До мостков

Ирина Бодякшина

До мостков

Мне семь лет. Я знаю, что семь, потому что весной бабушка мерила меня у притолоки. Прижала мою макушку к деревяшке, провела пальцем по саже и сказала: «Ну, Лизавета, доросла до метки». Меня зовут Лиза. Лизавета — так бабушка зовёт, когда я разолью молоко. Лиза — так мама зовёт, когда гладит по голове. А Ира зовёт «мелочью». Я не обижаюсь. Я знаю, что я мелочь. Я маленькая, и меня легко спрятать в подоле.

У нас в доме пахнет рыбой. Не свежей, а той, что уже полежала, солёной, въевшейся в половицы. Мама говорит, что это от деда. Дед уходит в море, когда я ещё сплю, и возвращается, когда я уже гоняю палкой сухой репей. Он никогда не разговаривает. Просто кладёт мешок у порога, садится на лавку и смотрит в стену, туда, где висит икона Николая Угодника. Бабушка говорит, что он устал. А я думаю, что он видит что-то, чего не вижу я.

Я видела море только два раза в жизни.

Первый раз, когда мне было пять. Дед взял меня с собой на берег. Не потому, что хотел, а потому, что мама болела, и меня не с кем было оставить. Он нёс меня на руках, а я смотрела через его плечо. Я думала, что море будет как река. Но оно было не как река. Оно было большое. Оно дышало. Оно шло на нас, волна за волной, и не кончалось. Я испугалась. Не сильно. Просто у меня перехватило дыхание, и я вцепилась деду в воротник. Он ничего не сказал. Он просто поставил меня на камень и отошёл на шаг. И я стояла. Смотрела. И думала: вот оно. Вот то, что забирает. Забирает деда. Забирает дни. Забирает всё.

Потом я спросила его: оно злое?Он посмотрел на море. Долго. Потом сказал: оно голодное.И всё. Больше ничего.

«Море голодное. И дед молчит»

Второй раз я видела море в прошлом году. С Ирой. Мы убежали с огорода, пока бабушка полола. Ира бежала впереди, я за ней. Я не успевала. Я спотыкалась о кочки. Но я не отставала. Я знала, что если отстану, она не обернётся. Мы вышли на обрыв. Там было ветрено. Я посмотрела вниз. Море было серое. Не чёрное. Серое. Как небо перед дождём. Ира стояла рядом. Смотрела. Долго. Потом сказала: оно помнит.

Что помнит?

Всё. Что в него упало. Что в него бросили. Что в него сказали.Я не поняла. Я смотрела на волны и думала: как оно может помнить? У него же нет головы. Но я не спросила. Я знала, что Ира всё равно ответит так, что я не пойму.

Дед умеет плести сети. Однажды утром, когда море было тихим, как молоко, он позвал меня в сени. Там пахло дегтем, ворванью и мокрой пенькой. На верстаке лежала иглица, длинная деревянная лопатка с прорезью.

«Крепче держи. Вода жалости не знает».

Садись, - сказал он. Голос у него был такой, будто он говорит из-под воды.Я села на низкую скамеечку. Дед отрезал кусок суровой нитки, отёр руки о фартук и дал мне иглицу. Она была тяжелее, чем я думала.

Смотри, - сказал он. - Это не верёвка. Это память. Если завяжешь узел не так, дыра. В дыру уйдёт не только рыба. Уйдёт имя.Он показал, как накидывать петлю на большой палец левой руки. Его палец был жёлтым от никотина и узлов, кожа на нём была как кора старого дуба. Я попыталась повторить. Нитка скользнула.

Крепче держи, - буркнул дед. - Не жалей. Вода жалости не знает. Если держишь слабо, вода заберёт.Я сжала пальцы так, что они побелели. Дед кивнул. Он взял свою иглицу, и мы начали плести вместе. Его руки летали. Мои спотыкались. Но когда я затягивала первый узел, я почувствовала, как нитка натянулась. Она зазвенела. Тонко, как струна.