Незамеченные. Философская поэзия

Katerina Husser

Незамеченные. Философская поэзия.

Незамеченные

Шумом

белым,

временами угрюмым,

под звон горьких рюмок,

под каким нынче трюмом

мы плывём на весу,

на ветру?

Пахнем кровью,

а не парфюмом.

Подумай.

Я прошу.

Подумай.

Почему?

Почему?

Почему?

Теперь я уши заткну,

как тогда.

По нутру

полосну,

как тогда

никто не хотел слушать,

искали смыслы получше,

полегче,

подальше от тверди.

Не мщу,

я этого не люблю,

но ценю,

когда отступлю,

а жизнь раз и тревожит,

расставить всё сможет -

всю суть, будто одну,

и односложно

всю правду разом съёжит…

Наш век давно поношен,

когда мы не к лицу,

подобно беглецу,

но гордецу

в былине

отныне

остаться на чужом на берегу.

Мы незамеченные есть и были,

нас редко били

и теперь совсем не изобьют.

Нас не узнают,

нас уже не узнают,

мимо пройдут,

и это воровство похуже пытки,

когда утащат твоё имя прытко,

да с улыбкой.

И даже любопытно,

когда обратно доберусь,

вернусь,

вы вспомните всех тех,

кого не знали?

Безликих,

но великих!

И в печали

не забывайте, как их звали,

хоть раньше не встречали.

Их путь -

сплошная муть,

прут, что нельзя согнуть

и за душой нечего взять,

чтобы в лицо швырнуть,

помпезно в мир шагнуть!

Нет ничего,

кроме той истины,

что бьётся

высоко

и не достать своей рукой,

своей душой

без шума.

Ты замахни всего лишь пару рюмок

да насладись нашей строкой.

Угрюмо.

Она не зря шла стороной.

Безумно.

Без триумфа.

По старой скользкой мостовой…

Нет меня

Нет меня в моих стихах,

Не ищи глубоких, томных смыслов,

Ведь гуляешь ты в моих строках,

Вновь сошедший с пожелтевших снимков,

Это ты среди кривых зеркал

Всё плутаешь… Повелевает ветер.

Знаю правду. Ты всегда устал,

Но читаешь в свой последний вечер.

Это не лирика

Как мрачен стих,

Тяжёл, угрюм,

Но только в нём есть вдохновенье.

Как тонок штрих,

Что глушит шум

И дарит мне каплю сомненья.

Как средь своих

Чужим хожу,

Так и рождаюсь в час прозренья.

Это не лирика,

Мой друг.

Это теней прикосновенья…

В наш век

В наш век

уж слишком много прозы,

то длинной, то короткой,

Но, будто бы ковчег,

нас подбирают строфы,

средь серых картотек

и, быстрой перемоткой

минуя их занозы,

без меры сквозь неврозы,

не ведая угрозы,

не прикрывая век,

ты чтишь любимый текст,

сплетённый рифмой. В плёсе

ковчег смешной уносит.

Зачем? Никто не спросит.

Все жаждут перемен…

Случилась тишина

Случилась тишина.

То редко, но бывает.

Сквозь дымку

лёгкий свет,

мне слышен птичий свист:

он крутится, трещит,

все смыслы извивая,

как будто тронул стих

и смысл его чист.

Из дальнего окна

мне чудом виден Зевс,

на троне голубом

он восседает грузно,

в молочной пелене,

от видов обомлев,

среди той неги тусклой

он вовсе и не узник.

Свисающей ноги

коснутся в изумруде

верхушки сочных гор,

щекочут вопреки

тому, что он лишь бог,

и эти полминуты

неловки, коротки.

На берегу титан –

прозрачные одежды,

слегка приют поник,

и всё же торопись:

шуми, мой океан,

сбывай мои надежды,

чтоб Каллиопы крик

в веках застывшим плыл…

Сказки

А в окне бликовал свет,

Пробирал он меня до мурашек,

Мне казалось, наш мир страшен,

Места сказкам у нас нет.

Под окном так рыдал дождь,

Запрокидывал взгляд щурый,

Мне казалось, там нет фигуры,

Нет фигуры, что ты ждёшь.

За углом поджидал вор,

Он тащил не мои надежды,

Мне казалось, что он нездешний,

Мне казалось то из-за штор.

А вдали всё туман стыл,

Обволакивая вечность,

Мне казалось, что путь млечный…

Я прощенья не попросил.

Как ты любил

Как ты любил!

Озябшие дрожали руки,

Дыханьем согреваясь в октябре,

И, отражаясь в мутном янтаре,

На капли распадались звуки.

Как ты любил!

И оттого твои лобзались муки

В душевном чёрном серебре,

А снег лежал уж на дворе,

Напоминая о больной разлуке.

Как ты любил!

В неверном полукруге,

Заблудший в этой дикой синеве

И утонувший в жадном торжестве,

Ты помнил только о недуге,

Который никогда и не любил!

Сибирь

Ты чёрствая, холодная равнина,

Покрытая веками серебром,

С изгибами, корявая, застыла,

Пронизанная дымчатым столпом.

Ты больно бьёшь дыханьем и загадкой,

Щипаешь сердце мне и замедляешь тон

И коркой обволакиваешь гладкой

Всю жизнь мою, спуская в полусон.

Сибирь, ведь ты таинственное слово,

Упавшее всей тяжестью на дно,

На грудь Земли, громадная. Сурово

Ты воцарилась так, как было суждено.

А я твоё дитя, неугомонно

Бреду в пустыне с белою кухтой,

Но затихаю с видом однотонным,

Скрываясь с глаз за тенью голубой.

Меня ты упокоила. Забыла?

Как мачеха под кедром погребла,

А я ж тебя душою всей любила,

В тебя, как в мать родную, проросла!

И лёжа я тихонько засыпаю

Под гул таёжных северных степей,

Подобно миражам вдруг исчезаю,

И в этот миг я становлюсь теплей…

Безысходность

Тебе так страшно вразумить

себя. Как полон ты тревоги,

что подкосились ноги,

когда художник вздумал кисть молить.

Взмахом руки небрежно так казнить,

чтоб позабыли боги

тебя смешной в дороге,

в которой не с кем говорить.

И некуда теперь спешить

тебе. Ты отразишься в некрологе,

в таком пустом, в сплошном упрёке,

что будет мастера дразнить.

Орёл

Как ты паришь, степной орёл!

Ворожишь взгляды замираньем,

Играешься с людским дыханьем,

Как будто тайну в души вплёл.

Как ты могуществен, тяжёл,

Одновременно слишком лёгок,

Потусторонних сил осколок,

Что всех пернатых превзошёл.

Как ты прекрасен, не смешон

И временами ведь трагичен,

Попавши в сети – обезличен,

Окончишь вечный марафон.

Лети вдоль кромки тех небес,

Сливаясь с самым ярким светом,

Не прогибайся под запреты,

В свою великую верь песнь.

Город

Лицом к лицу стоим. Молчу.

А ты мне тараторишь город,

Что я мечту свою топчу,

Фантасмагорией задорю.

Останься. Дёргаешь за нить,

Что закрепила в сердце память

То чувство, что не поразить,

Не растопить, оно не тает.

Оно всё крепче. День за днём

Меня так искренне пугает,

Ведь с ним мне мил мой рабский дом,

Оно всю дикость оправдает.

Прощай! Мой заурядный друг,

Мелькни приятною улыбкой,

Когда услышишь робкий стук

Колёсных пар по рельсам гибким…

Бессонница

По ночам не могу спать.

Я дала очень хрупкий завет:

Тихо жить и отныне молчать,

Ровно в девять гасить свет.

То ли бог простой, то ли жизнь

Взяли слово с меня навек.

То ли червь, то ли я мышь,

То-то больше не человек.

Не могу даже днём спать.

Пред глазами глаза тех,

Кто не мог без меня встать,

Кто увидел вблизи мой бег.

Но пока не могу спать,

Пока стынет в груди гнев,

Имена буду их шептать,

Приглушая свой дикий рёв.

И до этой поры шаг

Боязливый ты мне прости.

Поклянусь тебе: я не враг,

А заблудший в чужой степи.

Древо

Ты видишь, гнёт в саду под ветром

Древо надежды и любви?

Оно сибирским крепким кедром

Корнями въелось вглубь земли.

Его захлещет диким ливнем

И солнцем крону опалит,

Но будет древо то невинным,

Тот ветер ветви не сломит.

Да, жить веками на равнине –

Не колыхнёт и стая птиц,

Не будет предан древесине,

Он устоит среди темниц.

И я, в кулак сжимая сердце,

Лишь об одном тебя прошу:

Как древо то, как в веру дверца,

Останься с нами наяву.

Взаимность

Ну что глядишь так? Ты не на кресте.

Не верю в лик твой, что бы ни грозило,

ты не прекрасен в мнимой глухоте,

и даже зло тебя не научило.

Дымится сердце, стывшее во сне,

будто проклятою соломою набило

колючей, острой… В бешеной во тьме

твой силуэт так и не полюбила.

Рождество

Дай книгу. Тебе почитаю,

пока за окном ветвь качает

сухую и гиблую. Знаю.

Сегодня трепещет в ветру

весь город.

Не стихнет к утру.

Учить я тебя не хочу,

вновь грущу

над старой историей.

Старой.

Которую древней кифарой

мне время протяжно сыграет.

Оно всё течёт и течёт,

когда же уже обожжёт

настолько уродливый род,

который лишь глупость несёт,

и она нескончаема.

Знаешь.

Вздыхаешь.

Зачем был ягнёнок ему?

Скажи. Может быть, я пойму.

Спустя двадцать сотен мерцает,

как голову вверх подниму,

так светлая снова кивает,

пока не поддастся утру,

а я до него доживу.

Нет, не прогоню тишину-

она мне мила.

Не пугает,

а бережно лишь сохраняет

к святому в ночи рождеству…

Так Заратустра говорил

И волю я в кулак сжимаю,

И храбрость честно принимаю,

И говорю: «Да будет так».

Сегодня бога отрицаю,

Сегодня в бездну восклицаю,

Сегодня думаю: «Простак».

А завтра по мосту живому,

Да, завтра, с одиночеством знакомый,

А завтра вспомню: «Где я жил?»

В иллюзиях, что вы создали,

И в ценностях, что мне продали,

Чтоб о себе навек забыл.

Но нет, я не отдам вам разум,

Но нет, увидишь мою силу сразу,

Когда захочешь подойти.

Настанет полдень тот великий,

И вознесусь я, одноликий!

Так Заратустра говорил.

Оставим критикам границы

Оставим критикам границы.

Все черты.

Зачем же разум загонять

нам в рамки?

Тем самым ковыряя ранки

и без того язвительной души.

Бежим с тобою на свободу!

Вместе.

Гордо.

Может, летящей,

может быть, хромой походкой,

но своей.

До зависти.

До мерзости

не гладкой.

Но самобытной.

Но единственной.

Скажи.

Седьмое марта

Седьмое марта. Гиблый вторник.

Мне в двери постучал покойник,

Задорно, весело шепча

На ухо злые оправданья,

Легли они так ладно, тайно.

Но что за глупая возня!

Скажи мне, адово отродье,

Как есть всё. Стикс уж полноводен,

И мы стоим на берегу.

Нет страха, как и нет печали,

Мне чайки век не отвечали

В заброшенном гнилом порту.

Всё знали ведь, чертовки, знали!

Поэтому и не кричали

Истошным визгом, что люблю.

Минуты в жизни не страдали!

Продали… Снова же продали

За блеск на голубом глазу.

Ковчег

Становился ковчег в седьмом месяце

И семнадцать – число его в святости,

На вершине тех гор век подвесили,

Не заметив лозы шероховатости,

И стекает слеза водопадами,

Утопает средь зелени и хребтов,

Здесь покоится память о матери,

Отпущенье мирских да людских грехов.

Как мерцает тот блик солнца спелого,