Факультет тишины

Hievir

Факультет тишины

Глава первая. Приёмная

Меня не слышат.

Это не поэзия и не жалоба — это квалификация. Когда я говорю, живые люди видят мои губы, слышат, как в воздухе что-то движется, и через секунду забывают, что я говорила. Голос у меня есть — он просто не задерживается. Звук мой проходит сквозь этот мир, как свет сквозь воду: видно, что идёт, — не слышно.

Зато я слышу мёртвых. С девяти лет, с той зимы, когда я лежала в «немой горячке» и не слышала вообще ничего, — а когда горячка сошла, живой мир стал для меня немым, а мир умерших заговорил. Они не говорят словами. Они звучат именами: имя человека, который ушёл, висит там, где он жил, и звучит, как звучит колокол под водой — глухо, низко, вечно. Я выросла среди этих имён, как выросла бы среди колоколов.

В приёмную академии Тишины меня привёл дед.

— Слава, — сказал он в дверях, и я прочла это по губам, потому что живых я читаю глазами. — Скажи им, кто ты.

Приёмная была длинная, каменная, с высоким окном, и за длинным столом сидели трое. Первым — секретарь с реестром, толстая книга в досках; вторым — женщина с рано поседевшей косой; третьим — старик, которого в академии все, как я узнала позже, звали Смотрителем.

— Имя, — сказал секретарь, и его слова я прочла по губам.

— Ярослава Тень, — сказала я вслух.

Секретарь не записал. Секретарь не моргнул. Секретарь смотрел сквозь меня на деда, и на губах у него стояло: «Следующий».

А потом встань, — на губах было, — встань в круг.

В середине приёмной был нарисован круг, мелом, широкий, в шесть шагов поперёк, и по краю круга стояли свечи — двенадцать, по числу месяцев, — и все двенадцать были зажжены. Я встала в круг. Дед остался за порогом: в круг принимающих входят одни.

— Абитуриентка, — сказал на губах Смотритель, и голос его, которого я не слышала, был, по всему видно, ровный и тихий, как у всех, кто живёт при Тишине. — Экзамен первый. Скажи своё имя вслух.

— Ярослава Тень, — сказала я.

Свечи не дрогнули. Секретарь не записал. Женщина с косой наклонила голову набок — так наклоняют голову, когда слушают и слышат, — и сказала что-то двоим, и я прочла по её губам одно слово: «Пусто?»

Смотритель покачал головой.

— Экзамен второй, — на губах было. — Посмотри в круг. Что ты слышишь?

Я посмотрела под ноги. В мел, в круг, в пол — а под полом, глубоко, под камнем, под академией, под всем этим зданием, — звучало имя.

Не живое. Имя, у которого нет хозяина, звучит иначе, чем имя умершего: умершие имена висят над местами, а это лежало под местом и лежало давно, и оно было — пустое? нет. Оно было закрытое. Я не знала тогда такого слова. Я слышала его, как слышат через толщу воды колокол: глухо, низко, всем телом.

— Там кто-то есть, — сказала я. — Под полом. Имя. Оно не умершее — оно запертое.

Приёмная замолчала так, как не молчит даже Тишина: двенадцать свечей, трое принимающих, дед за порогом — и я, стоящая в круге, только что назвавшая то, что под этим зданием не звучало для живых ни разу за двести лет.

Секретарь открыл реестр. Секретарь взял перо. И в графе «Особая одарённость» напротив моего имени, которое он теперь вдруг мог записать, он написал — я видела через стол, по движениям пера: «Слышит запертое».

— Принята, — на губах было у Смотрителя. — Факультет тишины. Первый курс.

А за моей спиной, в дверях, стоял мальчишка моего возраста — высокий, черноволосый, с одним слуховым свистком на шнурке, — и смотрел на меня так, как смотрят на вещь, которая должна была быть его. Я узнала его сразу: Дамир Каюм, наследник громкого рода, «слышащий на версту», у которого за плечами было три курса по слуху и ни одного — по тишине. Он подал документы на факультет тишины четвёртый год подряд. И его каждый раз не брали.

— Почему её взяли, — сказал он вслух, громко, и от его голоса, живого, плотного, звенящего, у меня, привыкшей к тишине, заболели зубы. — Она глухая. Она не слышит даже наставников!

— Именно поэтому, — сказала женщина с косой вслух, впервые заговорив в приёмной, — её и взяли, Дамир Каюм. На факультет тишины мы берём тех, кого не слышно. Тебя слышно на версту. Ты в этой академии — как колокол в библиотеке.

Дамир посмотрел на меня — в упор, с ненавистью, из которой потом, как я узнала, вырастает всё самое важное в моей жизни, — и отвернулся.

А я в этот момент смотрела не на него. Я смотрела в реестр, куда секретарь вписывал меня, — и в реестре, выше моей строки, была вписана строка, которая молчала.

Не была зачёркнута. Не была вырезана. Она была — пустая: имя в ней стояло, курс стоял, дата стояла, — и всё это было, как бывает у мёртвых имён, — а звука не было. Строка была немая.

Строку звали: «Кай Варяж, третий курс, факультет тишины».

Глава вторая. Реестр имён

Академия Тишины стоит на глухом месте двести лет — на том самом месте, где, как я поняла в приёмную, под полом лежит запертое имя. Она построена из серого камня, в три корпуса, и в ней учат тому, чего не учат больше нигде: искусству молчать так, чтобы молчание было оружием.

Я вам объясню, как это устроено, потому что в приёмной мне никто ничего не объяснил, а я неделю ходила и читала по губам всё, что движется.

Живой мир звучит. Имя — это звук, который человек делает всю жизнь: его зовут, он откликается, он говорит о себе, о нём говорят. К концу жизни имя человека настолько плотно звучит, что его можно слышать после смерти — так работают слухачи, мой дар, наш цех: мы слышим мёртвые имена в местах, где они жилá.

А тишина — это звук, который отняли.

Отнятое имя не звучит ни у живых, ни у мёртвых: человек живёт, ходит, ест — и его никто не слышит. Он говорит — и его слова не задерживаются. Он умирает — и над его могилой не звучит ничего. В реестрах такие строки называются «немые».

И всю магию живого мира — все заклинания, все союзы, все клятвы, всё, что делается голосом, — можно остановить одним способом: замолчать в нужном месте нужное имя. Тишина на имени — это дыра в заклинании. Тишина на трёх именах — дыра в клятве. Тишина на имени государя — ...

— тишина на имени государя — это государева немота, — сказал Дамир Каюм на первой лекции, громко, со своего места, чтобы слышала вся аудитория, и все услышали, потому что Дамира слышно всегда. — Которая, по-моему, и есть цель этого факультета. Нас готовят не слухачами. Нас готовят немыми.

— Нас готовят хранителями, — сказала лекторша, женщина с косой, — а кем ты станешь, Дамир Каюм, зависит только от того, чьи имена ты будешь хранить.

Это был первый курс, первая лекция, первый день. И в тот же день, после лекции, я пошла в зал Реестра.

Зал Реестра — сердце академии: длинная палата, вдоль стен — полки, на полках — книги, в книгах — имена всех, кто когда-либо учился здесь, и каждое имя в реестре звучит. Так заведено: строка живого ученика звучит, пока он жив и учится; строка выпускника звучит, пока жив он; строка умершего звучит двести лет и уходит в архив — тихо, как уходят все.

Я вошла в зал — и услышала то, что слышу всегда: гул. Тысячи имён, живых и мёртвых, звучали одновременно, вразнобой, как звучит море: не словами — присутствием. Ученики, проходя через зал, снимают шапки: их имена звучат здесь с первого дня и до последнего, и это считается честью.

Строка Кая Варяжа молчала.

Я нашла её на третьей полке третьего стеллажа — третья полка третьего стеллажа — третья книга третьего курса — строка девятая сверху. Имя стояло: «Кай Варяж». Курс стоял. Дата поступления стояла. И никакого звука.