Срок

Hievir

Срок

Глава первая. Глиф

Меня звали Дмитрий Лапин. Мне двадцать девять лет, я жил на пятом этаже, платил ипотеку и умер под маршруткой на Кольской.

Я помню, как свет фары вошёл в стекло, как запахло мокрой резиной, и как кто-то — не я — обернулся на этот свет на полсекунды раньше меня. Это «кто-то» и есть весь мой нынешний род: я проснулся в его теле, в его году, в его зиме.

Митя Вешняков. Шестнадцать лет. Младший сын Мины Вешнякова, боярина из пригородного погоста Заволочья, — то есть из того слоя местного общества, у которого есть конь, шуба, три холопа и горькая уверенность, что настоящие бояре живут южнее.

Первые сутки я лежал в горячке, и тело держало меня, как держит незнакомый пассажир: вежливо, но с недоверием. На третьи сутки горячка сошла, и мир вошёл в глаза, как вода в трюм, — и вместе с миром вошли они.

Глифы.

Так я их назвал, потому что по-местному им названия не было: никто в погосте не видел того, что видел я. Над каждой головой висел знак. Не буква, не цифра, а что-то между: черта, под которой стояли два наклонных штриха, и всё это собрано в плотный тёмный крест, который не светился, не мерцал и не исчезал, когда я моргал. Он висел в полуметре над головой, чуть сбоку, как висит фонарь на кронштейне.

Над бабкой Манфемой, над головой, ещё тёплой от печи, стоял крест с чертой и одним штрихом.

Я тогда ещё не понимал систему. Я думал: это чьё-то имя, или болезнь, или грех. Бабка сидела у окна, пекла колобки, и я, шестнадцатилетний идиот в чужом теле, спросил её:

— Бабушка, а что это у тебя над головой?

— Что, внучек?

— Знак. Как полоса, и штрих под ней.

Бабка повернулась ко мне всем лицом. У неё было лицо человека, который раз в жизни видел что-то подобное, — лицо не страха, а узнавания.

— Один штрих, — сказала она ровно. — Скажи: один?

— Один.

— Тогда три дня, — сказала бабка. — Не печалься, внучек. Я старая. Успею домолбить пряжу.

Я решил, что горячу́сь. В тот вечер я лёг спать, уверенный, что глиф — это горячечный хвост, и он сойдёт вместе с ней.

Бабка умерла утром третьего дня. Умерла просто и тихо, как умирают старые: села в своё место, положила руки на прясло, и пряжа её была домолблена.

Я стоял над ней и не мог дышать. Не от горя — горе пришло позже, когда я узнал бабку поближе по её сундукам и по тому, как её оплакивал дом. А в первую минуту я не дышал, потому что над её головой глифа больше не было.

А над головой отца, вошедшего в горницу, висел глиф — черта, штрих, и под ними ещё два, ровно под ними, как вторая ступенька.

И над головой матери — такой же. И над головой старшего брата Ярополка — такой же. И над головой девочки-служанки, и над головой конюха, и над головой соседа, пришедшего оплакать бабку, — все до одного, как по линейке, как по заказу: черта, два штриха, вторая ступенька.

Одинаковый. У всей округи — один и тот же глиф.

Я вышел во двор, и во дворе у колодца стояла наша ключница, и над ней был тот же знак. Я прошёл по улице — те же. Я добрёл до погостной ограды — те же. Мужик вёз хворост: тот же. Ребятишки на льду: те же. Старик, которого вёз на санях: тот же.

Весь погост, все сто дворов, от старого до новорождённого — все носили один глиф: черта, два штриха, ступенька.

И если бабкин знак значил «три дня», —

— то у всего Заволочья срок один и тот же.

На десятый день, как я потом высчитал, стоя по колено в снегу под погостной оградой, весь этот мир собирался умереть разом.

Глава вторая. Молитвенник

Бабку хоронили на пятый день, по-нашему, по-вешняковски: с плачем, с лошадью, запряжённой задом наперёд, с медяками на воротах. Отец стоял столбом, мать держалась за брата, брат держался за копьё, — я один смотрел не на могилу, а над неё.

Ничего не изменилось. Глифы висели, одинаковые, у всех, как зимние флаги.

Дома, в тот же вечер, я нашёл то, что искал: бабкин сундук, в сундуке — её приданое, в приданом — книга. Не книга даже: тетрадь в досках, обтянутых кожей лося, с медной застёжкой в виде ложечки. «Молитвенник судов» — так было выжжено на доске, буквами в наших руках, теми самыми, какими у нас пишут в церквях: буквы как будто из шнура, переплетённого вдвое.

Я открыл её при свете лучины, при матери за стеной, при брате за печью, — и начал читать.

Первое, что сказал мне молитвенник: «Суды над людьми стоят. Кто видит суд — видит строку. Строка читается так: черта — срок в днях и годах; штрихи — чем суд придёт; ступени — сколько судов».

Три дня бабки: один штрих — одна причина, лёгкий суд, старость. Два штриха у отца, матери, брата и всего погоста — две причины, один срок. Две ступени — суд двоится: первый — общий, второй — личный.

Второе, что сказал молитвенник: «Читавший строку платит месяцем жизни своей за каждый внятный срок. Переписавший строку платит годом».

Вот почему я не умру от старости до сорока, если буду пользоваться этим каждый день. Вот почему бабка, которая, судя по её сундукам, видела сроки всю жизнь, умерла в шестьдесят два.

И третье, самое важное, что сказал мне молитвенник, я прочёл на последней странице, которой никто из нашего рода, видимо, не доходил, потому что страница была чистой, как нетронутый снег:

«Своя строка не видится. Кто строки своей не имеет — тот в книгу не вписан. Кто не вписан — того суды не берут, покуда он за другого не вступится».

Я закрыл молитвенник и сидел с ним в руках, как сидят с чужим ребёнком, — и за стеной, за печью, в горнице, в сенях, во дворе, по всему погосту висели те же глифы: черта, два штриха, ступенька.

Десять дней. Две причины. Суд двоится: общий, потом личный.

Что за общий суд придёт на весь погост через десять дней? Вода? Мор? Пожар? Стена — войско?

Я пошёл к отцу.

Отец мой, Мина Вешняков, был человеком прямой, честной и глубоко заезженной судьбой: тридцать лет он платил дань, кормил проезжих, судил соседей и растил двух сыновей, из которых старший был крепок и глуп, а младший — болен и умён. Тело Мити, в которое я попал, болело лет пять: золотуха, с ней не едят мяса, с ней не спят на холоде, с ней не ходят в ночь. Я был телесно свеж, но на мне был этот приговор — и это оказалось удобно: никого не удивило, что младший сын вдруг стал говорить странно.

— Отец, — сказал я ему в горнице, при матери, при брате, при открытой двери, потому что про это при закрытых дверях говорить нельзя. — Бабка умерла через три дня, как я сказал. Я вижу над людьми сроки. Над всей округой срок одинаковый. Через десять дней на погост придёт общий суд. Две причины. Ступенька есть: суд придёт дважды.