Дыши

Илья Хлебнов

Дыши

«Тишина как дом»

Тишина в доме была не просто отсутствием звуков, она была устройством этого дома. Яков проснулся рано, еще до звонка будильника. Даже не глядя за окно, Яков знал – снаружи была псевдо-зима, низкое, серое небо привычно давило сверху, будто кто-то слишком низко опустил потолок. В доме было тепло ровно на ту температуру, на которую была настроена система отопления.

Яков лежал, не шевелясь и с удовольствием слушал тишину. Никаких шагов в коридоре, никаких криков за стенкой, никакого дыхания рядом. Щелкнул и включился котел, потом выключился. Понятные и знакомые звуки механической жизни. Якову нравилось знать и понимать причину всех звуков в доме, это приносило покой и удовольствие.

Он поднялся и босиком прошел в кухню. Пол слегка холодил его ноги, помогая телу прочувствовать границы. Поставил чайник, достал кружку, насыпал в нее чай и немного приоткрыл окно. Снаружи пахло дымом, кто-то топил печь. Этот запах, чуть сладковатый, всегда приходил с утра. Яков вздохнул и закрыл окно. Чайник щелкнул, он заварил чай и поставил на кухонный стол. Это был его ритуал, каждое утро он пил чай, глядя в окно. Никакой романтики, просто привычка смотреть на пространство вокруг, зная, что оно принадлежит ему. Забор, деревья, дорога, по которой редко проезжали машины. Все было ровно и понятно.

Он встал, прошел на кухню и открыл шкаф. Там стояла тарелка. Обыкновенная, чуть потертая, не его. Вторая. Яков слегка поморщился, эта тарелка – как неправильно закрытая дверь шкафа. Вообще-то тарелка должна быть одна. Его тарелка, его вилка, его ложка, его порядок. А это – вторая, не его. Марины. Его сестра приезжала недели две назад. Приезжала на час, а пробыла почти два. Она была хрупкой и маленькой, говорила не громко, мягко, при этом заполняла собой много пространства.

Яков тогда пытался держаться гостеприимно, улыбался, даже шутил, отвечал на вопросы. Насколько мог – был приличным. Марина, надо отдать ей должное, не задавала лишних вопросов, не лезла ему в голову. Просто была. После ее ухода он убрал все со стола, вымыл посуду, спрятал тарелки в шкаф. А эту, одну, оставил.

Яков закрыл шкаф чуть резче, чем было нужно. Допил чай, как всегда сразу вымыл кружку, прошел в маленький кабинет. На столе были 2 монитора, аккуратная стопка блокнотов для записей, все в идеальном порядке. Пора приступать к работе. Он любил и очень ценил свой удаленный график работы, мог часами решать поставленные перед ним технические задачи. Время потекло незаметно: задача, анализ, поиск, реализация, тестирование. За окном была тишина. Почти тишина. Сначала он услышал звук, издаваемый санками на снегу, потом – детский смех. Он встал и подошел к окну. Соседка Оля везла ребенка на санках к маленькой, самодельной горке. Малыш был одет в пухлый комбинезон, варежки на резинке, изо рта – пар. Уличив момент, он вывалился из санок, вскочил на ноги и неуклюже побежал к горке. Он бежал, падал, смеялся, вставал и снова падал. Оля негромко говорила что-то ребенку, мягким, но уверенным голосом. Яков смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не на ребенка и его мать. На звук, на то, что тишина нарушена. На то, что чужая жизнь вдруг стала его касаться. Он уже хотел закрыть жалюзи и уйти. Но тут ребенок упал, ударился коленом и на секунду замер. Сейчас заревет! Малыш уже открыл рот, собираясь заплакать, и Яков, совершенно автоматически понял, что нужно сказать, чтобы он не заплакал.

Не просто: «не плачь», «все хорошо». А «Смотри, сейчас будет фокус: если ты быстро встанешь – снег не успеет тебя поймать!» Нужно было «переключить» малыша, предложить ему игру. У Якова похолодели пальцы, когда до сознания дошло ясное понимание, что он это знает. Но откуда?! У него не было детей, рядом никогда не было детей, он даже никогда не держал ребенка на руках. И все же. Знание было внутри, как будто он делал это раньше. Он шагнул от окна слегка поспешно.

В дверь постучали. Не настойчиво, так стучат люди, которые понимают: им могут быть не рады. Яков замер. Он никого не ждал. Подошел к двери, посмотрел в глазок. На пороге стояла Оля, лицо розовое от мороза, сдержанная улыбка человека, который не хочет навязываться. Яков приоткрыл дверь.

– Привет, – сказала Оля. – Извини, что отвлекаю. Но… мне на минуту нужна твоя помощь. Мне привезли продукты, доставка, а я не хочу мелкого одного оставлять. Ты бы мог… ну… просто постоять, присмотреть.

Она говорила быстро, но спокойно. Ей было немного неловко, но это не была просьба о дружбе, просто минута внимания. Яков молчал. Он уже был готов произнести привычные «не могу», «извини, занят», закрыть дверь, исчезнуть. Вернуть тишину. Но посмотрел на Олю и увидел усталость женщины, которая тащит все одна, никому не жалуясь. И почему-то вспомнил вторую тарелку в шкафу.

– На минуту, – сказал он. Голос прозвучал сухо, почти грубо.

Оля кивнула, как будто он сделал что-то большое.

– Спасибо. Я быстро.

Оля быстрым шагом пошла к своему дому, у которого уже стоял курьер. Яков остался стоять у открытой двери и холод влетел в дом. Он хотел закрыть дверь и надеть куртку, но так и остался стоять. Ребенок продолжал смеяться, но этот смех уже не раздражал, как еще минуту назад. Смех был просто звуком, звуком жизни. Яков стоял, держась рукой за косяк двери, как за поручень в трамвае. В нем странно вибрировала тревога, но не от чувства опасности, а от необходимости быть рядом. Оля вернулась, дыша паром.

– Все, – сказала она. – Спасибо, забрала. Ты меня очень выручил.

Она улыбнулась, мягче и теплее, чем раньше. Яков понимал, что сейчас нужно сказать что-то человеческое, нормальное. Вроде: «не за что», «обращайся». Он открыл рот – и ничего не сказал. Вместо этого – просто кивнул, будто закрыл тему. Оля не обиделась, просто кивнула в ответ, как будто поняла язык его жестов.

– Ладно, хорошего дня.

И ушла. Яков закрыл дверь. Тишина вернулась, но стала другой. Не чистой. Эта тишина еще хранила память чужого голоса, чужого дыхания, чужого «спасибо». Перед возобновлением работы, он решил попить воды и пошел на кухню. Неожиданно для себя достал из шкафа вторую тарелку, подержал ее в руках, будто взвешивал и… поставил ее обратно в шкаф – глубже, подальше. Но не убрал ее совсем. И в этот момент поймал себя на мысли: Мне надо домой. И замер. Потому что уже был дома. Тряхнул головой, отгоняя странные мысли, закрыл шкаф и вернулся к работе в кабинет. Работа была честной и конкретной. И в ней не было места людям.

«Шум как долг»

Егор вышел из квартиры, направляясь на работу. В подъезде пахло влажным бетоном и чем-то еще, пропавшим и обреченным. Он вышел из подъезда дома и влажный холод ударил в лицо, как бы напоминая о том, что сегодня не будет легко. С неба падало что-то невнятное, не снег и не дождь, мелкая морось, от которой все становилось темнее, а все объекты – туманными. Воздух был тяжелым, запахи – «кислыми» и безнадежными. Где-то вдалеке завыла сирена, потом еще одна. Привычный фон города, в котором всегда что-то горит, что-то ломается, кто-то умирает. Поднял воротник выше и пошел к остановке. Рука в кармане куртки сжимала ключи, телефон привычно оттягивал внутренний карман. Все было на месте, все было под контролем. На остановке ему повезло, трамвай подъехал сразу, словно ждал именно его. В салоне было тепло, тесно, запах мокрой одежды напоминал запах человеческой усталости. За Егором в трамвай вошла женщина в сером пальто. Она выглядела очень строгой, но, когда она придержала дверь для мальчика, который бежал из всех сил, уголки ее губ слегка дрогнули, коротко, почти незаметно. И Егор вдруг подумал, что все эти строгие женщины держат на себе немалую часть мира.

Он встал ближе к окну. Вообще, он не любил толпу, но привык. Просто не было никаких шансов на «любить или не любить». Надо было ехать, идти, делать. За окном все было серым, разбавленным мутно-желтыми конусами света от еще не выключенных фонарей. Плечи людей на остановках были подняты, руки в карманах, половина лиц закрыты шарфами. Зимой Рига выглядела так, словно экономила энергию и эмоции. На одной из остановок в трамвай вошел мужчина с рюкзаком и встал недалеко от Егора. От него исходил запах, на который Егор мгновенно среагировал. Это был запах сухих дров, запах дымка, как от печки или камина. Такой теплый, знакомый, немного сладкий. И Егор почувствовал, что внутри у него что-то сжалось. Как будто кто-то внутри очень тихо загрустил, кто-то такой уставший, что даже не мог заплакать. Он акцентированно отвернулся к окну, в надежде отгородиться от запахов и ощущений. Но запах держался, и Егор вдруг увидел картинку: маленький дом, камин, тишина, на столе кружка и никто ничего не спрашивает, ничего не требует. И ему стало неловко от этих мыслей, будто из-за того, что ему хорошо от этих ощущений, он предает кого-то. Он резко выдохнул и взялся другой рукой за вертикальный поручень. Поручень был холодным, он помогал вернуться в реальность.

У меня семья, – сказал он себе. Не надо ничего выдумывать.

Егор вышел на нужной остановке и пошел быстрым шагом. Он всегда ходил быстро. Казалось, что если идти медленней, то ему не спеть куда-то, что тогда все рухнет.

На работе его встретил привычный шум: двери, голоса людей, звуки работающих устройств.

– Егор! – окликнул напарник. –Слушай, там на третьем этаже что-то с напряжением в сети, посмотришь?

– Да, сейчас, – сказал Егор, снова надевая свой рюкзак с нужными инструментами.

Он работал, как всегда. Спокойно, внимательно, без лишних движений. Электрический щиток, автоматы, провода. Работа успокаивала его, делала его жизнь полезной. Но к обеду он почувствовал странную усталость, точнее тревогу, словно внутри кто-то спрашивает: ты где? В обеденный перерыв он поехал домой, как всегда. Дом встретил его шумом: детский смех, крики, вопросы. На кухне Анна с кем-то говорила по телефону, не громко, но параллельно с детским шумом. Пахло супом и мокрыми варежками на батарее.

– Папа! – младший Мишка выбежал и уткнулся ему в колени.

– Я наливаю уже? – Анна выглянула из кухни. Волосы практично собраны в кичку, без украшательств. Лицо усталое, но спокойное. В ней всегда было что-то твердое и ровное, позволявшее ей держаться.

– Да, спасибо. Сейчас приду. – Егор уже снимал обувь.

Анна кивнула и исчезла на кухне. Егор снял курку и аккуратно повесил ее – привычка.

Дети крутились вокруг него, тянули за рукав, задавали вопросы. Младший что-то ронял и смеялся, старший что-то рассказывал. Нормальное семейное счастье, но Егору казалось, что он настолько заполнен различными обязательствами, что у него внутри просто больше нет места.

Тарелка с горячим супом уже была на столе.

– Приятного аппетита, – тихо сказала Анна.

– Угу.

Суп был очень вкусным, он ел быстро, как всегда. От горячего супа было хорошо – в горле, в животе, он возвращал к жизни. Анна посмотрела не него чуть дольше обычного.

– Ты нормально? – спросила она.

Егор хотел ответить «да», но внутри что-то мешало.

– Нормально, – все равно ответил он.

Анна устало улыбнулась. Выражение лица говорило: ну ладно.

– Егор… – начала она и замолчала.

Он почувствовал, что в нем все напряглось.

– Что? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ничего… просто… ты все время будто не здесь.

Слова были мягкими, но от них стало тяжело.

– Я здесь. – сказал Егор.

– Физически здесь. А сам ты… где?

Внутри Егора разрасталось что-то, готовое начать выкрикивать: я работаю, тяну, стараюсь! Но вместо этого просто выдохнул и сказал:

– Я устал.

– Я тоже, – Анна кивнула. И в этих словах не было обвинений.

Дети продолжали шуметь, и Егор почувствовал, что в груди поднимается раздражение. На все! Почувствовал и испугался своих чувств. Поднял глаза на Анну, она смотрела на него, будто ждала, что он сейчас что-то скажет. Он опустил взгляд на тарелку, суп остыл.

– Мне пора, – сказал он и встал.

Жена просто кивнула. И в этом кивке было все: и любовь, и понимание, и усталость.

Егор прошел в коридор, оделся, взял свой рюкзак с инструментами. Привычные движения, привычные вещи, напомнившие ему: ты знаешь, что делать.

Перед выходом он услышал, что в трубах прошел гул – низкий, глухой звук, как будто дом вздохнул. Он замер на секунду, прислушиваясь.

В системах, в подвале, опять бардак. – подумал с раздражением. Когда-нибудь это плохо кончится.

Но просто пошел, возвращаясь на работу. Уже уходя, он оглянулся – Анна стояла в дверях, дети крутились вокруг нее. Она улыбнулась ему, мягко, почти незаметно, как будто из последних запасов на сегодня. Егор кивнул и пошел. Утренние запахи в подъезде не изменились. Уже перед дверью из подъезда, в его голове прозвучали слова: мне надо домой. Он прогнал эту мысль, он только что был дома. Поправил рюкзак и вышел из подъезда.

Марина

Когда завибрировал телефон, Яков заканчивал выполнение задачи. В своей работе он любил этот момент: расчетная записка была готова, техзадание «закрывалось» на 100%, все допущения и граничные условия были учтены. Завершение процесса – как щелчок закрываемого замка – «щелк» и мир снова под контролем. Еще секунду он смотрел на экран монитора, и только потом перевел взгляд на телефон.

«Марина». Он никогда не отвечал на звонок сразу, давал себе пару секунд, чтобы выровнять дыхание. Чтобы голос не выдал раздражения: зачем ты мне звонишь? Телефон завибрировал еще раз. И замолчал. Яков уже собирался вернуться к работе, но пришло сообщение.

Марина: Привет. Ты дома?

Марина: Я рядом, по делам. Могу заехать на 10 мин.

Марина: Если не вовремя – скажи, я понимаю.

Он прочитал и нахмурился. Марина была единственным человеком, который умел так писать. Никаких там «мне нужно», «тебе должен». Она всегда оставляла ему выход. Он это понимал и это его раздражало.

Он решил ответить, набрал:

Яков: Я занят.

И сразу стер. Слишком грубо. Марина ни в чем не виновата. Написал другое.

Яков: Я работаю. Могу, но не долго.

Помедлил, хотел добавить «если тебе правда нужно». Но не добавил. Марина ответила сразу:

Марина: ОК, заеду на 10 мин. Спасибо.

Прочитав «спасибо» Яков хмыкнул. Он ничего не сделал, чтобы заслужить благодарность.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Там, за окном, ничего не изменилось – серое небо, сугробы мокрого снега. Он рассчитывал, что постоянство за окном вернет ему равновесие. Но в тишине дома появилась трещина – ожидание другого человека.

Он прошел на кухню, посмотрел на шкаф и вспомнил про вторую тарелку. Глупости, – подумал он, – Это все глупости.

Достал две чашки. Потом подумав, убрал из обратно в шкаф. Чашки на столе выглядели как приглашение. «На десять минут же».

Марина приехала через пять минут. Она уважала время, но ее жизнь была переполнена: работа, дети, мама, курсы, планы, которые вечно меняются. Яков этого не понимал, но принимал. Марина всегда просто появлялась и приносила с собой движение. Он услышал, как подъехала машина – шорох шин по снежному гравию, хлопок дверцы, шаги по дорожке. А потом стук в дверь, не настойчивый, как чуть ранее стучала Оля. Яков открыл дверь. Мария стояла на пороге с пакетом в руках. В бежевом пальто, в волосах снежинки, начинающие таять. Лицо у Марины всегда было живым, теплым, даже когда она уставала.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – ответил Яков.

Марина посмотрела на него чуть дольше, чем нужно.

– Все нормально? – спросила она.

– Нормально,– ответил Яков. Этот вопрос был уже опасным. Но он очень надеялся, что его ответа окажется достаточно.

Марина кивнула. Она умела принимать такие ответы. Но понимала, что это «нормально» вполне может означать «держусь».

– Я правда на десять минут, – сказала она. – Просто была рядом… и подумала – заеду, если ты не против.

Он сделал шаг в сторону, и Марина вошла. В этот момент Яков поймал себя на мысли, что пропускает в дом не сестру, а что-то большее – возможность. А больше возможности только страх. Марина сняла сапоги, поставила их аккуратно. Посмотрела на его пол, на его порядок, на его тишину.

– У тебя всегда так… – сказала она и не договорила.

– Как? – спросил Яков.

– Спокойно, – сказала Марина. – Как будто ты сделал все по правилам.

Яков усмехнулся.

– А ты все делаешь не по правилам?

Марина улыбнулась.

– По-разному. Я живу как умею.

Марина прошла на кухню и поставила пакет на стол.

– Я привезла тебе… – она достала из пакета банку варенья, – мамино, она просила тебе передать. И… – она вынула коробку с печеньем. – Печенье, так ароматно пахло, я не удержалась. Запах шоколадного печенья нарушил стерильность кухни, но она от этого не стала хуже. Она стала… более домашней.

– Маме спасибо, – сказал он и тут же добавил: – Не надо было.

Марина посмотрела на него так, будто он сказал «не надо любить».

– Ей надо, – сказала она просто.

Она села на стул, но так, будто готова была уйти через минуту.

– Яков…у меня к тебе вопрос.

Он напрягся.

– Марина, только без этого «переезжай к нам». Я не…

Марина подняла руку.

– Стоп. Не это, я не спасать тебя пришла. Я пришла спросить – тебе нормально одному?

Яков уже открыл рот, чтобы ответить как обычно, но вдруг промолчал. Потому что вопрос этот был не про бытовую «нормальность». И он почувствовал раздражение. Не на Марину, а на себя. На то, что он стал чувствовать внутри.

– Я привык, – внешне спокойно ответил он.

Марина кивнула.

– Я знаю.

Образовалась тишина, после Марина произнесла, как бы между делом:

– Я видела Олю, она мне сказала, что ты ей помог.

Яков замер.

– Откуда ты… – начал он.

– Я с ней разговаривала, – сказала Марина. – Она нормальная. И она… Марина улыбнулась. – Она сказала, что ты не злой. Ты просто решил так жить, что ты просто боишься.

Яков почувствовал, как у него покраснели уши. Он ненавидел, когда кто-то видел его таким.

– Она придумала, – сказал он сухо.

– Может быть.

И тут, неожиданно, она достала телефон, сделала несколько кликов и телефон Якова отозвался звуком о сообщении. Он взял в руки телефон, открыл сообщение. На фото был мальчик лет шести, улыбка без одного зуба, щеки покраснели от мороза, шапка сползла на лоб. В руке он держал палку, как меч.

– Это Илья, твой племянник.

Яков смотрел на фото, чувствуя, что внутри росло что-то, что он назвал бы тихой болью.

– Он вырос, – сказал Яков.

– Да. И он спрашивал про тебя.

Яков резко поднял глаза.

– Зачем?

Марина не обиделась.

– Затем, что он знает, что у него есть дядя. И хочет его видеть. Не часто…

Яков почувствовал, как внутри стало тесно. И уже собрался сказать: «не надо», «пусть не знает», «я не умею с детьми». Но вместо этого он услышал себя:

– Я… я не смогу.

Марина кивнула. – Я знаю. – Сказала мягко. – Я не прошу.

Она посмотрела на фотографию в телефоне Якова, словно оставила дверь открытой, не заставляя входить.

Яков продолжал смотреть на фото и ощущал, как в нем проявляется странное знание: как разговаривать с ребенком, как снять напряжение шуткой, как удержать внимание. Как утром, с ребенком Оли. И он снова испугался.

– Почему ты мне это показываешь? – спросил резковато, чтобы вернуть контроль.

Марина осталась спокойной, она никогда не боялась его резкости.

– Потому что думаю, что ты не должен жить в коробке. Это твое решение, я не буду тебя из нее вытаскивать. Я просто… я просто хочу, чтобы ты знал, что из коробки есть выход, что есть дверь.

Яков молчал. Где-то вдалеке снова завыла сирена, город жил своей жизнью.

Марина поднялась.

– Я пойду, у меня правда дела. – она посмотрела на него. – Спасибо, что впустил.

Ответить «не за что» было странным. Ответить «останься» было невозможно.

– Будь аккуратна.

– Ты тоже. – Марина улыбнулась.

Она надела пальто, завязала шарф и шагнула к двери. И обернулась.

– Яков. Я не буду больше тебя беспокоить. Но если ты… когда-нибудь… захочешь… – она сделала паузу. – Просто напиши, я приеду.

Яков кивнул. Марина ушла. Дверь закрылась. Тишина вернулась, но стала другой, не стерильной. В ней был запах кофейного печенья, в ней было фото племянника, были слова «дверь есть». Яков взял коробку с печеньем, открыл, вдохнул. Запах был теплый, домашний. Закрыл коробку и убрал в шкаф, где стояла вторая тарелка. И вдруг почувствовал, как внутри возникает мысль, почти чужая: Мне надо домой. И замер, потому что был дома.

Анна

Вечером дом звучал иначе, чем днем. Днем звуки детей, телевизора и соседей, как поплавки, держали все на поверхности. А вечером, когда малыши засыпали в своих кроватках, вода в ванной переставала течь и разговоры затихали, тишина приходила, принося с собой вопросы. Егор сидел на кухне и смотрел на стену с фотографиями и доской для заметок. Анна стояла у раковины, спиной к нему, и складывала посуду в шкаф. Делала это медленно, потому что откладывала момент, когда придется говорить. Егор видел эту паузу, чувствовал приближение разговора. Он его не хотел, он вообще не любил разговоры, особенно после девяти вечера. В это время он хотел только тишины. Анна вытерла руки полотенцем и села напротив. На ней был домашний свитер, волосы собраны. Лицо без косметики было настоящим: чуть уставшие глаза, губы, которые не улыбались, потому что не было причин улыбаться.