Илья Савченко.

В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник)



скачать книгу бесплатно

Сверхреволюционный буденовец в лазарете грозит перебить всякую контру, но под подушкой держит узелок с награбленными драгоценностями. Савченко видит и классического революционного пройдоху, который понимал всяческое комиссарство как кратчайший путь к обогащению и выходу в начальство.

Вообще, официальный коммунизм, как он видится автору, и его реальные проявления составляли причудливые контрасты.

Имея несколько свободных недель как выздоравливающий пленный Савченко много видит в городе, который на глазах превращается в коммунистический центр. Очень ценны наблюдения пленника о первых неделях красной власти. В годы Гражданской войны выходил журнал «Революция и церковь», в котором печатались подробные отчеты о вскрытии мощей святых. И Савченко видит, что цветные плакаты подобного содержания быстро возникли на заборах «освобожденного» Екатеринодара. Он замечает автомобили, с которых разбрасывается агитационная литература. Как грибы после дождя растут всевозможные клубы. На перекрестках улиц устанавливали граммофоны, и улица оглашалась выступлениями Ленина, Троцкого и других вождей. Столь же активно создавались библиотеки, которые, собственно, не являлись таковыми, а представляли собой агитпункты. В этих библиотеках обнаруживалась только агитационная литература, которую можно было не возвращать, а, напротив, следовало «передать товарищу». Книги дореволюционного издания могли выдаваться лишь по особым распоряжениям. С горечью пишет автор: «Интеллигенты стояли за библиотечным прилавком и раздавали коммунистическую литературу, которая призывала к погрому интеллигенции и буржуазии».

Вообще, искусству уделялось повышенное внимание. Стремительно возникали студии, театры, вечера, на которых царили футуристы.

Савченко берется читать бухаринскую «Азбуку коммунизма», которую, еще более вульгарно, чем диктует сам оригинал, представлял полуграмотный агитатор. Тем временем приходится осваивать заново и обыкновенную азбуку. Уже на красной службе рапорт автору приходится переписывать трижды – «ять» и «твердый знак» «предательски проскакивали на свои места».

В напористой агитации в ходу выражения типа «Крестовый поход против буржуазии». Подобные обороты в революционные годы встречались нередко. В одной из провинциальных корреспонденций было написано про деятельность контрреволюционеров: «Призвав на помощь всех богородиц, начали свою дьявольскую работу». Красная агитмашина переосмысливала и пускала в оборот привычные фигуры речи.

С массами только что плененного офицерства новые власти поначалу ведут себя лояльно. Собираются офицерские митинги. Недавний штабс-капитан, а ныне красный командарм-IX Левандовский выступал эффектно, офицеры хлопали. Комиссар армии, опять-таки с университетским значком, рассуждал о том, что белые генералы – выскочки, а весь лучший генералитет – в Красной армии. Комиссар называл и имена тех людей, которые красными не были или позднее перешли к белым. Наряду с Брусиловым, Гутором, Зайончковским, Каменевым (отнюдь не генерал!) назван и Андогский, перешедший к белым, и Лечицкий, весьма условно состоявший в РККА несколько месяцев до своей смерти.

В положении офицерства предсказуемый разброд. Кто-то начинает искать пути в армию победителей, кто-то выжидает. Лишь небольшая часть пытается организовать восстание. К штабу подпольщиков примыкает и автор. Об этом в воспоминаниях говорится очень скупо. Он замечает вскользь, что к заговору примыкали и старые красноармейцы. Идея заключалась в том, чтобы поднять восстание во время первомайского парада, замкнуть на площади отборные части, выведенные на парад, и захватить власть. В ночь перед выступлением последовали аресты. На заборах появился список из 25 расстрелянных. Многочисленное офицерство согнали в концлагеря. Савченко пишет о страшном лагере на кирпичном заводе. В других импровизированных лагерях режим был гораздо спокойнее. Еще одна черта эпохи – абсолютное своеволие местных начальников. Автор уцелел, но надежды на переворот пришлось оставить. Интересно, что в этот же красный праздник инцидент произошел и в Ростове-на-Дону с участием 1-й конной армии. Заключенный Б. М. Думенко кричал в окно, что армия его, а не Буденного. В рядах некоторых частей было движение за освобождение Думенко из-под стражи[6]6
  См.: Новак В. Кавалерия Семена Буденного на фронтах Гражданской войны в России и польско-советской кампании (1918-1920) // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, кадры. Сб. статей и мат-лов / сост. и науч. ред. А. В. Посадский. М., 2015. С. 350.


[Закрыть]
. Большевистские карнавалы бывали опасны для самих их организаторов! Летом 1920 года последовала очередная офицерская регистрация, на этот раз весьма глубокая, захватывавшая и тех, кто уже два года служил в РККА. Автор вновь на весьма опасной грани, но сослуживцы освобождают его от угрозы разоблачения. Феномен регистрации отмечен во многих мемуарах. Офицеры не у дел, без привычной среды, без средств к существованию оказываются весьма податливы на всякого рода устрашения. Например, перспектива высылки на север очень быстро склоняла к позорной петиции в пользу советской власти, которую готовы были подписать многие регистрируемые. Революция вообще умела заходить с «неудобной» стороны.

Воюя два года, видя противника на фронте, видя пленных, Савченко вдруг очутился в русской, но вражеской, да еще и победившей армии. Ему остро интересно узнать, чем она живет, чем отличается от привычной ему военной среды. Мемуарист высказывает тонкое соображение: «…воюя с большевиками, не видел настоящего большевика. В бою ведь не видишь человека».

Он замечает, что комсостав из прежних офицеров циничен и уверен в скором падении той власти, которой служит. Давно состоящие в РККА офицеры убеждены в том, что к моменту «развешивания на фонарях» комиссаров вполне успеют оказаться единственной организованной силой. У одного из таких георгиевский крест на брелоке для часов. И в то же время генштабист поет гимны «универсальной республике», офицеры мечтают о военном марше в Венгрию, пьют за революционера Петра Великого. «Коммунизм – для простого народа», – легко говорят в своем кругу красные командиры. В импровизированном салоне сходятся недавние штаб-офицеры и комиссары, идет крупная карточная игра. Притихшие местные «тузы» послушно проигрывают большие суммы новым хозяевам жизни. Здесь яства, дамы, карты – все то, что так не соответствует революционной улице и казарме.

Наряду с этим автор слышит и правдивый рассказ победителя поневоле. Полковник, взятый в РККА, одерживает серьезные победы над белыми со своей дивизией. Хотя сам им не рад. Но полки, как назло, послушные, солдаты хорошие, комиссар все время рядом. Он сердцем с белыми и не боится вести об этом рискованный разговор. Однако судьба вывела его в красные победители. В воспоминаниях А. И. Деникина в качестве близкого по содержанию примера приводится случай с пленением красного артиллериста, недавнего офицера. Вопрос: почему так хорошо стреляли по нам? Ответ вполне искренний: профессиональная привычка.


В офицерских разговорах, участником которых становится мемуарист, всплывают интереснейшие сюжеты. Так, кавалерия считается ненадежным родом войск, хотя и одержала недавнюю победу на Юге. Много говорится о мнимой или реальной измене Думенко. Будучи белым, наш герой сражался с Конно-сводным корпусом и слышал о его записке белым с заявленным о нежелании драться с казаками. Как будто генерал В. И. Сидорин, командовавший Донской армией, хотел одним ударом покончить и с думенковцами, и с буденовцами, и потому удерживал Думенко от перехода, выжидая удобного момента. При этом высокий чин из фронтовой инспекции кавалерии утверждал, что якобы начштаба Донской армии генерал А. К. Кельчевский, в свою очередь, вел переговоры с красными о сдаче Донской армии, так как из-за конфликтов с Главным командованием казаки готовы были головами офицеров купить мир и прощение. Не обсуждая достоверности всех этих разговоров, отметим, что они ведутся красным начальством довольно свободно. Вопрос о том, что же дальше, видимо, возникает и у бывших офицеров, которые прочно связали свою судьбу с красными.

Новые хозяева жизни – кавалеристы-жлобинцы – деньги носили в портфелях, так как кипы бумаги никак не уместить в кошельках или карманах. К низовой же красной аристократии относились прежде всего кавалеристы – добровольцы с 1918 года – буденовцы, думенковцы, блиновцы и другие. Любопытное наблюдение: наказанием для провинившихся красных кавалеристов служил перевод в пехоту. После такого решения командира, как правило, следовало дезертирство. Таковы своеобразные представления об иерархии и дисциплине в самых, казалось бы, надежных, ударных красных соединениях.

Красная казарма жила весьма интенсивной жизнью – красноармейские театры, кинематограф, беспрестанная агитация. Для красноармейцев открывались столовые-клубы, в которых подавали пиво и соленые огурцы под стихи Демьяна Бедного, воспроизводимые через граммофон.

Савченко признает, что нынешний красный офицер ближе к красноармейцу, чем прежний. Казарма – действительно его дом. Интересно, что Савченко отмечает полную справедливость царской учебной команды: сверхсрочные унтер-офицеры дали красной коннице вполне удовлетворительные кадры эскадронных и полковых командиров. Красноармейцы любили красного офицера, но ценили старого, понимая, что в боевой обстановке именно его знания могут спасти жизнь. В Екатеринодаре собираются десятки тысяч недавних белых. Тысячами прибывают плененные под Новороссийском. Казаков без больших проверок сразу направляют по частям Красной армии. Многие тысячи вчерашних белых, прежде всего казаков, в красных рядах приходят к убеждению, что надо «восстание делать». Однако как? В красной казарме начинается параллельная жизнь. Недавние белые осваивают известное панибратство с младшим комсоставом, в то же время за пределы своего круга никакая лишняя информация не уходит, казаки скрывают своих офицеров, которые поступили в РККА рядовыми, уклонившись от учета. Когда мемуарист становится замкомандира запасного дивизиона, он видит жизнь немногочисленной, в 50–60 человек, дивизионной ячейки. У красноармейцев-коммунистов – свой клуб, с пивом и чаем, лучшее обмундирование; они не несут хозяйственных нарядов, могут получать по твердым ценам товары в красноармейском кооперативе, что открывало дорогу к выгодной спекуляции. Эта картина вопиюще противоречит долгое время каноническому образу отважного коммуниста-бессеребренника. К тому же на ячейке лежала и малопочетная обязанность внутреннего наблюдения за своими сослуживцами. Знаменательно, что и квартирохозяева в кубанских станицах также делят красных на коммунистов и подневольных. Так, на постое в кубанских станицах донцы-красноармейцы беззастенчиво грабят сады. Дело в том, что на недавней белой службе донцы имели большую обиду на кубанцев, оставлявших фронт. Теперь мотивация путается, белая смешивается с революционной: мы все потеряли, теперь пусть будет равенство, воевать не хотели, терпите сейчас!

Интересно и то, что многочисленным недавним рядовым белым не страшно поругивать начальство, находясь в красном строю. Слова, которые моментально и трагично отразились бы на судьбе бывшего офицера, вполне сходили с рук казаку-красноармейцу. Советская власть умела проявлять выдержку. Донцы же видели врагов в «жидах» и «коммунистах». Адреса ненависти не новы. Любопытнее другое: такой настрой устойчиво жил в красных добровольческих казачьих формированиях с 1918 года[7]7
  См.: О Думенко и красных партизанах // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне.


[Закрыть]
. И именно это добровольческое ядро красной конницы и дало большевикам победу – еще один знаковый парадокс Гражданской войны.

Савченко касается такого интересного и малообеспеченного источниками сюжета, как взаимоотношения красных и зеленых. Кубанская рада и главное командование ВСЮР находились в весьма не простых взаимоотношениях. Ключевым моментом стал известный разгон в ноябре 1919 года Рады решением Главного командования. Областничество царило на Кубани или сепаратизм – по этому поводу можно долго спорить. Полемика по поводу внешней политики А. И. Деникина, кстати, активно продолжалась и в эмиграции. Так или иначе в месяцы отступления, в зиму 1919–1920 годов, на Кубани появились зеленые, которые внесли известный, хотя и не определяющий, вклад в крах белых войск. Возглавлял эти импровизированные повстанческие войска член рады сотник М. П. Пилюк.

Заняв Кубань, красные действовали по безотказной схеме. Сначала зеленчукам пообещали сохранение их внутренней организации в составе Красной армии. Савченко даже видит собственными глазами начальника «зеленой дивизии», к которому обращаются офицеры с просьбой прояснить их участь. Однако очень быстро зеленая атрибутика стала поводом для обвинения в контрреволюции, пилюковцев начали вливать в ряды 21-й советской стрелковой дивизии. Самостоятельных союзников красные терпели совсем недолго, судя по рассказу автора, недели две. Мемуарист встречается с Пилюком уже в кубанских плавнях. Пилюк сидит в окрестностях родной станицы Елизаветинской в 15 километрах от Екатеринодара со считанными соратниками, никаких войск уже и в помине нет, как и красных обещаний оставить все как есть на богатой Кубани. Подобным же образом разворачивались события и по соседству, в богатой Черноморской губернии. Зеленое движение там тоже было умело оседлано большевиками[8]8
  Подробнее о зеленых Кубани и Черноморья см: Черкасов А. А. Гражданская война на Кубани и Черноморье (1917–1922 гг.): «третья сила» в социально-политическом противостоянии. Сочи, 2007.


[Закрыть]
. По словам Савченко, Пилюк производил впечатление вполне заурядного неразвитого офицера. Действительно, он офицер по выслуге. Такие люди, попав в водоворот общественной жизни, легко оказывались жертвами демагогии, примитивного славолюбия, на чем легко играли большевики.

Данные о Пилюке в исторической литературе серьезно разнятся. Так, А. В. Баранов дает следующую справку: «Пилюк Моисей (в просторечии – Мусий) Прокофьевич – казак станицы Елизаветинской, середняк. Сотник, член Кубанской краевой рады в 1919–1920 годах. Сторонник „самостийности“ Кубани, симпатизировал эсерам. В конце 1919 года возглавил массовое восстание казаков-черноморцев против Деникина. С приходом большевиков к власти поддержал их, в июле 1920 года назначен председателем комиссии Кубано-Черноморского облревкома по борьбе с „бело-зелеными“. В сентябре 1920 – январе 1921 года – фактический руководитель казачьей секции областного ревкома. В январе 1921 года избран кандидатом в члены облисполкома Советов. Убедившись в преднамеренности „расказачивания“, в январе 1921 года бежал с семьей в горы, где возглавил политотдел Кубанской повстанческой армии. Считался идеологом КПА. В октябре 1921 года пойман, осужден. После тюремного заключения вернулся в станицу Елизаветинскую психически больным»[9]9
  Баранов А. В. Повстанческое движение «бело-зеленых» в казачьих областях Юга России (1920–1924 гг.) // Белая гвардия: Альманах. № 8. Казачество России в Белом движении. М., 2005. С. 119–129.


[Закрыть]
. Согласно базе данных С. В. Волкова, Пилюк Моисей произведен в офицеры из нижних чинов артиллерии Кубанского казачьего войска в 1917 году, сотник, служил во ВСЮР; в 1919–1920 годах – член Кубанской Рады, затем предводитель отрядов зеленых, в 1921 году арестован, сослан.

По данным Савченко, Пилюк уже летом 1920 года сидит в плавнях вблизи родной станицы, никаких значительных сил при этом не имеет. Возможно, «бумажная» жизнь легального Пилюка на красной службе и реальная жизнь сотника Пилюка в эти месяцы элементарно разошлись.

Савченко в кубанских станицах демонстрирует показную свирепость в качестве начальника гарнизона, чтобы возбудить ненависть к красным, и тут же распространяет воззвания от вымышленного повстанческого штаба с призывом не покоряться и продолжать борьбу, налаживает связи с зелеными отрядами, снабжает их информацией. Белому подпольщику приходится действовать почти в согласии с его самоуверенными знакомыми-коммунистами: народ – ребенок, без насилия ничего не сделаешь. Действительно, известия о борьбе новых, теперь уже бело-зеленых, неутешительны: они разобщены и немногочисленны. В то же время в кубанских станицах рождаются легенды о героях. Главная персона в них – генерал Фостиков, действительно создавший наиболее многочисленное и боеспособное повстанческое соединение на Кубани. Кубанцы бережно хранят и память о Корнилове. При этом всплывает местный эпизод из монархической легенды: якобы при штабе Корнилова в 1918 году состояла некая сестра милосердия Татьяна, при появлении которой все присутствовавшие неизменно вставали; в ней предлагалось видеть великую княжну Татьяну Николаевну.

Наблюдение за первыми неделями и месяцами «второго большевизма» на Кубани вообще показывает, на наш взгляд, два важных сюжета.

Во-первых, демонстрируется жизнестойкость, естественность тех самых «отживших» и «прогнивших» корпоративных, сословных, бытовых норм и установлений, которые как будто должны на глазах умирать под натиском революции. Однако, напротив, недавние офицеры независимо от распределения по разные стороны междоусобицы вместе чувствуют себя представителями одной среды. Новые хозяева жизни стараются подражать прежним. Красные офицеры и комиссары охотно посещает полуподпольный салон с умеющей принять гостей хозяйкой, наезжающее в станицы красное начальство требует подавать на стол «по-господски» и т. п.

Во-вторых, очевидна вполне серьезная заявка победителей на создание нового мира и нового человека. Большевики демонстрируют невероятно активный, феноменальный революционный напор. Это отнюдь не романтический порыв к новой жизни, как впоследствии было принято считать. Это программа, причем программа для неуклонного исполнения. И препятствия на пути должны безжалостно устраняться. Интеллигенты-коммунисты не питают иллюзий ни относительно народа, ни относительно тех, кого используют из временной необходимости, прежде всего офицеров. Революционный проект настолько глобален, что у этих людей превалируют мотив интереса – в интересное время живем – и нежелание упустить шанс, уж коли он выпал, все начать заново. Отсюда и жестокость отнюдь не садиста, а естествоиспытателя. Читатель может сам порассуждать о том, какого рода жестокость к «социальному материалу» лучше. В партийных низах же – масса откровенных мазуриков, лодырей и приспособленцев, сами ответственные партийцы жалуются на отсутствие работников.

Мемуары Ильи Савченко – это острый и свежий взгляд врага на молодую Красную армию и агрессивную красную государственность, взгляд изнутри.

«Зеленая Кубань» – это также весьма интересный текст, очень живо написанный. Показательны характеристики старших начальников повстанцев, Пржевальского и Фостикова, и их разные подходы к организации повстанческой борьбы. Читатель может наблюдать, сколь причудливо могли складываться предпочтения и симпатии в разворошенной войной стране. Черноморские крестьяне – враги пришедшим голодным казакам – помнят о том, как недавно саранчой прошлась по богатому края отступавшая армия Шкуро. В ничейной зоне между Черноморской губернией и Грузинской республикой благоденствуют русские и эстонские садоводы… Видение И. Савченко есть с чем сопоставить, и оно становится еще одним кирпичиком в строительстве истории кубанского казачества в смутные годы. Однако автор в этом тексте гораздо менее заметен. Он, скорее, наблюдатель, хотя активно участвует в повстанческой эпопее.

Воспоминания будут интересны даже тем, кто прочел сотни воспоминаний русских офицеров.

А. В. Посадский

В Красном стане. Записки офицера

Часть первая[10]10
  Печатается по: Савченко И. Г. В красном стане: Записки офицера // Русская мысль: лит. – полит. изд. / под ред. П. Струве. Прага; Берлин. 1923. Кн. VI–VIII. С. 186–228; Кн. IX–XII. С. 114–151.


[Закрыть]
I. Приезд в Екатеринодар. – Вокзал. – Эвакопункт. – Американский лазарет. – Начало эвакуации. – Бунт раненых. – Плен

В конском вагоне меня довез мой вестовой, казак Яков Мельников, до Екатеринодара. Дорогу помню смутно. Вспоминается конская морда, дышащая теплым дыханием мне на голову; припоминаю, что наш поезд остановился где-то в чистом поле и зачем-то в нашем вагоне поставили пулемет. Вероятно, померещились вблизи красные.

Приехали мы в Екатеринодар ночью. Первый приступ возвратного тифа, видимо, проходил у меня, так как я двигал ногами и доплелся через бесконечное станционное железнодорожное полотно до вокзала в надежде здесь дождаться утра, чтобы затем попасть на эвакуационный пункт и получить отсюда назначение в какой-нибудь лазарет.

На вокзале была обычная картина отступления армии: все скамьи, стулья, столы, стойки и пол были завалены больными и ранеными солдатами и офицерами. Пройти через станционное помещение было делом нелегким: приходилось идти не по полу, а по лежащим в серых шинелях стонущим, бредящим, мятущимся в агонии существам. Вся эта больная, завшивленная серая масса валялась здесь в чаянии лазаретной койки. Многие ожидали неделями. Но лазареты были так колоссально забиты искалеченными, обмороженными и ти фозными, что некоторые здесь же, на вокзале, на сыром грязном полу, находили вечный покой и отдых от нечеловечески трудного похода во имя Великой, Единой и Неделимой…

Был конец февраля 1920 года. Весна уже заметно входила в свои права, но все же еще было сыро и холодно, особенно для нашего брата – больного.

– Ваше благородие! Тут нечего нам оставаться. Вша одолеет, – сказал мне мой верный Мельников. – Идешь, а она под ногой хрустит. Тут ейное царство.

Мельников был старый казак и, несмотря на революционные годы, не мог отказаться от старой привычки говорить «ваше благородие».

– А куда же нам деться? До утра ведь еще часов пять-шесть.

– Лучше на дворе переночуем. Ведь заедят они вас. А мы в бурку закутаемся, ноги полушубком завернем, – нянчился со мной Мельников.

Прошли мы по живым трупам через вокзал. Перед вокзалом расположен маленький сквер, где под каждым деревом лежал кто-нибудь и спал. Мельников довел меня до дерева, приставил к нему, чтобы я не упал, и принялся расчищать землю для моей импровизированной кровати. За неимением веника или чего-нибудь другого подходящего для такой работы, он обнажил шашку и принялся ею скоблить землю, заботливо очищая ее от паразитов, которыми, по его мнению, была покрыта вся русская земля.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6