Желтая стена

Helen Voskanyan

Желтая стена

Побег

15 октября 2000 года

Ночь была недостаточно тёмной, чтобы скрыть Сару от него, а лесу, казалось, не было конца. Холод впивался в кожу, словно голодный зверь. Зажав ладонью глубокую свежую рану на левой руке, Сара бежала. Между пальцами сочилась кровь — тёплая, липкая. Дыхание сбивалось, будто вокруг совсем не осталось воздуха. С каждым вдохом болели рёбра, треснувшие под ударами его ног. Она стиснула зубы и прикрыла рот ладонью, оставляя на лице кровавые следы.

Промёрзшие листья кололи босые ступни, как иглы. Ещё шаг — и ногу пронзила резкая боль. Сара застонала и посмотрела вниз. Острая ветка или осколок стекла — в темноте было не разобрать. Несколько секунд передышки, и она двинулась дальше, в глубь леса, между тёмными массивными стволами. Вглядываясь в чащу, вдруг замерла.

Моргнула.

Потом ещё раз.

Глаза постепенно различили тонкую полоску лунного света, пробивавшуюся сквозь густое переплетение ветвей. Сара шагнула вперёд и увидела старый высокий дуб. Подошла ближе. Сердцевина ствола прогнила, оставив дупло, достаточно просторное, чтобы в нём спрятаться.

Превозмогая боль, она втиснулась внутрь.

Пахло прелыми листьями и кровью. Сара открыла рот в беззвучном крике — от боли и страха.

Нащупав остатки блузки, она оторвала полоску ткани и туго перевязала рану. Сжавшись внутри сырого ствола, Сара почти поверила, что сумела уйти от него. Но тут вдалеке раздался его голос.

— Сара, где ты?

Эхо разнеслось по лесу и затихло в холодной темноте.

— Ты правда решила, что я тебя отпущу?

Всё остальное перестало существовать. Остался только Дэвид.

Она должна ещё хоть раз обнять сына. Сказать, что любит его. Перед глазами стояло его лицо — вот он смеётся и смотрит на неё снизу вверх, словно она для него целый мир. Она не могла его оставить. Не оставит.

Голос прозвучал снова. Гораздо ближе.

— Ну же, Сара. Ты ведь не бросишь меня сейчас, — прошипел он.

Сквозь узкую щель она увидела тёмную фигуру. Высокий, худощавый — словно вырвавшийся из ада. Лицо скрывала чёрная маска. От одного его голоса Сара цепенела.

Он прошёл мимо дуба, волоча за собой тяжёлый молот. Металл скрёб промёрзшую землю. Мужчина удалялся, насвистывая мелодию, которую Сара уже никогда не забудет.

Когда свист наконец стих вдали, она позволила себе надеяться. Но руки и ноги наливались тяжестью, сознание с каждой минутой всё больше мутилось. Сара понимала: чтобы выжить, нужно выбраться из дупла и найти помощь.

И она выбралась.

Каждый шаг казался последним. Где-то в чаще, где темнота становилась ещё гуще, ноги подогнулись. Сара рухнула на землю, дрожа от боли, холода и отчаяния. Пальцы вцепились в почву. Она вдохнула запах сырой, схваченной морозом земли — той самой, что, казалось, скоро станет её могилой. Сил сопротивляться больше не осталось. Сара закрыла глаза.

И тут услышала голос — такой родной, такой знакомый. Он звал её домой. Плакал и звал.

— Дэвид.

Она прошептала его имя и открыла глаза.

Снова звук. Но на этот раз настоящий. Сара прислушалась.

Машины.

Она подняла голову и посмотрела туда, откуда доносился шум.

Дорога.

Сара поползла, отталкиваясь ногами от земли. Из горла вырвался стон. Кричать сил уже не было. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она добралась до обочины.

Высоко над лесом висела луна, заливая серебром промёрзшую землю. Здесь, под открытым небом, ночь была непривычно светлой. Взревел двигатель. Взвизгнули шины, и машина остановилась всего в метре от неё. Над обочиной поднялась пыль.

— Помогите… пожалуйста, — прошептала Сара.

Тревожные голоса доносились будто издалека. Сильные руки подняли её с земли и перенесли в тепло. Кто-то задавал вопросы, но отвечать она уже не могла. И всё же впервые за бесконечно долгое время Сара почувствовала себя в безопасности.

Только тогда она позволила темноте поглотить себя.

Комнаты

Дэвид лежал без сна в своей маленькой тесной комнате. Кровать казалась слишком мягкой, подушка — слишком маленькой. Он ворочался всю ночь, никак не находя удобного положения. Лампа на прикроватной тумбочке тускло освещала стены и полки с книгами и игрушками.

«Один, два, три, четыре», — считал он про себя, переводя взгляд с книг на игрушки. Но сон не шёл.

Последний раз он видел маму две недели назад. Всё изменилось в тот вечер, когда она не вернулась с работы. Дэвид снова и снова вспоминал, как ему сказали, что никто не знает, где она.

Как такое возможно? Почему она не сказала им, куда ушла?

Ответов у него не было. Но в комнате всё ещё пахло мамой. И подушка хранила её запах. Здесь ему было спокойно.

Она рано или поздно вернётся. И тогда он спросит, почему она решила уйти от него и бабушки.

Дэвид обхватил подушку маленькими руками и прижал к себе, как обнимал маму перед сном.

Сквозь глубокий сон до него донёсся телефонный звонок, потом — торопливые бабушкины шаги. И её голос, тревожный, испуганный:

— Да… Вы её нашли?

Дэвид сел в кровати. Сердце заколотилось.

Мама?

— Где она?

Он соскочил с постели и побежал к бабушке. Она вытирала слёзы с побледневшего лица.

— В какой больнице? Мы приедем. Большое вам спасибо.

Дэвид смотрел на неё. Дрожащей рукой бабушка положила трубку. Слёзы всё текли по её щекам.

— Маму нашли, Дэвид, — наконец сказала она.

— Нашли? Поехали, бабушка! Поехали к маме!

В белом больничном коридоре Дэвид сидел на холодной металлической скамье и смотрел на настенные часы. Четыре пятнадцать утра. Минуты тянулись бесконечно.

Глаза закрылись, и он задремал. Проснулся от громкого урчания в животе. Посмотрел на часы — пять тридцать. Протяжно зевнул и поморщился от резкого запаха дезинфицирующего средства. Вздохнул.

Вокруг были белые стены и плакаты с непонятными надписями и значками. Врачи и медсёстры проходили мимо, словно его не замечали.

Бабушка давно скрылась за одной из дверей. От мыслей о маме становилось всё страшнее. Что, если она заболела?

Он сглотнул, сдерживая слёзы. Плакать нельзя. Мама расстроится.

Наконец дверь открылась и вышла бабушка. Встретившись с ним взглядом, она улыбнулась, но от этой улыбки Дэвиду стало не по себе. Глаза у неё были красные, будто всё время, что она провела там, она плакала.

— Где мама, бабушка? — Он потянул её за юбку. — С ней всё хорошо?

— Она очень устала, милый.

Бабушка говорила с трудом, словно что-то мешало ей в горле.

— Можно мне к ней?

— Пока нельзя, родной.

Он никогда не видел бабушку такой расстроенной. Даже морщины на её лице будто стали глубже — особенно когда она пыталась улыбнуться. Дэвид отступил на шаг. Вопрос, который он всё это время боялся задать, вырвался едва слышно:

— Она умерла? Поэтому мне нельзя к ней?

— Нет, милый. Она не умерла. Пожалуйста, не говори так. — Бабушка наклонилась и ласково погладила его по щекам.

Он отстранился.

— Когда я её увижу?

— Скоро, Дэвид… Обещаю, — прошептала она. — Потерпи ещё немного. Маме нужно время.

Дэвид не смотрел на неё. Не мог. Ком в горле казался больше теннисного мяча.

— Я подожду, бабушка. Буду хорошо себя вести.

Прошло три недели с тех пор, как маму нашли, а Дэвида всё ещё к ней не пускали. По дороге в школу он замечал, как родственники и соседи смотрят на него с жалостью и перешёптываются. С мамой случилось что-то очень плохое.

Но почему она не хочет его видеть?

Она о нём забыла?

Больше не любит?

Эти вопросы не давали думать ни о чём другом.

По воскресеньям они с бабушкой ездили к Саре в больницу.

— Мне надоело сидеть в этом дурацком коридоре. Когда ты пустишь меня к маме?

— Ещё пару недель, милый, и ты её увидишь.

— Ты уже три недели так говоришь. Это нечестно.

— Ты обещал потерпеть.

Дэвиду казалось, что он сейчас взорвётся. Уши и щёки горели. Хорошо себя вести больше не получалось.

— Я и так терпел! Почему тебе можно к ней, а мне нельзя? Она меня больше не любит, да?

— Даже не думай так, родной. Она любит тебя больше всего на свете.

— Я сегодня увижу маму. А если ты не пустишь, я убегу из дома.

Бабушкины глаза расширились.

Именно этого он и хотел.

Испугалась. Теперь разрешит.

— Ну что ж, молодой человек, — сказала она после паузы. — Удерживать тебя не стану. Только учти: на улице холодно. Оденься потеплее.

Дэвид заговорил тише:

— Лучше бы я заболел. Может, тогда мама вспомнила бы обо мне.

Бабушка ничего не ответила. Только покачала головой и вытерла слёзы с его щёк.

Они долго молчали. И вдруг Дэвид кое-что придумал.

Бабушка всегда уходила на несколько минут поговорить с врачами и медсёстрами. Можно пробраться к маме, пока её нет. Она даже не узнает.

С этой мыслью он устроился в больничном коридоре, на той же холодной металлической скамье, и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Бабушка вышла из маминой палаты, посмотрела на него и улыбнулась.

— Сегодня ей лучше, Дэвид. Скоро я тебя к ней пущу.

Он улыбнулся в ответ и кивнул. Едва бабушка скрылась в конце коридора, Дэвид встал и подошёл к двери. Глубоко вдохнул. Рука дрожала, когда он взялся за ручку.

Он толкнул дверь и медленно вошёл, стараясь не шуметь. Плитка под ногами была белой, как и стены. Сквозь большие окна лилось столько света, что палата казалась тёплой, светлой — и очень странной. Здесь ещё сильнее пахло лекарствами и чем-то едким. От этого запаха щипало в носу.

Дэвид огляделся. За занавеской угадывались очертания кровати и лежащего на ней человека.

Мама…

Ноги вдруг ослабели. Он заставил себя идти дальше. Когда Дэвид подошёл к занавеске и отодвинул её, палата словно стала теснее.

Он хотел закричать, но не смог издать ни звука.

На кровати лежала женщина. Лицо казалось знакомым, но под синяками и порезами его было не узнать. Это не могла быть мама. Его мама никогда так не выглядела.

Не могла.

Потом он заметил волосы — длинные, каштановые, красивые. Совсем как у мамы.

Протянул руку и коснулся их. Такие же мягкие. Родные.

— Мама… Это ты, — прошептал он.

Он переводил взгляд с её лица на волосы, потом на руки. Левое запястье было обмотано толстым слоем бинтов. Синяки и раны покрывали лицо, шею, руки. Лицо распухло. Глаза были закрыты. Мама тихо стонала во сне.

— Я здесь, мам, — снова прошептал он. — Я тебя люблю. Я тебя ждал.

От сдерживаемых слёз болело горло.

— Дэвид, что ты здесь делаешь?

Испуганный бабушкин голос раздался прямо за спиной. Он застыл, словно ноги приклеились к белой плитке.