Мытарства

Илья Энох

Мытарства

Глава 1

Поток солнечной реки, впадающий через стекло в деревянной раме, разливается прямоугольным узором на старом стоптанном ковре. Нагретые пылинки поднимаются вверх, сверкая течением света, как миллионы маленьких мотыльков. Яркость и без того яркой комнаты выкручена на максимум моей памятью. Никогда не понимал, зачем ей это делать, ведь по законам жанра день должен быть пасмурным, тучи свинцовыми, а ветер пронизывающим даже сквозь стены. Но погода в день, когда я покидаю свой дом, ненатурально хороша.

Сквозь пелену перегара, запахов затхлой еды и грязных тел волнами, как морской прибой, доносился храп мертвецки пьяной матери, в руке также храпел вибрацией старый мобильный телефон.

- Алло! Погоди, погоди... Я уже все достал. Обещаю, сегодня все будет, дай мне еще пару часов... Да, отлично, я буду там раньше.

Если прежде страх, сковывавший меня был подобен вибрации телефона, образовавшись где-то в груди, он мурашками расходился в разные стороны и соединялся вновь на макушке, то теперь страх превратился в ужас, а последний в оцепенение. «Бежать!» - только одно слово крутится в голове. «Бежать, бежать, бежать!» - приказывает разум окаменевшему телу. Минутная пауза, и команда доходит до каждого члена, срывая их будто стаю гончих собак выстрел в небо. Машинально хватаю вдоль и поперек перештопанный рюкзак, бросаю все вещи, о которые спотыкаются глаза, скользя по виду этой бездвижной комнаты. Пересчитываю сколько осталось от той суммы, которую с процентами должен был бы «уже достать», и, готовый к забегу в новую жизнь, останавливаюсь. Растегиваю верхнюю пуговицу рубахи, нервно роюсь за воротником, словно рыбак, снимающий с крючка маленькую и бойкую рыбешку. Отскоблив от тела нательный крестильный крестик, срываю его и с остервенением бросаю на грязный стол. Крестик скачет, как игральная кость, падает образом кверху в центре засохшего круга 55 мм диаметром следа от граненого стакана. «Был бы хотя бы золотой» - бесшумной стрелой промелькнула мысль, которая, однако, запомнится мне на долгие годы. Так, не присев на дорожку, отвернувшись спиной к образам, я выбегаю навстречу солнечному свету через рябой от щепок дверной проем.

Я стараюсь бежать как можно быстрее, но ноги не слушаются меня, постоянно заплетаясь. Падая, я забываю, как вставать, вспомнив, забываю как бежать, а побежав снова падаю. Я отчетливо помню солнце, оно было на небе буквально минуту назад, а теперь серое небо, как расплавленная свеча, воском капает на мое лицо, прожигая кожу. Все вокруг плывет и становится вязким. Небо с деревьями и землей, словно взявшись за руки кружат хоровод вокруг меня, сливаясь единым черным цветом.

«Как холодно» - первая мысль, посетившая меня, когда я очнулся. Она не была из тех, что отчетливо, словно гудок паровоза, звучат в голове. Эта мысль была из тех, что первой пролезла из сотен лезущих. Потом вторая: «Как больно», третья, четвертая, пятая... и... наконец: «Где я?».

С трудом разомкнув спутавшиеся и слипшиеся мокрые ресницы, я открыл глаза, но увидел лишь белый шум на фоне черной темноты. Критикуя чистый разум, я вывел: «Существую», следом: «Вероятно на улице и под дождем», в поисках источника боли я онемевшей рукой дотянулся до головы, провел по мокрым волосам и вскрикнул от боли, едва кончиком одного из пальцев коснулся заскорузлой и грязной раны на затылке. Еще несколько мгновений и глаза, привыкшие к темноте, могли различить черные силуэты на фоне темного неба, а осознав различаемое, каждый миллиметр моего тела наполнился горячим ужасом таким на фоне которого любой испытанный мною прежде казался незначительнее песчинки в бескрайней пустыни. Все чувства, мысли и боль из тела вымыло адреналином, сердце пыталось выпрыгнуть через барабанные перепонки, а простарнство вокруг меня заполнил крик отчаянного ужаса. Надо мною свисал покосившийся деревянный крест, находившийся на старом городском кладбище.

Глава 2

Мое тело отлично знало, что делать в такой ситуации, и оно само, без какой-либо команды, попыталось вскочить, чтобы бежать, бежать так быстро, как никогда прежде. Но едва замерзшие и онемевшие мышцы напряглись в ожидании рывка в момент, когда существо мое уже неслось между крестов, оградок и земляных наростов, невероятная по силе боль тысячей злобных пчел, грозно жужжа, понеслась по нервным окончаниям от правой ноги прямиком в голову. Дождливая осенняя ночь, еще секунду назад глушившая отчаянный крик ужаса, легко справилась и с не менее отчаянным криком боли. Я оказался ровно в том же положении, в каком очнулся, и рана на моем затылке соединилась с камнем, ее виновником так словно этот камень всегда был неотъемлемой частью моей головы. Несколько секунд я был парализован болью, которая, в сущности, была куда сладостнее ужаса, с которым она то и дело менялась местами. Уже набравшейся опыта в этом деле рукой я снова начал изучать свое тело в поисках источника новой боли. Я скользил озябшими пальцами по бедру, миновав колено и икроножные мышцы, и, наконец, нащупал стальной пруток - часть кладбищенской оградки, который вместе со своим соседом изогнули в неестественной позе стопу, переломив ее в районе ахилла.

Осознав всю безысходность, в которой оказался, я попытался привести свои мысли в порядок и принял первое из обдуманных и последнее из возможных на тот момент решений. Сложив в мольбе руки, я сквозь слезы, заикающимся от страха голосом начал молиться. «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится Твое имя, да Царствие Твое придет, да будет Твоя воля...», не зная слов молитвы, я повторял то, что помнил, как мантру, как бесконечное заклинание, в надежде, что тучи от силы того, что скрывалось в мною прозносимом, разойдутся, нога срастется, а теплый весенний ветер отнесет меня... отнесет меня куда угодно, да хоть за сотню метров от того места, где был сейчас. Я молился в ожидании чуда, и оно, как мне показалось, свершилось. Телефон! Есть же телефон, который я всегда ношу с собой. Нервно, но стараясь не двигать нижней частью тела так, словно она была вморожена в глыбу льда, которая в свою очередь находилась на нажимной мине, я проверил все карманы... правый, левый... пусто, не успев отчаяться, я вспомнил про внутренний карман своего осеннего пальто и уже нащупал рукой что-то внутри. Что-то очень маленькое, но такое приятно теплое... Неведомо для самого себя почему, я до последнего надеялся, что это мой ключ к спасению. По размерам и форме я ощущал, что это не телефон, но этот предмет просто обязан был помочь мне, если не спастись, то хотя бы понять, как это можно сделать. Я подношу предмет к своим глазам и вижу старый, утомленный солнцем крестик на черной капроновой веревке. Это был тот самый крестильный крестик, от которого я с таким остервенением пытался избавиться больше 20 лет назад.

Аккуратно уложив крестик назад во внутренний карман пальто, я приподнял свое туловище, опершись о мокрую и скользкую землю. Обеими руками коснулся ноги, изучил положение стопы и расстояние между прутьями, сделал три глубоких вдоха и, врезаясь грязными ногтями в ткань скользкой и мокрой штанины, вытянул бесчувственную ногу из чугунного плена. Треск зубов под силой смыкаемой мною челюсти – это было последним, что я почувствовал, прежде чем потерял сознание от болевого шока. Безмятежность незабытия была нарушена с десяток секунд спустя, когда сознание снова вернулось в такую леденящую реальность. Теперь я был на свободе и снова мог «бежать», пусть превозмогая непревозможимую боль, гонимый ужасом против течения осеннего ветра, я баттерфляем плыл по глинистой земле врезаясь в нее пальцами, как альпинисты кошками в скальную породу.

Минуя один могильный участок за другим, медленно мчался к выходу. Я хорошо знал эту часть кладбища, я бывал тут сотни раз, но боль и страх, будто сговорившись, не давали мне ни секунды на то, чтобы обдумать, как я оказался здесь и самое главное, почему ИМЕННО здесь? Я уже видел перед собой массивные, с огрубевшей корой стволы деревьев, которые, словно борцы встали в стойку, ухватив друг друга за плечи руками-ветками, усыпанными желтыми листьями. Деревья как бы образовывали арку, удерживая своими кронами небосвод. Между ними грязной змеей вилась тропа, упирающаяся в будку сторожа, заполненную таким безопасным желтым искусственным светом, манящим меня, словно мотылька, который летит на свет, забыв обо всем. Свет – цель, свет – спасение, тепло и уют и самое главное, что он находился не здесь. Он был по ту сторону забора, который соединялся двумя вратами, запертыми на ночь на ключ. Я дополз до одной из створок и сильно дернул ее, ухватившись за первые попавшиеся прутья. Створка не поддалась, подразнив меня тихим ударом затвора замка. Я дернул снова, потом еще, и еще, и еще. Затвор позвякивал, но делал это практически шепотом, сквозь зубы, словно не желая показывать передо мной своей слабости. Я продолжал дергать ворота и старался кричать, как можно громче, наваливаясь на правую ногу, чтобы и без того неистовый, полный ужаса крик, делался еще более неистовым. Даже если бы ночь была более погожей, а ветер менее злым, если бы сторож не дремал в сторожке под звуки шипящего радио, шанс быть услышанным все равно был невероятно мал. Обессилев и самое страшное, растеряв остатки веры, я снова рухнул на землю, погрузив голову в холодную и грязную лужу. Я обнял свое туловище и снова зарыдал.

«Мама, помоги мне, пожалуйста! Мама!».

Глава 3

Массивные чугунные ворота напоминали Исполинов, так взрослые люди кажутся великанами в детских глазах. На сломе бесконечных чугунных стен и левой створки ворот, в паре метрах от рябых промасленных петель находилась куча неаккуратно сваленного кладбищенского мусора. Я подполз к холму, напоминающему муравейник, состоящий из остатков пластиковых венков, цветов и частей кладбищенской утвари. Сунув руку в центр холма, я нащупал несколько тонких стальных прутьев, после из стеблей искусственных цветов связал неказистую веревку. Я успел привыкнуть к боли, как привыкаешь к песчинке под веком, или к острому в обуви камню. Вложив один из застуженных осенней ночью прутьев в рот, я сомкнул челюсти, зажав металл зубами. Четыре прутка я вставил в ботинок, надетый на отломанной ступне, так, чтобы они строительными лесами окружали и поддерживали поврежденную ногу. На свободные концы прутьев накинул петлю из веревки, продел в нее еще один прут и начал крутить его с такой быстротой и нетерпением, словно в руках был штопор, помогающий убрать преграду между мной и забытьем пару лет назад. Свободные концы прутьев стягивались веревкой и, упираясь в кости голеностопа, разжимались, утыкаясь в стенки задника ботинка. Я стягивал прутья до момента, когда боль становилось невыносимой, после чего обматывал конструкцию веревкой. Усилие и снова стягиваю прутья, зафиксировав их. После нескольких повторов нога превратилась в воронье гнездо, которое хоть и выглядело небрежно, но очень надежно фиксировало голеностоп. Боль после проведенной процедуры была практически нестерпимой, однако отныне я мог использовать сломанную ногу если не для перемещения, то хотя бы в целях опоры, без страха потерять сознание от болевого шока.

В мусорном кургане я нашел старый деревянный крест, слегка подгнивший в месте слома, который, судя по всему. стал причиной падения креста на последнюю обитель своего безмолвного владельца. Обхватив деревянный черенок, я почувствовал, как под ладонью захрустела опаленной на солнце кожей облупившаяся краска. Зажав косой поперечный брусок креста между прутьев забора, я всем телом навалился на сколоченную деревянную конструкцию. Материал, ворчливо потрещав, поддался, и косой брусок отделился от основания креста, который теперь напоминал большой молоток. Облокотившись на получившийся костыль, я впервые с тех пор, как помню себя этой ночью, смог занять вертикальное положение.

Ковыляя вдоль вырастающих из земли на несколько метров вверх чугунных пик забора, своей неприступностью походившего на Иерехонские стены, я искал их наиболее уязвимое место. Стальная оградка одной из могил, практически вплотную прижимавшаяся к своему старшему брату, так, что невозможно было протиснуть ногу, отнимала добрых полтора метра от общей высоты забора. С трудом взобравшись на дрожащую под моим весом конструкцию, я облокотил самодельный костыль на забор, ухватившись за его прутья, и одной ногой перескочил с оградки на поперечный брусок бывшего креста так, словно он был частью лестницы. Костыль, издав деревянный стон, вошел на пару сантиметров вглубь мокрой земли и замер. До пика забора оставалось еще около пары метров, и я рукой мог почувствовать его холодную остроту. Первая часть моего плана была исполнена безукоризненно, однако второй его части попросту не существовало. Я абсолютно не знал, что делать дальше. Подтягиваясь ослабевшими руками, помогая себе коленом травмированной ноги, старался ползти вверх всем телом. Упирался лицом и животом, не надеясь уже на подъем, пытаясь хотя бы замедлить свое неизбежное скольжение вниз. Словно облитая бензином крыса начинает неистово метаться по клетке собственной тюрьмы, едва пламя касается ее шкуры, также и я, собрав остатки сил, гонимый злостью и страхом, отчаянно рвался на верх, отталкиваясь от бруска, в надежде хоть какой-то частью плоти намертво вцепиться в острые шипы забора.

Израсходовавшее все силы тело сдалось, нога, ослабев, соскользнула со своей опоры. Я медленно и лениво, противореча силе притяжения, свалился вниз, встретившись по пути плечом с краем оградки-спасительницы. Я прилип щекой к холодной и скользкой земле, каждый раз слушая ее аромат, после частых, окрашенных бессильным рыданием, похожих на плевки выдохов. Пеленаемый смесью негативных эмоций и ощущений, я окончательно убедился - от сюда сбежать не получится.

Ночь становилась тише. Частые дождевые капли, обивавшие усталые листья деревьев, стали менее частыми, ветер, словно смирившись вместе со мной, перестал завывать, а мое дыхание выравнивалось. Продолжая лежать в бездействии и неосмысленности, я почувствовал, как ужас с новой силой начал циркулировать по моей крови, когда в нескольких метрах от меня послышался хоть и приглушенный, но отчетливый звук шагов.

Глава 4

Прежде ужас был потусторонним, наводимым самим местом и ощущением своей инородности тут, теперь же опасность материализовалась огромным темным пятном, что, как черная дыра, пожирала свет и искривляла пространство вокруг себя. Пятно двигалось медленно, по-хозяйски, однако, хаотично направляясь то влево, то вправо. Не зная его намерений, я боялся, что был замечен им, когда пытался перекатить себя через Тартар чугунных копий. Аккуратно подтянув свой костыль (с ним я чувствовал себя спокойнее), отполз на несколько метров в сторону, так, чтобы видеть место своего падения и пятно, очертания которого тем меньше походили на человека, чем ближе ко мне оно становилось.

Не веря своим глазам, я с силой зажмурился и быстро поднял веки. В паре десятков метров от меня стоял конь. Он медленно проводил мордой по изголовью могилок, втягивая ноздрями сырой запах земли и пожухлой травы. Высокие копыта с налипшей грязью бережно переступали через все препятствия, создаваемыми ломанными улицами кладбищенского урбана, и были словно созданы для таких променадов. Я все еще не мог различить цвет коня, только оттенок его шкуры, (она была черная или темно-бурая) но я уже мог распознать его действия в момент, когда он задержался у одной из оградок, склонил голову, вытянув шею, и вернулся в исходное положение, лениво пожевывая отобранный кусок подношений усопшему.

Конь явно не был агрессивным, а в своей попытке поживиться на горе людей выглядел даже слегка комично. Его спокойствие, да и в целом наличие живого существа рядом, придало храбрости и мне. Мистический ужас сменился азартным страхом. Мысль о том, что где-то в заборе есть место, через которое смогло пробраться огромное животное, снова вернула солнце надежды на горизонт ночных событий, поэтому я, как рыбак, боялся упустить с крючка добычу. С виду медленно и аккуратно, но очень нервно и нетерпеливо поднялся с места и, опираясь на костыль, начал движение в сторону жеребца. Конь насторожился, заметив меня, поднял кверху уши, напряг мышцы так, чтобы быть в любой момент готовым к движению, но все же остался на месте, явно не желая внезапно менять свои планы. Я натянул дрожащие от холода уголки губ вверх, свободной рукой выставил вперед три пальца, сложенные в крестном знамении, словно пытаясь приманить дворовую собачонку. Я шел в дружелюбной позе, будто навстречу старому доброму другу. Однако движение с костылем по изрезанным оградками тропам давалось мне с большим трудом. Конь, прождав с полуминуты, за которую я прохромал лишь пару метров, медленно развернулся и направился в обратном от меня направлении, по пути продолжая исследовать могильные яства. Его неторопливый уход был принят мной за добрый знак. «Теперь то он выведет меня!» - подумал я и начал радостно поцокивать языком по задней части верхних зубов, подбадривая и благодаря животное. Однако конь удалялся быстрее, чем двигался я, а повернувшись, оценив мою решимость добраться до него, снова напряг тело, не глядя, сделал несколько точных прыжков, будто в совершенстве изучил местный ландшафт, и навсегда скрылся в ночи, которая стала еще тише.

Несколько минут я еще пытался нагнать коня, кричал и свистел ему в след, сперва умолял его остановиться, позже молил высшие силы вернуть животное или дать новую надежду. Я продолжал движение до тех пор, пока совсем не выбился из сил.

Ужас, боль и надежда так часто овладевали мною, беспрестанно сменяя друг друга, этим обесценив свою значимость. Так, двадцатый за месяц букет цветов любимой не приносит нежности или сотый круг на американских горках уже не вызывает вопля восторга. Мне было страшно, мне было холодно и больно, но я уже не предавал значения своим чувствам. Мозг отказывался принимать сигналы от тела, словно обидевшись на его вечное нытье.

В пылу погони я забрался в дебри кладбища, но, осмотревшись, мог абсолютно точно определить, где находится выход и по какой тропинке надо идти, чтобы попасть к нему. Я даже знал, что, следуя этой тропе, несомненно, повстречаюсь с тем камнем, след от формы которого остался на голове. Я оказался в том месте, которое наводило на меня ужас с самого детства, в том месте, на котором хотел бы оказаться этой ночью в последнюю очередь. Обчертыхав коня, что завел меня сюда, я повернулся и увидел ее. Черную, местам проржавевшую оградку с кованным узором вьющегося цветка посередине. Ряд надгробий внутри периметра, от самого старого до самого верхнего корня моего семейного древа. Облокотившись на костыль, я подскакал ближе и мог отчетливо разглядеть надгробные камни нескольких поколений моего семейства, а в конце ряда - свежий деревянный крест, много пластиковых и несколько живых цветов, а также аккуратно вздымающийся ноздреватый земляной горб. Я упал на колени и в последний раз горько расплакался этой ночью, жалея себя.

- Я умер?.

Глава 5

Как через дыру в летящем самолете разницей давления вытягивает наружу внутреннее убранство, так из меня выскочили все эмоции и чувства сквозь пробоину, оставленную последним открытием. Испустив остатки духа, я пересек границу захоронения через открытую настежь калитку заставы. Расположившись на холодной и мокрой скамье, уткнулся локтями в колени и уронил опустевшую, но при этом безумно тяжелую голову на мозолистые бугорки ладоней. В черной пустоте мыслей послышалось шипение, отдавшееся болью в висках и ранах. Под музыку белого шума перед закрытыми глазами закружились картинки воспоминаний собственной жизни. Они кадрами складывались в длинный моток кинопленки, обрывающейся на месте финала. В невозможности познать конец истории я раз за разом прокручивал в голове последнее событие, до которого мог дотянуть своей памятью.

Я мчался на автомобиле по загруженной утренней трассе, используя каждый свободный миллиметр для маневра, протискиваясь, как корни дерева сквозь бетонные поры неухоженных покинутых строений. Каждый раз, когда я резко поворачивал голову, ноздрями слышал запах, сохранившийся на моих волосах и одежде. Слабый аромат женского парфюма, мыслями уносивший меня в события, произошедшие за несколько часов до. Он был подобен бабочке-однодневке, которая исчезнет на век, побежденная какой-то новой.

Люди также быстро пропадали из моей жизни, как оказывались в ней. Клиенты, случайные связи, одноразовые друзья, женщины - бесконечная эстафета из забвений в работе, прелюбодеянии и алкоголе. Одно сменялось другим и неизменно властвовало над остальными, не желая делить свой пьедестал.

Я ехал на заседание суда по защите права на свободу того, кто этой самой свободы был категорически не достоин. Принципом моей адвокатской практики было не браться за доказательство невиновности невиновного. Это дело было лишено для меня азарта. Поэтому с тех пор, как я получил работу разнорабочего в адвокатской конторе через пару месяцев после побега из дома, я получал удовольствие, наблюдая, как пытаются скрыться от наказания им нагоняемые. Получив диплом, я стал активным участником этих крысиных забегов, осуществляя отнюдь небезвозмездную помощь своим клиентам.

Свободной от вождения рукой я достал телефон и стал проверять электронную почту, попеременно переводя глаза с экрана телефона на экран лобового стекла. Последнее сообщение из клуба «12 шагов» с приглашением на встречу, приуроченную к двухлетию моего исхода из плена зеленого змея. Я не успел ответить, как экран электронной почты неожиданно сменился экраном звонка с незнакомого номера. Это было на столько внезапно, что заставило мой взгляд задержаться на телефоне. Не смотря на дорогу, я принял входящий звонок и дальше провал.

Серия резких щелчков один за другим вывела все мои чувства из созерцания пробегающей мимо жизни. Подняв голову, я, однако, не смог разглядеть какого-либо движения, но звук был различим на столько отчетливо, что по возмущениям воздуха, вызываемыми этими щелчками, как по трассерам, можно было выследить их источник. В какофонии зацикленных звуков этого мертвого места любое ощущение жизни выглядело частью сюжета, который я, как главный его герой, должен был пройти. В надежде получить ответы на скопившиеся вопросы, следуя мистическому замыслу этой ночи, я схватил костыль и начал аккуратно ползти в сторону звука. Талой водой я заполнял рытвины и каналы на пути между мной и его родителем, так, чтобы до последнего оставаться им незамеченным. Подобравшись достаточно близко, в периметре одного из захоронений я смог разглядеть очертания мужчины, который будто бы боролся с массивной гранитной надгробной плитой.