Чистильщик хоррор-зоны

Hievir

Чистильщик хоррор-зоны

Глава первая. Четыре смерти

Класс «Уборщик трупов» выдаётся автоматически каждому игроку «Полуночи», который умер три раза в стартовой локации и не закрыл ни одного квеста.

Я умер четыре.

Система выдала мне класс с поздравлением, которое я потом перечитывал год, потому что оно объясняло всё:

«Поздравляем! Вы проявили выдающуюся стойкость к смерти. Класс [Уборщик трупов] присвоен пожизненно. Уборщик трупов не участвует в рейдах, не получает трофеев с боссов и не может владеть оружием выше бытового. Уборщик трупов убирает трупы. Уборщик трупов нужен всем и не нужен никому. Удачи».

Меня звали Витя Ковалёв, мне двадцать лет, я учился на четвёртом курсе на инженера-нефтяника и жил в общаге на пяти местах, из которых три были моими же вещами, а два — моими соседями. Мама жила в Кемерове. Отец не жил нигде. В «Полночь» я заходил не играть — я зарабатывал: чистка трупов после чужих рейдов стоила копейки, но копейки складывались в общаге в еду.

Кстати, о трупах. В «Полночи» тело игрока, который умер, не исчезает. Оно лежит там, где умерло, — с разбросанным инвентарём, с открытыми глазами, в той позе, в которой смерть его застала, — целые сутки игрового времени, пока не истечёт срок возрождения. Это фишка игры: «Полночь» продаёт смерть как сервис. Умер красивой смертью — и твоё тело видят тысячи. Погибло в хоррор-зоне — и твоё тело лежит там до респауна, и подруги прилетают фоткаться.

А кто-то должен эти тела убирать.

Потому что через сутки, когда игрок возвращается из респауна, тело его исчезает, а всё, что лежало рядом, — нет. И если тело лежало в стартовой локации, в городе, на торговой площади — оно мешает. Торговой гильдии не нужны трупы на площади, торговые гильдии платят за чистоту. Мало. Но платят.

Так я и жил четыре месяца: сдавал трупы в утиль, собирал с пола чужой мусор, получал полкопейки за тело, и на четвёртый месяц случилось то, что случается со всеми, кто давно мёртв внутри: меня послали в «Шёпот».

«Шёпот» — это хоррор-зона второго уровня опасности, лес, в котором темно всегда, а из темноты голоса зовут тебя по имени, и если ответишь — голоса становятся твоим дебаффом: «Собеседник»: минус рассудок, минус воля, минус всё. В «Шёпот» ходят за редким лутом — за «тихой сталью», из которой куются клинки, не звенящие при ударе. Ходят гильдиями, по двадцать человек, с жрецами, с амулетами глухоты, и всё равно возвращаются не все.

Меня послали туда не за тихой сталью. Меня послали туда за телами: на прошлой неделе в «Шёпоте» лёг рейд гильдии «Аврора» — двадцать два человека, топ-десятка сервера, — и их тела лежали в лесу с неперерождённым инвентарём, и гильдия хотела этот инвентарь вернуть до респауна, а сама войти в «Шёпот» второй раз за неделю не могла: у гильдии кончились жрецы рассудка. Послать никто не хотел. Послали меня, потому что мне было всё равно, а награда — двести монет за все тела разом — была для меня подвигом.

Я взял свою тележку-прицеп, свою лопату бытовую, свою куртку без брони, свой фонарик на десять минут заряда — и вошёл в «Шёпот» один.

Двадцать два тела. Двести монет. Четыре месяца глупой жизни.

Тот, кто умеет умирать, — не боится хоррор-зоны. Он просто ещё не знает, чем это кончится.

Глава вторая. Последняя воля

В «Шёпоте» темно так, что тьма имеет консистенцию. Она не «мало света» — она среда, в которой свет тонет. Мой фонарик на десять минут заряда делал во тьме круг радиусом в три шага, и круг этот был не светом, а лункой: вокруг дышало, шуршало, и — я узнал это на седьмой минуте — звало.

— Витя, — сказало темнота моим голосом. — Витя, я здесь. Не уходи.

Я не ответил. У нас, у чистильщиков, есть правило, и его передают, как передают адрес ломбарда: в «Шёпоте» не разговаривают с темнотой. Ни словами, ни мыслями — мысли здесь слышно.

Первое тело я нашёл на двадцатой минуте: женщина-жрица, «Аврора-9», лежала лицом вниз у корней огромного дерева, и её посох — топовый, фиолетового качества, за который на аукционе давали четыре тысячи — лежал в двух шагах, целый, неприсвоенный. Я смахнул с неё землю, открыл панель утилизации, нажал «собрать» — и не нажал.

Потому что над телом висела надпись, которой не было у обычных трупов:

«[Последняя воля]: Верни дочери медальон. Не аукционеру — дочери».

Я стою в хоррор-зоне, во тьме, один, четыре месяца чистивший чужие трупы, — и впервые в жизни вижу над трупом квест. Квест без заказчика. Квест без награды в панели: строка «награда» пуста, и это значит, что награду назначает не система. Награду назначает мёртвый.

Я дрожащими руками открыл способность, которой у меня не было до этой ночи, — панель сама развернулась, сама, я её не звал:

«Новое умение получено: [Обмывание]. Уборщик трупов, вошедший в зону "Шёпот", обмывает мёртвых и видит их последний час. Умение классовое. Отказ невозможен».

Классовая способность выдана без запроса, без уровня, без справки — так в «Полночи» не бывает. Так бывает, когда класс не выдали, а признали.

Я положил руку на плечо жрицы — на холодный пластик аватара, — и умение сработало само, и я увидел её последний час.

Они шли через «Шёпот» двадцать два человека, и жрица шла последней, с резервной лампой глухоты, и лампа умерла у большого дерева, и голоса позвали её по имени, и она не ответила, потому что была жрицей и умела не отвечать, — и тогда голоса позвали не её. Голоса позвали её дочь. Имя дочки я не разобрал — имя закрыл туман, — но жрица повернулась на голос, и тьма взяла её за горло, и она умирала долго, не крича, чтобы не подвести рейд, и последняя её мысль была не про бога и не про гильдию. Медальон. Дочь. Верни.

Я убрал её тело в утилизацию — как положено, бережно, с приоритетом «репликация для родных» — и посох жрицы, топовый, фиолетовый, оставил лежать.

Уборщик трупов, который не берёт лут с трупа, у которого висит последняя воля. Двести монет за рейд висели на этом правиле, и я их, похоже, потерял.

И тут темнота, которая звала меня по имени с седьмой минуты, сказала — другим голосом, не моим:

— Возьми посох. Она хотела, чтобы взял ты.

И я повернулся на голос.