно сорок. Дверь из боковушки скрипнула. Вышел Артём.

Мальчик был одет полностью: в толстый овечий свитер, в ватные лыжные штаны и тяжёлые ботинки, зашнурованные крест-накрест. Он не ложился. В руках он нёс толстую школьную тетрадь в коленкоровом переплёте и химический карандаш, привязанный к корешку суровой ниткой.

Он не спросил: «Мама, что это?». Он не вздрогнул, когда под полом снова глухо ворохнулось.

Артём подошёл к столу, отодвинул эмалированную миску с картофельными очистками, сел на край лавки и придвинул к себе керосиновую лампу. Выкрутил латунный винт фитиля, выравнивая пламя, и открыл тетрадь на первой странице.

Там, чётким чертёжным почерком, было выведено: «Архив. Книга живых. Начата 15 ноября 1998 года. Хутор Сухой Ручей». — Ночь с субботы на воскресенье, — произнёс он негромко. Голос шестнадцатилетнего мальчишки звучал пугающе сухо, как у фельдшера, зачитывающего акт вскрытия. — Время: три часа семнадцать минут. Перекат подпольный. Ритмичность устойчивая. Интервал — сорок две секунды. Плотность среды — высокая. Карандаш со скрипом пошёл по клетчатой бумаге.

Ирина смотрела на его пальцы. У основания большого пальца правой руки, прямо над суставом, темнело пятнышко. Неделю назад она думала — чернила из потёкшего стержня. Или старая синька, которой бабка красила шерстяную пряжу.

Пятнышко выросло. Теперь оно было размером с медный советский пятак. От него под кожу, обтекая косточки запястья, тянулись тонкие, сизые корешки — словно под эпидермисом прорастало мёртвое болотное семечко.

Из сеней вышел Иван.

Он появился без звука. Старые половицы под его ногами даже не пискнули — казалось, он перемещался не шагами, а перетекал из одного угла в другой, как холодный туман. На нём была всё та же холщовая рубаха без пуговиц, из-под которой виднелись тёмные, торчащие рёбра. Он подошёл к печи, сел на деревянный припечек и протянул серые, скрюченные пальцы к кирпичам.

Снизу снова ударило. Прямо под тем местом, где сидел брат. Широкая плаха из мореной сосны вздрогнула. Иван опустил ладонь вниз, прижал её к щели между досками.

— Не трогай! — крикнула Ирина, выронив нож в ведро с картошкой.

Иван отдёрнул руку мгновенно.

Лицо его перекосило судорогой. На подушечках трёх средних пальцев проступила чёрная, лоснящаяся влага. Не кровь. Тяжёлая маслянистая сукровица, похожая на машинное масло, перемешанное с илом. Она пульсировала, втягиваясь обратно в поры, оставляя на коже глубокие синие борозды.

Иван сунул руку под мышку, вжался спиной в кирпичи и закрыл глаза.

Артём даже не поднял головы. Карандаш скрипел по бумаге, выводя ровные столбцы:

«Контакт с поверхностью лаги: реакция мгновенная. Температура древесины падает на три деления. След на коже — устойчивый. Пятно матери — предплечье. Пятно дяди — кисть. Моё — сустав».

— Хватит, — прошептала Ирина, подходя к столу и упираясь в него дрожащими руками. — Артём, брось тетрадь. Слышишь? Собирайся. Мы уйдём пешком на станцию. До большака двенадцать километров, снег ещё не глубокий…

Мальчик поднял глаза. Сквозь толстые стёкла очков его зрачки казались огромными, неживыми.

— Дороги нет, мама, — сказал он спокойно. — Грейдер не прошёл. На Большом Мху наст лопнул в полночь. Если выйти сейчас — мы уйдём в торф по пояс возле первой же гати. Вода поднялась над трубой на три вершка.

Он перевернул страницу.

— Мы не уйдём, пока баланс не сойдётся. Дед взял в долг три жизни. Две не вернулись. Одна вернулась — но с долгом. Ирина отвернулась. Она не хотела, чтобы сын видел её лицо. В комоде, в нижнем ящике, под стопкой венчальных полотенец, лежала лестовка — старая ременная кожа, сшитая прабабкой по староверческому чину. Ирина достала её, не зажигая лампы. Пальцы сами нашли седьмую ступень — ту, что должна была быть Лизиной, где полагалось вшить бусину за упокой её невинной души. Ступень была пустой. Там торчал только обрывок сыромятного ремешка. Ирина сжала лестовку в кулаке. Ремешок жёг сухим, калёным жаром, как кусок рельса на сорокаградусном морозе.

Она сунула лестовку в карман ватника — поближе, к самому телу, чтобы жар не остывал. И только потом вышла на крыльцо. Мороз ударил всерьёз. Воздух был прозрачным и колючим, каждая былинка на меже обросла мохнатым, сверкающим куржаком. Небо над головой выцвело до белизны, и на этой белизне всё так же неподвижно висел орлан.

У порога, прямо на стыке первой ступени и обледенелого настила, лежала полоса четверговой соли, которую Иван насыпал ещё в пятницу.

Ирина опустилась на колени.

Она знала этот цвет. Видела его раз. В ските. Когда вода прошла по соли и оставила за собой серый, оплавленный след. Тогда она думала, что это конец. Оказалось — предупреждение. Соль больше не была белой. Посередине полосы, словно след от кованого сапога, протянулась чёрная, оплавленная борозда. Кристаллы превратились в серый пепел, похожий на шлак из паровозной топки. От него слабо поднимался пар, пахнущий застоявшейся болотной водой и мокрым, гнилым ситцем.

— Соль не держит, — сказал Иван от дверей. Он стоял, не выходя на свет. — Соль только показывает, где она прошла. Держит — железо. Безмен.

Ирина не обернулась. Она потянулась рукой к карману ватника. Пальцы нащупали лестовку — тёплую, живую, — и на секунду задержались на ней, прежде чем найти пуговицу.

Там, на самом дне, завёрнутая в кусок газеты, лежала костяная пуговица с двумя высверленными дырками — та самая, которую она нашла вчера на срубе колодца.

Пуговица была ледяной.

Холод сквозь газетную бумагу и толстую вату полушубка ударил в бедро с такой яростной силой, что ногу свело острой, тянущей болью. Ирина вытащила свёрток, развернула бумагу дрожащими, побелевшими пальцами.

В толще желтоватой кости что-то темнело. Маленькая чёрная точка в самом центре, похожая на круглый, немигающий птичий зрачок.

Ирина зажала пуговицу в кулаке и шагнула со ступеней в снег. Она шла к колодцу не по тропе. Тропы не было — снег лежал ровным, нетронутым ковром. Но ноги сами находили твёрдые кочки под настом, безошибочно огибая занесённые сугробами ямы старого фундамента.

Сруб колодца чернел среди сугробов, как могильный памятник. Дубовые плахи, стянутые кованым железом, покрылись ледяным наростом. Сквозь трещину в верхнем венце наружу вывалился ком мутного, мёрзлого ила.

Ирина подошла к краю. Сердце колотилось где-то в гортани, сухими, болезненными толчками.

Она перегнулась через обледенелое бревно.

Внизу, на глубине трёх саженей, стояла вода. Абсолютно чёрная, гладкая, как полированный гранит. В ней не отражалось ни белесое небо, ни нависшая над колодцем худая женщина в рваном полушубке. В чёрном зеркале колодца отражался другой дом.

Ирина увидела резные наличники, выкрашенные ядовито-синей краской — те самые, что сгорели в сорок седьмом. Увидела широкий чистый двор, усыпанный жёлтым песком, и новенькую телегу на деревянном ходу. А на завалинке того, сгоревшего дома сидела маленькая девочка в ситцевом платье в крупный белый горох. У девочки не было лица — вместо глаз и рта зияли тёмные, влажные провалы, затянутые тонкой плёнкой тины.

Девочка подняла руку и поманила Ирину пальцем.

— Ты не отдашь мальчика, — голос прозвучал прямо в ушах, тихий, вкрадчивый, похожий на шелест бересты в огне. — Я знаю. Ты жадная, Ира. Ты всегда конфеты под подушкой прятала. Тогда отдай себя.

Вода внизу всколыхнулась.

Медленно, без всплеска, из глубины поднялся тяжёлый воздушный пузырь. Он лопнул у самой поверхности с мокрым, чавкающим звуком:

Чавк.

И в лицо Ирине ударил запах. Запах земляничного мыла «Детское», которым мать мыла их в жестяном корыте перед сном по субботам.

Ирина отшатнулась, едва не потеряв равновесие. Пальцы разжались. Костяная пуговица выскользнула из рукавицы, звякнула о мёрзлый край сруба и упала в снег.

Она упала не на мягкий сугроб. Снег вокруг пуговицы мгновенно растаял, обнажив клочок чёрной, мёрзлой земли, и кость легла на грунт с глухим, костяным стуком.

Как камень на могилу.

Ирина подхватила пуговицу, не чувствуя пальцев от обжигающего холода, сунула её обратно в карман — рядом с лестовкой, к самому телу, — и почти побежала к избе, спотыкаясь и загребая валенками сыпучую снежную крупу.

На кухне Артём сидел в той же позе.

Он поднял голову от тетради, посмотрел на вошедшую мать, на её белые губы и трясущиеся руки. Взял со стола химический карандаш, послюнявил фиолетовый грифель.

— Покажи руку, — сказал он.

Ирина стянула ватник, закатала рукав свитера.

Чернильная синева, перейдя запястье, поднялась по предплечью уже на четыре пальца. Она не была сплошной: тёмные прожилки ветвились, оплетая сухожилия, поднимаясь к локтевому сгибу.

Артём приложил к её руке деревянную линейку, выровнял её по родинке у локтя и твёрдой рукой провёл по коже жирную черту графитовым карандашом — границу, отсекающую живое мясо от мёртвого залога.

— Скорость увеличилась, — произнёс он, не глядя ей в лицо. — До локтя — тридцать шесть часов. Если дойдёт до плечевого сплетения — сердце встанет. У нас есть три дня. Может, четыре. Если не найдём скит.

Иван у печи тяжело повернул голову.

— Скит стоит за Чёрной Лахтой, — глухо сказал он. — Там порог не тесан. Там Матвей замкнул узел на чужую кость. Туда надо идти. Ирина опустилась на табурет, достала из кармана костяную пуговицу и со стуком положила её на клеёнку стола. Лестовка осталась в кармане — тёплая, живая, у самого сердца.

Стук вышел коротким, тяжёлым.

Точно на стол бросили обломок могильного гранита.

Глава 2. Соль не принимает

Пуговица на клеёнке не остывала.

Она лежала строго посередине стола, между миской с солью и керосиновой лампой, оставляя вокруг себя сухое светлое кольцо на липкой от жира клеёнке. От неё шёл слабый, едва уловимый дух палёного волоса и мёрзлой рыбьей чешуи.

Артём не притронулся к ней пальцами. Он достал из кармана складной перочинный ножик, подцепил пуговицу лезвием и перевернул. На тыльной стороне, там, где кость была стесана напильником, чернели четыре косые насечки — старый плотницкий зарез, каким на брёвнах отмечают бракованный сруб, идущий не в стену, а на мостки под хлев.

— Дедова рука, — сказал Иван от печи.

Он не вставал. Голос его шуршал по сухим кирпичам, как веник по глине.

— Матвей метил, когда из ямы доставал. Он трёх девок из озёрных деревень на закланье припас, да две сорвались, в лёд ушли, а третью… третью под колодец спустили в сухом гробу. Без гвоздей. На одних ремнях. Чтобы дышала дольше. Чтобы дом успел осесть на её дыхании.

Ирина зажала левую руку под мышкой. Синева под шерстяным рукавом ныла мелкой, сверлящей болью, словно в кость загнали стальной швейный кочедык.

— Замолчи, Ваня, — прошептала она. — Не надо при малом. — Малый сам тебя на кладбище повезёт, если до темноты за Лахту не выйдете, — так же ровно, без злобы и без жалости ответил брат. — Он уже не малый. Он счёт ведёт. А счёт в этом доме один: кто кого перестоит.

Артём сложил ножик с сухим щелчком, убрал его в карман и придвинул к себе вещмешок.

Сборы были короткими и безмолвными — так в этих краях собираются не на охоту и не на заработки, а на выселение, когда сельсоветские уже стоят у крыльца с понятыми. Ничего лишнего: краюха серого, тяжёлого подового хлеба, завёрнутая в льняное полотенце; брусок жёлтого копчёного сала, круто пересыпанного

крупной серой солью; жестяная коробка охотничьих спичек, залитых по головкам парафином; кованый топор с коротким топорищем из свилеватой берёзы и две пары сухих портянок.

На дно мешка Артём бережно уложил тетрадь, обернув её в кусок старого прорезиненного плаща, и прижал сверху чугунным безменом со сломанным кольцом.

— Зачем железо тащишь? — спросила Ирина, надевая второй шерстяной платок и затягивая концы крест-накрест на груди. — Плечи собьёшь на болоте.

— Вес нужен, — ответил мальчик, затягивая горловину мешка сыромятным шнуром. — Если наст под ногами начнёт подниматься, пустой человек вверх уходит. Вода снизу выталкивает тех, у кого кости лёгкие. Детей и блаженных первыми берёт. Дед в книжке писал, я в подполе на балке нашёл: «Не держи в избе сухого веса, клади на лавку чугун».

Ирина посмотрела на сына. Лицо его под надвинутой кроличьей ушанкой казалось старческим — остроносое, с серыми тенями в углах губ, лишённое всякого выражения. Он не боялся. Он просто выполнял работу, для которой родился в этой избе шестнадцать лет назад.

Они вышли через сени.

Иван шёл первым. На нём не было ни тулупа, ни рукавиц — старая холщовая рубаха колом стояла на морозе, обледенев по подолу, но он даже не ёжился. Ступал он широко, не по-зимнему легко, ступни в разбитых чунях едва касались снега. Там, где проходил Иван, наст не трескался — на белой корке оставались лишь две неглубокие серые полосы, словно по снегу протащили сухие еловые жерди.

Ирина с Артёмом шли следом, ступая след в след.

За околицей тайга сомкнулась сразу. Вековые ели стояли вплотную к меже, низко опустив лапы под тяжестью плотного, слежавшегося куржака. Ни звука не доносилось из чащи: ни шороха полёвки под снегом, ни перестука дятла. Только далеко вверху, в мёртвом белёсом небе, рассекал морозный воздух орлан. Он шёл параллельно их курсу, держась строго над макушками деревьев по правую руку.

— К Лахте ведёт, — не оборачиваясь, бросил Иван. — Птица знает, где полынья дышит.

Через две версты тайга расступилась. Начался Большой Мох.

Летом это было гиблое, кочкарное болото, поросшее чахлой карликовой берёзкой, клюквой и багульником, где даже в сухой август под ногой чавкала бурая, пахнущая гнилыми пнями жижа. Сейчас Мох лежал огромным белым полем, ровным и пустым, как простыня на покойницкой лавке. Но наст здесь был другим.

Снег на болоте не сверкал под рассеянным морозным светом. Он был тусклым, пепельно-серым, а местами — над глубокими озёрными окнами — совершенно чёрным, точно его посыпали угольной крошкой.

Ирина остановилась на краю твёрдой земли, опершись на берёзовый посох.

— Лопнет, — сказала она, глядя под ноги. — Вода под настом ходит. Видишь, как мох вспучило?

Посреди белой равнины снежный покров вздымался длинными, пологими волнами. Наст не лежал на кочках — он висел над пустотой, натянутый, как тонкая кожа на барабане. И из-под этой кожи, сквозь ледяную корку, доносился знакомый, утробный звук:

Шур-р… тук.

Вода подо льдом перекатывала гальку.

— Не вставай на чёрное, — сказал Иван, оборачиваясь. Лицо его в морозном воздухе казалось слепленным из серого речного ила. — Чёрное — это не лёд. Это Лизина юбка подо льдом расправлена. Наступишь на подол — утянет за край, крикнуть не успеешь. Иди по гребню, где багульник торчит.

Артём достал тетрадь, не снимая варежек, прижал её к колену и огрызком карандаша чиркнул по бумаге:

«Большой Мох. Температура наста выше нормы на четыре градуса. Вода поджимает снизу. Путь только по кочкам». Они двинулись по болоту.

Идти было тяжело. С каждым шагом наст под валенками жалобно, тонко звенел, оседая на вершок. Снизу, сквозь подошвы, чувствовался не холод мёрзлой земли — снизу шло мерзкое, удушливое тепло болотного гниения. Пахло прелью, сероводородом и тем самым сладковатым, приторным мылом, от которого у Ирины сводило челюсти.