Вода помнит — Серия «Плакальщица

Hievir

Вода помнит — Серия «Плакальщица

Глава первая. Довести

Нас, плакальщиц, в Крутовражье всегда держали троих: бабка, мать и я. Мать ушла первой, а за ней, через шесть дней, ушёл и братишка — ему от роду было пять дней. Бабка тогда сказала только одно: «Не я их позвала. Я голос положила не туда, вот вода и забрала». И больше об этом не говорила никогда.

С тех пор нас оставалось двое, и бабка твердила одно и то же, как гвоздь в столб:

— Плакальщица, оставшаяся совсем одна, рано или поздно начинает плакать о живых. Потому нас и держат по трое. Потому и ты, Настка, научишься раньше, чем я своё услужу.

Мне шёл девятнадцатый год, когда я впервые докричалась сама — до конца, до той черты, за которой мёртвый берётся за берег. Случилось это в октябре, над Пелагеей-скорняжкой, и с этого, как я теперь понимаю, всё и началось.

Бабка учила меня голосу с семи лет, и учила не пению — пения в нашем ремесле меньше, чем в лае собаки. Она учила вожжам.

— Голос — это лодка, Настка. Мёртвый ходит по-над нами, как лодка без кормщика: не тонет и не плывёт, кружит на одном месте, потому что нет ему за что взяться. Довать его — значит довести до берега. А доводишь ты не слезами и не словом, а привязью. У всякого есть, чем он держится за нашу сторону. Недошитая шуба. Невзятая со скалы мелочь. Недосказанное слово. Собака, что ждёт у ворот. Найди привязь — и плачь в неё, как в вожжи, пока не почувствуешь рывок.

Правил она дала мне четыре, и все четыре она называла не правилами, а уговорами, будто мы с мёртвыми сговорились, как соседки с соседом, о воде и огороде.

Первый уговор: о живом не плачут вовсе. Привяжешь — и привязанный начнёт сохнуть, весь уйдёт в твой голос, как вода в песок.

Второй: об одном не плачут дважды. Второй плач звучит уже не для него, а для тебя.

Третий: плачь при открытых дверях. Закроешь — мёртвый запомнит путь и придёт сам, без спроса.

Четвёртый она учила меня последним и, кажется, сама не знала, зачем он: «Не назови в плаче имени — не отпустишь». Я спрашивала, как это — не назову, когда весь город знает, кого хоронят. Бабка пожала плечами: «Нынешних — знает. А бывают, которых никто не знает. С теми не зевай».

Пелагея-скорняжка умерла ночью, у окна, не раздевшись, — села в ночь глядеть, на дороге ли кто, и осталась сидеть. Утром дочь её, Акулина, прибежала к нам ещё с росой и стояла в горнице, не сходя с порога: у нас порог для заказчицы — граница, дальше плакальщица ходит сама.

Я вошла, раскрыла задавленную раму — третий уговор, — обошла Пелагею кругом и стала искать привязь. Она лежала на лавке у окна, вся седая от овечьего пуха, и рядом с ней была шуба. Новая, овчина, к Покрову сшить собиралась — дочкина, первого пригуба. Покров прошёл, шуба осталась недошитой: правый рукав лежал отдельно, игла в нём торчала, нитка мутно-лиловая, вощёная.

— Иглу не тронь, — шепнула Акулина из-за порога. — Матушка велела ни в коем случае, сказала — докончить нельзя, докончу — помрёт тот, кто носить станет.

Я и не тронула. Я взяла шубу на колени вместе с иглой, посадила руку в недошитый рукав — он был просторный, тёплый ещё, с живым запахом овчины — и запустила голос в игольное ушко. Так нас учили: привязь должна быть мала. В малое мёртвый входит весь, как в дверную щель входит холод.

Причет я повела дальний, старинный, какой у нас причитывают «по зряшной», когда умирает женщина при недоделке:

Ой, да не над торговым ты мостом,

Не над быстрою Студёной-рекой

Ты плыви, моя белая лодка, —

Плыви мимо девяти пристаней,

Мимо криц, мимо свай, мимо крика,

Плыви прямо к заре-отгоранию,

К тем воротам, где страж не спросит,

Где гвоздя не найдётся в затворе…

Досказала — и почувствовала рывок. Бабка учила меня не спутать его ни с чем: он приходит в грудь, как рывок упряжки, когда лошадь взялась за воз. Я перестала причитать — второй уговор, не плачут дважды, — и села молча. В избе стало слышно реку, хотя до реки было три улицы. Свеча на столе горела ровно, а тень её кланялась дважды, туда и обратно, как кланяются при проводине.

Пелагеино лицо разгладилось. Не «стало покойнее» — разгладилось, как разглаживается вода после того, как вынули камень. Из-под лба ушёл холод, и шуба на моих коленях стала вдруг лёгкой — того же веса, как шуба с иглой, а не шуба с человеком в ней.

На моём плече остался след ладони. Холодный, стёганый, как рукавица. Я не вздрогнула — нас учат не вздрагивать, вздрагивающих вода не любит, — но я знаю, чем меня проводили: тем же, чем мать когда-то меня пеленала.

Плату с Акулины взяли по горсти: горсть мелочи на камень и горсть ржи — рожь я по обычаю вынесла на реку и рассыпала с мостков, кто-то снизу её взял, вода закрылась тремя кругами, четвёртого не было. Хорошая проводина, чистая. Обычная.

А после полудня прибежал Лёвка, сирота с девятой пристани, и весь не мог отдышаться:

— Настка… Тебя… С воды тебя зовут. Утопленник приволокся к сваям, а рыбаки говорят… — он сглотнул. — Говорят, вода его вынесла против течения. Против! И он не тонет. Он лежит у свай и не тонет, и вода из него течёт, и не кончается.

Бабка в углу поднимала голову медленно. Слепые не вскрикивают — у них вся осторожность внутри.

— Спроси его имя, — сказала она. — Спроси имя у того, кто звал.

— Да никто же не знает! — азартно вскричал Лёвка. — Никто его вовсе не знает! Ни на одной пристани не знают!

Бабка молчала долго. Потом произнесла слово, которое я тогда ещё не поняла, а понять его пришлось мне всей оставшейся жизнью:

— Безымянный.

— Ну так что, приду? — спросила я.

— Придёшь, — сказала бабка. — Ты наша. Но помни, Настка: безымянный — не мёртвый. Безымянный — должник. А должника не хоронят.

Она помолчала и добавила — уже не мне, уже как бы в стену, куда ей было удобнее смотреть:

— Должника доигрывают.

Глава вторая. Безымянный

Покойницкая при девятой пристани — старый бревенчатый амбар, куда ставят невостребованных: безродных, бездомных, тех, кого никто не выкупает на зиму до весенней земли. В обычные годы он пуст, потому что в Крутовражье даже безродных хоронят миром — у нас считают, что дорога в землю дешевле, чем открытая дверь в амбаре.

Тело лежало на снятой с петель двери, под которой стелили мешковину. Мешковина была мокрая — вся, до края.

Он лежал на спине, и я, войдя, обомлела не от смерти — от её отсутствия. Утопленники приходят к нам чёрными, оплывшими, с глянцем, похожие на варёное. А у этого было лицо человека, умершего вчера: сорока лет примерно, скуластое, спокойное, тёмное от щетины, и глаза — вскрытые, не закоченевшие, смотревшие прямо в потолочную жердь с таким вниманием, будто он вёл счёт её сучкам.

Изо рта его, тонко, как из трещины в кувшине, шла вода. Она струилась всё время, понемногу, и не иссякала. Под дверь стояли ушаты: Тит, банщик, омывающий нас всех от рождения до смерти, сказал, что вылил их уже пять, и вода всё идёт.

— И она не речная, — сказал Тит и сплюнул в угол, сплюнуть ему было легче, чем договорить. — Речная-то какая? Мутная, зелёная, душком берёт. А из него — пресная, чистая, как из колодезного ведра. Я аж пробовал на язык. Пресная. И пахнет… — он замялся. — Пахнет моей баней. Из него пахнет моей баней, Настасья Твердова, ты мне веришь или нет?

Я поверила. Я знала Тита сорок лет своих и девятнадцать его — он не выдумывал про воду.

Рубаха на нём была холщовая, рабочая, рукава засмолены у кистей — так перетягивают рукава плотники да мостоставы, чтобы смолой не ссадить кожу. Меж пальцев — тёмные перевясла, смолёный лён. Ладони — вся ладонная жизнь: сбитые, гребные, с мозолями, какие бывают от топора и от криц, а не от уключины.

— Стежок-то смотри, — сказал Тит. — Не наш стежок. У нас шьют в четыре нити, прямо, городская школа. А тут — в три, наискось, стежок косой, как в нижних городах шьют. Он не местный. Он из-за воды был, из нижних.

Имя его не знал никто. Я не преувеличиваю: после того как приволокся утопленник, обошли все девять пристаней, и старосты, и дьячок, и мироеды, и банные, и рыбаки, что ходят от моста до мельницы, — никто, никто, никто. Не пропадал в Крутовражье такой. Не бывал.

Лыков, старшина, пришёл к вечеру. Гурий Прохорович Лыков — главный человек в городе, с амбарами по всей Студёной, с горбатым носом и тихим голосом. Он посмотрел на тело сверху вниз, минуту, не дольше.

— Безымянная графа, — сказал он. — Похороны за счёт города, за заплечья. И — на быстрое место, без задержек.

— За заплечья нельзя, — сказала я.

Я была девка девятнадцати лет, и я ему возразила. В груди у меня в этот момент было холодно и пусто, как в покойницкой, — но бабкины уговоры держали меня, как держит ремень.

— Почему нельзя? — спросил Лыков не резко, а устало, как спрашивают у погоды.

— Без имени не уходит, — сказала я. — Где похоронишь без имени, там и останется ходить. В поле похоронишь — по полю будет ходить. У дороги — по дороге. У быка похоронишь — под мостом ходить будет, старшина. Вам это надо — под мостом?

Лыков смотрел на меня так, как смотрят, когда внутри считают. Потом кивнул Титу:

— Оставь до завтра.

И ушёл, и в дверях, уже на пороге, обернулся и сказал — не мне, Титу, но так, что слышно было всем:

— Свинец у него в волосах откуда? Видите сами.

И правда. Я раньше не разглядела, а Тит, омывавший его трижды, показал: в тёмных волосах, у самого затылка, сидела мелкая свинцовая стружка, серебристая, блестящая, как рыбья чешуя. Свинцовая стружка — у человека, которого тонули воды Студёной? В Студёной свинца отродясь не бывало.

И на груди, под ребром, я нашла то, чего не нашёл никто, потому что искать надо было глазами плакальщицы, а нас ищут только после: четыре квадратные вмятины. Небольшие, ровные, как пробой от печати, — по одной под каждым ребром.

Такими метят свинец. Крица, гвоздь, пластина — свинец у нас метят квадратным клеймом, чтобы на весах не спорили. Этих клейм на теле было четыре — и тело носило их, как носят шрамы от ожога: своим, давно зажившим.

Вечером я пришла к бабке, и бабка, не дожидаясь моего рассказа, спросила одну вещь:

— Свинец видел?

— Стружка в волосах. И клейма на груди, бабушка. Четыре.

Бабка повернула лицо в угол, к иконе, от которой давно остались одни потемневшие доски, и сказала:

— Нынче по ночам не запирай дверей, Настка. И покойницкую не запирай. И своё сердце не запирай — вот что труднее всего.

— Бабушка, чей он?

— А ты у него спроси, — сказала бабка. — Спроси — и услышишь, что ответит.

— Он молчит. Тит говорит — молчит.

— Он не молчит, — сказала бабка. — Он ждёт. Есть разница, и большая. Мёртвый, который молчит, — кончен. А который ждёт — тот ещё не всё отдал. И придёт время, Настка, когда он своё отдаст, и город наш узнает, что у нас не покойницкая под девятой пристанью, а амбар. Не амбар, а хранилище.

— Чего хранилище?

Бабка протянула руку и нашла мою — слепые находят руку не глядя, они держат её, как держат вожжи.

— Имя, — сказала она. — Они хранят имя. Не тело, Настка. Тело — это свинья, тело — это кожица. Хранят они то, что у человека одно на всю жизнь и потом: имя.

И добавила, тихо, в ту же стену:

— А имя, которое закрыли, — оно не мёртвое. Оно закрытое. Разница, Настка, такая же, как между водой и колодцем.

Глава третья. Голос не нашёл

Плач по безымянному назначили на третий день, к вечеру, потому что утопленнику положено плакать до заката, при живом небе, а не при мёртвых звёздах.

Двери покойницкой раскрыли настежь — третий уговор. Лёвка и ещё двое с девятой пристани жгли у входа костёр из сырых свайных обрезков: дым от такого лежит низко, стелется по порогу, и старики говорят, что через этот дым мёртвый идёт, как через мост, а живой боится его ступить.

Я встала в изголовье. Тело лежало на двери, вода изо рта — тонко, тонко, — костёр дышал в проём, река за спиной дышала туда же, и два дыхания встретились в амбаре, и стало холодно так, что у меня свело челюсть.

— Начинай, — сказал Тит.

— Не начинай, — сказал отец Герасим, поп, пришедший зачем-то из своей пьяной церкви с кадилом, в котором плавился единственный огарок. — Начинай, да благословит Господь.

Поп у нас был скользкий — то ли выпивший, то ли просто сгоревший изнутри, как фитиль, — но слово «Господь» он произносил всегда так, будто лично должен ему денег и надеется, что Господь забыл.

Я запустила голос. Куда? — спросите вы. А я отвечу: в привязь. Привязь у всякого есть. Я искала её, как ищут ключ в тёмной воде: медленно, глубоко, с закрытыми глазами, щупая дно пальцами.

Ой, да кто ты таков, моя ладная,

Да чья ты в воде была, в студёной?

Да чья рука тебя вниз проводила,

Да чья душа за тебя молит?

Голос ушёл в него — и не нашёл. Я тянула, как тянут невод с перегнившей мотни: пусто. Пусто. Пусто.

За три поколения наших в Крутовражье этого не было. Голос всегда находил привязь — в шубе, в игле, в недопитом чае, в горе хлеба, в собачьей цепи. Привязь — она как зацепка: есть за что взяться — и докричишься. А у этого не было ничего. Не было дна. Я плакала в тело, как в песок, и песок пил мой голос и не насыщался.

Через час горла, я вышла на середину и уже почти кричала — не причитывала, а кричала, что запрещено нам всей нашей породой, — и вот тут случилось то, о чём мне потом рассказывали на берегу, потому что сама я этого не видела.

По реке начало откликаться. Эхо. Только эхо было не моё — моё слово уплывало вниз по течению, а навстречу, из-под моста, из-под быка, шло другое слово: перекошенное, глухое, как если бы кто-то учился говорить по моему примеру, повторяя слоги с опозданием на удар. Люди на берегу перепугались и встали на колени, Тит плакал, Лёвка держал костёр, отец Герасим кадилом чертил в воздухе кресты, которые никто не заказывал.

А в амбаре мёртвый — повернул голову.

Не ко мне. Он повернул голову к реке.

И, наверное, я должна была бы умереть от ужаса, но я вместо этого сделала то, чему меня учили с детства: я стала смотреть ему в глаза и искать, на что он смотрит. Он смотрел на воду, стёкшую изо рта в ушат. Он смотрел на неё с той силой, с какой живой смотрит на единственное, что у него осталось.

И я поняла — не головой, а тем местом, где у нас сидит голос: его привязь есть. Его привязь — вода. Но вода в нём — не речная. Это вода из него самого: та, что его носила в себе, пока он был закрыт.

Я перестала кричать. Я тихо сказала — не ему, в сторону, как говорят при неживых:

— Тебя держит не тело. Тебя держит то, что из тебя не выпустили. Кто тебя закрыл — того и ищешь, да не найдёшь, пока не скажут имени.

И — я клянусь — вода изо рта его на одно дыхание перестала течь. На одно. Потом — как шла, так и пошла.

* * *

После той ночи Тит пришёл ко мне во двор с лицом цвета свинца.

— Настка, у меня в ушах вода, — сказал он. — Наливаю в ушат — а утром вода мутная и пахнет моей баней. Изнутри пахнет. Что мне делать, девка?

— Дай ей выйти, — сказала я. — Открой ушат в ночь, поставь к реке, пусть течёт, куда хочет.

— А если она в меня течёт, а не в ушат?

Я не ответила. Что я могла ответить? Нас учат отвечать на вопросы живых, а не на вопросы, которые живые задают сами себе, глядя в воду.

А к утру в покойницкой случилось то, о чём город говорил месяц. Вода из безымянного за ночь — за одну ночь — наполнила два ушата, и не остановилась, и, пробив мешковину, вышла на пол. К рассвету в амбаре стояла вода ровно на ладонь. Пресная, чистая, без запаха.

Лёд в тот год на Студёную встал поздний, а вода в покойницкой, стоявшая в ноябре на полу, — не замёрзла никогда.

Глава четвёртая. Блюдцы

У нас в Крутовражье кроме старшины есть совет, и зовут его не думой и не сходом, а «блюдцами». Блюдцы города блюдут — старшие из купцов и домовитых, человек пять, собираются в доме Лыковых у печи с зелёными изразцами, на которых нарисованы сцены ада — не для страха, а для красоты, потому что изразцовое дьявольское у наших мастеров весёлое, как ярмарка.

Меня туда позвали на четвёртый день. Меня — девку-плакальщицу — позвали на совет, и это было само по себе знамение, потому что плакальщиц к блюдцам не зовут. Нас зовут, когда мёртвый уже есть. А тут мёртвый был, но блюдцы звали меня не плакать. Они звали меня послушать, что они решат.

Сидели: Лыков Гурий Прохорович; Софрон, книжник, сухой, с чернильными пальцами; Демид-хлебник, с руками, похожими на лопаты теста; отец Герасим; и ещё двое, стариков, чьи имена я знала, а лица — нет, потому что стариков у нас не рассматривают, их уважают на слух.

Лыков говорил тихо, как всегда, и говорил он со мной, а не обо мне:

— Настасья Твердова. Город тебе за работу платит. А советом тебе скажет вот что: тело надо убрать. Не похоронить — убрать. Есть разница. Камень на шею — и в быстрину, под бык, и дело с концом.

— Не уйдёт, — сказала я.

— Это как?

— Не уйдёт, — повторила я. — Вы утопить можете тело. А утопленник — приплывёт. Он уже приплывал, старшина, против течения. Вы думаете, вода сама его несла? Вода никого не носит против течения. Носит тот, кто в воде лежит. Вода — это дорога, а не лодка.

Демид-хлебник засмеялся — коротко, брезгливо. Отец Герасим поднял кадило и положил его на стол, и кадило было холодное.

— А как же, — спросил он, — по-твоему, надо? Плачь не берёт, имя неизвестно, хоронить нельзя, топить нельзя, сжигать... — он осёкся, и по его сгоревшему лицу прошло что-то, похожее на страх. — Сжигать нельзя, да?

— Сжигать нельзя, — сказала я. — Сожжёшь — привяжешь огонь. Он огонь и понесёт. Вы весь город дотла сожжёте — а он будет ходить в пожаре, как в своей рубахе.

— Откуда ты это знаешь, девка? — тихо спросил Лыков.

— От бабушки, — сказала я. — А она от своих учителей. У нас ремесло старше города.

Блюдцы молчали. Потом один из стариков, тот, что сидел в дальнем углу и до этого ни разу не подал голоса, сказал — очень тихо, но так, что все услышали:

— Что ж, Устиньина внучка. А спроси-ка у бабки своей про закрытые имена.

И по столу прошёл шум — не стук, не крик, а именно шум, как проходит вода под льдом. Лыков поднял руку, и шум лёг.

— Того слова нет, — сказал Лыков старику. — Его вообще нет.

— Верно, — согласился старик. — Нет слова. Нет и меня. — И он встал, поклонился всем в пояс, как кланяются на проводинах, и вышел.

Домой я шла через мост. Через Купеческий мост, единственный и гордый, построенный тридцать три года назад одним мостоставом, о котором теперь никто не помнил ничего, кроме того, что мост этот давал городу хлеб: через него шла ярмарка, дорога на восток, соль, рыба и овчина. Мост стоял на четырёх быках, был широк, крепок, нов, и в том году город красил его в третий раз.

У середины моста я остановилась. Так делала всегда: в середине моста у нас никого не отпускали одного — не примета, а правило, у моста на течении кружит голова. Мост держался, река под ним шла ровно, чёрная, рабочая, несла последние осенние листья вниз по течению.

А навстречу течению по поверхности шла к городу одна ветка.

Только одна. Она шла прямо, не кружа, — против воды, и вода её не мяла и не крутила. Ветка дошла до тени моста и исчезла под ней.

Я не стала смотреть, выплыла ли она с другой стороны. Я не стала смотреть вообще. Я пошла домой и вошла в горницу, где бабка сидела у остывшей печи, и села рядом, и молчала, пока не молчалось больше.