Мать-начертательница

Ингрид Фукс

Мать-начертательница

Глава 1. Стук рассохшегося колеса

- Стук рассохшегося деревянного колеса о кочки. Темно и душно. В этой кибитке меня увозят из дому. Отец и братья связали меня, чтобы я не сопротивлялась своей участи, а мать наверняка зажимала рот рукой, чтобы не кричать мне вслед. Меня зовут Лю Ань. Мне восемнадцать. Меня продали в гарем Императору Цину. Сейчас меня навсегда увозят из дому. И я не смогу вернуться. Мои глаза крепко завязаны повязкой, и я не ориентируюсь по запахам как кошка.

Забыла! У меня чудовищное пространственное чутье. Я запоминаю каждую неровность под колесами. Я измеряю отрезки пройденного пути по времени, тикающему у меня внутри. Я попытаюсь отыскать путь в родную деревню, хотя это, скорее всего, будет ещё слишком нескоро. Кибитка качнулась, и я почувствовала, как моё тело, связанное по рукам и ногам, ударилось о жесткую стенку. Внутри меня закипала ярость. Ненависть к отцу, который проиграл меня в кости. Ненависть к братьям, которые держали меня, пока евнухи завязывали мне глаза. Ненависть к матери, которая не смогла меня защитить. Я чувствовала, как по щекам текут слезы, горячие, как расплавленный воск. Одна из них упала на деревянный пол кибитки. Я услышала легкое шипение, похожее на то, как вода попадает на раскаленный камень. Запахло гарью. Мой дар. Моё проклятие. С самого детства мои сильные эмоции оставляли следы. Отпечатки пальцев на влажной глине, которые выжигали узоры. Слезы, которые оставляли на бумаге не просто мокрые пятна, а тонкие, почти невидимые иероглифы. Однажды, когда я была совсем маленькой, я так сильно разозлилась на брата, что моя кровь, капнувшая на его новую рубашку, выжгла на ней дыру в форме иероглифа «Гнев». Мать тогда сильно испугалась. Отец, когда узнал, сказал, что я «порченая».

Кибитка остановилась. Я услышала голоса евнухов — высокие, пронзительные. Дверца распахнулась, и меня грубо вытащили наружу. Повязка на глазах была слишком тугой, но я почувствовала резкий запах благовоний и чего-то сладкого, приторного. Воздух был влажным и тяжелым. — Ещё одна, — прошипел один из евнухов. — И такая же дикая. Меня потащили куда-то. Я чувствовала под ногами гладкий камень, потом ковры, потом снова камень. Я считала шаги. Сто двадцать семь шагов прямо, потом поворот направо, сорок шагов, поворот налево. Я запоминала каждый скрип двери, каждый шорох шелка, каждый удар гонга, который где-то далеко отбивал время. Меня бросили на что-то мягкое. Я услышала, как евнухи переговариваются, а потом дверь закрылась. Я осталась одна. В темноте, в тишине, в золотой клетке, которая теперь стала моим домом. Мои руки и ноги были развязаны. Я медленно сняла повязку. Комната была небольшой, но роскошной. Стены, обтянутые шелком с вышитыми драконами, низкий столик, кровать с балдахином. Но окна не было. Только узкая щель под потолком, через которую пробивался тусклый свет. Я подошла к стене и провела по ней рукой. Холодный шелк. Я приложила ладонь к сердцу. Оно билось быстро, как пойманная птица. Я не буду плакать. Я не буду злиться. Я буду помнить. Каждую неровность пути. Каждый скрип двери. Каждый шаг. Я найду дорогу домой. Или создам новую.

Подушка, на которую упала моя освобожденная от повязки голова, воняла какими-то благовониями. Похоже, меня хотели усыпить. Щель под потолком зияла как надрез на пространстве. Оно было слишком душным и тесным. В доме отца, разорившегося чиновника третьего ранга, порой не было лишней плошки риса или бутылочки с чернилами, но места всегда хватало. У меня была обширная комната, куда я старалась не пускать никого, кроме прислуги. Ещё не так давно у нас была прислуга. Девушка, убиравшая мою комнату и приносившая мне еду, была моей единственной подругой. Я не ходила в школу и росла нелюдимой. Отец запретил. Он до смерти боялся моего страшного дара. Кисть для каллиграфии в моих руках стала бы острее меча. Отец всегда ненавидел и боялся меня. Он считал, что я могу стать его убийцей. Для этого мне не пришлось бы брать в руки клинок или удавку. Достаточно было бы просто начертать в воздухе иероглиф «месть», и дело было бы сделано. Но я была слишком гуманна, слишком великодушна даже к этим людям, которые назывались моими родственниками. Кстати, нужно будет выяснить, не удочерили ли они меня, когда я вернусь домой. А сейчас сон целиком сморил меня, мне поднесли под нос плошку какого-то супа, и я, жадно его выпив, уронила свою голову на подушку.

Глава 2. Женщина с кистью

- Несколько раз за ночь я просыпалась и металась в страшном бреду. Мои длинные волосы разметались по подушке. Вокруг меня была бесконечно пустая комната. Несмотря на малые размеры, она, казалось, уходила во мрак, и пространство закручивалось в какую-то воронку. Я рыдала от страха и злости, и мои слёзы, упав на пол, выжгли иероглиф «Огонь». Утром пришёл евнух. Он странно посмотрел на место, рядом с моей кроватью, искривил женоподобное лицо в отвратительной гримасе и сказал, что после завтрака начинается моё обучение. Оно будет длиться год, и только после этого меня представят его Величеству Императору в качестве наложницы пятого ранга. Я выдохнула. У меня в запасе был целый год. Я спросила, что меня ждет, если я буду учиться посредственно. Евнух хмыкнул, хитро улыбнулся и сказал, что меня отдадут для утех солдатам императорской армии. Подобной участи мне не хотелось, придётся учиться примерно. А там что-нибудь придумаем.

Стук костяных палочек о фарфор. Слишком звонко в этой тишине. Прошло семь дней. Я сижу в углу своей комнаты, которую евнухи называют «павильоном Весенней Росы», но для меня это просто коробка три на четыре шага. Я уже изучила её до каждой трещинки в лаке. Забыла! Моё пространственное чутье не дает мне покоя даже здесь. Я чувствую, как за стеной справа колышется тяжелый занавес, а

через тридцать метров впереди начинается открытая галерея. Я слышу, как капает вода в фонтане во внутреннем дворике — ровно один раз в две секунды. Мои внутренние часы работают безупречно. Я знаю, что сейчас ровно полдень, время, когда тени становятся самыми короткими и злыми. Я приникла к узкой щели под самым потолком. Это моё единственное окно в мир. Сначала я услышала шелест. Не дешевый хлопок служанок, а тяжелый, маслянистый звук дорогого шелка. Мимо проезжала открытая повозка из темного лакированного дерева. И я увидела её. Она сидела прямо, словно её позвоночник был выточен из цельного куска нефрита. Тонкие пальцы неподвижно лежали на коленях, удерживая длинную кисть с белоснежным ворсом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в нем не было той изнуренной тоски, которую я видела у других наложниц. Она смотрела вперед, и в этом взгляде была такая пугающая концентрация, будто она видела не стены сада, а саму структуру воздуха. Я замерла. Моё сердце, обычно тикающее в такт моим внутренним часам, вдруг сбилось с ритма. Это было восхищение, смешанное с непонятной дрожью. Она не была похожа на пленницу. Она выглядела как человек, который владеет этим пространством, хотя и находится внутри него. Повозка скрылась за поворотом через восемь секунд, но образ этой женщины с кистью выжегся у меня на сетчатке. А потом пришел холод. Через десять минут по той же дорожке пошла она — Го Сю. Наложница первого ранга. Я сразу поняла, что это была именно она, так как много слышала о ней, ещё когда жила в отцовском доме. Говорили, что во дворце она влиятельнее самой императрицы. Её не везли, она шла сама, и за ней тянулся шлейф из двенадцати служанок и четырех евнухов. Золотые шпильки в её волосах дрожали и звенели, создавая хаотичный, раздражающий шум. Она была красива той совершенной, симметричной красотой, которая вызывает желание ударить или сломать. Го Сю остановилась прямо под моей щелью. Она не могла меня видеть, но она медленно повернула голову в сторону моего павильона. Её глаза, узкие, подведенные густой тушью, были мертвыми. В них не было ни капли того живого света, который я видела у женщины с кистью. Это были глаза человека, который привык стирать чужие жизни, как неудачные иероглифы. Я почувствовала, как мои ладони начали нагреваться. Мой дар отозвался на её присутствие глухим, тяжелым толчком. Если бы я сейчас коснулась стены, шелк бы почернел и обуглился. Го Сю постояла три секунды, — я отсчитала их по пульсу в висках, — и пошла дальше. Но холод остался. Я сползла на пол. В этом золотом аду были две силы. Одна — тихая и глубокая, как та женщина с кистью. Другая — хищная и ледяная, как Го Сю. И я знала, что мои внутренние часы уже начали обратный отсчет до того момента, когда мне придется столкнуться с ними обеими. Я посмотрела на свои пальцы. Они дрожали. Я должна научиться контролировать этот жар. Я должна стать такой же твердой, как та нефритовая женщина, иначе Го Сю превратит меня в пепел раньше, чем я успею запомнить дорогу домой.

Глава 3. Визит Го Сю

- Меня поселили в самом низшем секторе дворца, и даже он был просто роскошен. Когда я ходила по садам и помещениям, мои глаза широко раскрывались от удивления и восторга, и всё же мне не хотелось тут оставаться. Я бы предпочла скромный родной город. Я жаждала туда вернуться, но судьба распорядилась иначе, впрочем, я ещё не знала, что ждёт меня дальше.

Уроки ткачества были ежедневными. Я не могла понять, для чего императорским наложницам, живущим в такой роскоши, уметь ткать. Но, как объяснила мне наставница по ткачеству Лянь И Ван, самодисциплина – это всё для члена императорской семьи, даже такого низшего, как наложница пятого ранга. Мы с девушками по два часа в день ткали невыносимо прекрасные полотна, испещренные удивительными растениями и райскими птицами. В один из первых дней нас посетили

- Прямо держите спины. Что это? Вы хотите, чтобы вас разжаловали до прислуги? – снова послышался знакомый ледяной тембр. Это была Го Сю, столь прекрасная и совершенная, что от одного её вида захватывало дыхание.

Ми Ху, моя новая подруга, плотная и неповоротливая девица с очень миловидным круглым лицом и правильными чертами, вся вытянулась от такого внимания. В глазах её застыл бесконечный невыразимый страх. Было видно, что ей сложно держать спину, и она тужится изо всех сил. Высокая и высокомерная Чао Си, которая уже в мыслях видела себя чуть ли не императрицей и постоянно нас поддевала, вдруг притихла и провожала каждое движение Го Сю завистливым взглядом суженых глаз.

Го Сю медленно пошла вдоль рядов тяжелых деревянных станков. Звук её шагов, чёткий, размеренный, один шаг в полторы секунды, ввинчивался в общий шум мастерской. Пять шагов – пауза. Пять шагов – пауза. Она останавливалась у каждой девушки, и я чувствовала, как за её спиной воздух буквально каменеет. - Ткачество – это не ремесло для плебеев, - наставница Лянь И Ван поклонилась Го Сю так низко, что её лоб почти коснулся челнока. – Это усмирение плоти. Каждая нить – это мысль. Если мысль грязная или мятежная, нить оборвется. Я смотрела на свой станок. Забыла сказать! Для меня это не просто переплетение нитей. Моё пространственное чутье превращало станок в сложную математическую схему. Я видела сетку основы как систему координат. Нить утка должна была пройти ровно под углом в девяносто градусов, ни на микрон меньше. Я чувствовала натяжение каждой струны своим телом. Если левая сторона была натянута сильнее правой хотя бы на волос, я ощущала это как перекос в собственном позвоночнике. Ритм челнока. Вправо – раз. Влево – два. Мои внутренние часы отсчитывали такт. Шелковая нить ложилась на полотно, создавая крыло райской птицы. Я видела, как из пустоты рождается форма, и это было единственное, что примиряло меня с этим местом. Ткачество требовало такой концентрации, что на время я забывала о духоте и о том, что я – товар, проданный за долги. Го Сю остановилась прямо за спиной Ми Ху. Я услышала, как Ми Ху судорожно сглотнула. Её станок жалобно скрипнул – она слишком сильно дернула рычаг. - Твоя птица хромает, — ледяной голос Го Сю прозвучал прямо над ухом моей подруги. — Посмотри на этот узел. Ты торопишься. Ты хочешь поскорее закончить и уйти? Куда? В свои мечты о доме?

Ми Ху задрожала так сильно, что челнок выпал из её влажных рук и с глухим стуком ударился о каменный пол. В тишине мастерской этот звук показался мне грохотом обвала. — Подними, — приказала Го Сю. Ми Ху сползла со скамьи, её круглое лицо стало серым от ужаса. Она копошилась внизу, а Го Сю смотрела на неё сверху вниз, как на раздавленное насекомое. В этот момент я почувствовала, как внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, начал зарождаться знакомый жар. Мои пальцы, сжимавшие край станка, стали горячими. Я знала этот симптом. Ещё минута такой несправедливости, — и дерево под моими руками начнет дымиться. Чао Си, сидевшая через два станка от меня, едва заметно усмехнулась. Она выпрямила свою и без того прямую спину, демонстрируя Го Сю безупречный кусок парчи. Её взгляд так и говорил: «Смотрите на меня, я создана для этого шелка, в отличие от этих деревенщин». Го Сю не удостоила Чао Си даже мимолетным взглядом. Она повернулась ко мне. Я заставила себя дышать ровно. Один вдох на четыре удара сердца. Я не должна выдать свой гнев. Я смотрела прямо перед собой, в переплетение нитей, чувствуя, как Го Сю приближается. Запах её духов, тяжелый, приторный аромат лилий и смерти, заполнил моё пространство. Она подошла вплотную. Я видела краем глаза край её ярко-красного подола, расшитого золотыми нитями. — А ты, — произнесла она, и я почувствовала, как её холодный взгляд сканирует моё полотно. — У тебя странный ритм. Слишком точный. Слишком механический. В твоей работе нет души, только расчет. Ты ткёшь клетку. Она протянула руку — её пальцы с длинными золотыми наперстками были похожи на когти — и коснулась моего полотна. Там, где её наперсток задел шелк, осталась затяжка. Моя идеальная птица была испорчена. Жар внутри меня вспыхнул с новой силой. Я почувствовала, как пот на моей спине мгновенно испарился. Дерево станка под моими ладонями стало невыносимо горячим. Я считала секунды, чтобы не закричать. Раз, два, три...

— Клетка — это то, что ты понимаешь лучше всего, не так ли? — Го Сю наклонилась к моему лицу. Её глаза были совсем близко — бездонные черные колодцы, в которых не отражалось ничего, кроме её собственного величия. Я промолчала. Я знала: если я открою рот, из него вырвется не слово, а пламя. Я просто смотрела на испорченную нить, запоминая это ощущение. Десять шагов до двери. Пятнадцать метров до фонтана. Тридцать минут до конца урока. Го Сю выпрямилась и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу. Её свита бесшумно последовала за ней. Как только дверь за ними закрылась, Лянь И Ван тяжело вздохнула и разрешила нам прерваться. Ми Ху сидела на полу и тихо всхлипывала, прижимая к груди грязный челнок. Чао Си смерила нас презрительным взглядом и начала аккуратно сворачивать свою работу. А я продолжала сидеть, не убирая рук со станка. На темном дереве остались два светлых пятна — следы моих ладоней, которые почти выжгли лак. Я поняла, зачем нас учат ткачеству. Не для дисциплины. А для того, чтобы мы привыкли к мысли: наша жизнь — это всего лишь нить, которую любая Го Сю может оборвать или запутать просто ради забавы. Но Го Сю ошиблась. Мой расчет — это моё оружие. Я выстрою эту клетку так, что однажды она станет ловушкой для неё самой.