Артур Хейли.

В высших сферах



скачать книгу бесплатно

– Выглядит весьма внушительно. Что это тут у вас?

Гордясь тем, что он обслуживает премьер-министра, официант быстро перечислил названия всех блюд: малосольная белужья икра, устрицы «Мальрек», pat? maison[2]2
  Домашний паштет (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
, заливной омар, виннипегский копченый золотой глаз, foiе gras Mignonette[3]3
  Ливерный паштет Миньонет (фр.).


[Закрыть]
, холодные жареные ребра, заливное из каплуна, жареная индейка с орехами, виргинская ветчина.

– Благодарю, – сказал Хоуден. – Положите мне немного мяса, хорошо прожаренного, и салата.

Увидев, как вытянулось лицо официанта, Маргарет прошептала:

– Джейми!

И премьер-министр поспешил добавить:

– И еще что там порекомендует моя жена.

Они только отошли от стойки, как вновь появился помощник по вопросам военно-морского флота.

– Извините, сэр. Его превосходительство шлет вам наилучшие пожелания, и мисс Фридман у телефона.

Хоуден опустил на стол тарелку с нетронутой пищей.

– Очень хорошо.

– Неужели ты должен сейчас идти, Джейми? – В тоне Маргарет звучала досада.

Он кивнул.

– Милли не стала бы звонить, если бы дело могло подождать.

– Звонок перенаправлен в библиотеку, сэр. – И, поклонившись Маргарет, помощник пошел впереди.

А через несколько минут премьер-министр сказал в трубку:

– Милли, я дал слово жене, что вы звоните по важному поводу.

Мягкое контральто его личного секретаря прозвучало в ответ:

– Я считаю, что так оно и есть.

Иногда Хоуден любил звонить по телефону только ради того, чтобы услышать голос Милли. Он спросил:

– Откуда вы звоните?

– Из конторы – я вернулась. Со мной Брайан. Потому я и звоню.

Хоуден почувствовал нелепую вспышку ревности при мысли, что Милли Фридман наедине с кем-то еще… Милли, с которой несколько лет назад у него была связь, о чем он вспомнил сегодня с чувством вины. В свое время у них был страстный всепоглощающий роман, но когда он кончился – а Хоуден с самого начала знал, что так оно и будет, – оба возобновили свою независимую жизнь, словно закрыли и заперли дверь между двумя комнатами, которые, однако, продолжали оставаться рядом. Ни он, ни она никогда больше не говорили об этом удивительном особом времени. Но порой – как в данный момент – вид Милли или звук ее голоса мог вновь взволновать его, словно к нему вернулась молодость и пылкость чувств и минувших лет как не бывало… А потом всегда нервы брали свое и появлялась нервозность человека, который в публичной жизни не мог допустить, чтобы в его броне образовалась щель.

– Хорошо, Милли, – сказал премьер-министр, – давайте к телефону Брайана.

Последовала пауза – слышно было, как трубка переходила из рук в руки, – затем энергичный мужской голос отчеканил:

– В Вашингтоне произошла утечка, шеф.

Некий канадский репортер обнаружил, что в городе ожидают вашего приезда и встречи с Воротилой. Нужно заявление из Оттавы. Иначе, если информация об этом просочится из Вашингтона, все будет выглядеть, словно вас вызвали туда.

Брайан Ричардсон, энергичный сорокалетний руководитель и национальный организатор партии, редко бросался словами. Его сообщения, как устные, так и написанные, всегда выглядели четко и точно сформулированными, как рекламные анонсы, какие он создавал сначала в качестве опытного автора, а потом как высший чиновник. Теперь, однако, он передал это другим, а главной его обязанностью было служить советником Джеймсу Макколлуму Хоудену по ежедневно возникавшим проблемам, с тем чтобы тот решал их, сохраняя поддержку правительства народом.

Хоуден взволнованно спросил:

– А насчет темы беседы утечки не было?

– Нет, – сказал Ричардсон. – На этот счет все краны закручены. Сообщено только о факте встречи.

Назначенный на свой пост вскоре после того, как Хоуден взял на себя руководство партией, Брайан Ричардсон уже успешно провел две выборные кампании и между ними добился успеха в других делах. Проницательный, изобретательный, человек энциклопедического ума и гениальный организатор, он был одним из нескольких человек в стране, чьи телефонные звонки проходили через личный коммутатор премьер-министра в любой час. Он был также одним из наиболее влиятельных людей, и ни одно правительственное решение по серьезному вопросу никогда не принималось без того, чтобы он не знал об этом или не давал совета. В противоположность большинству министров Хоудена, которые пока еще понятия не имели о грядущей встрече в Вашингтоне или о ее цели, Ричардсон был поставлен об этом в известность немедленно.

Однако же вне ограниченного круга лиц имя Брайана Ричардсона было почти неизвестно, и в тех редких случаях, когда его фотография появлялась в газетах, делалось это всегда наименее заметно – чтобы он был во втором или третьем ряду группы политиков.

– О нашей договоренности с Белым домом следовало не сообщать несколько дней, – сказал Хоуден. – Да и тогда это надо было представить как беседу о торговле и финансовой политике.

– Какого черта, шеф?! Вы же можете по-прежнему так и сделать, – сказал Ричардсон. – Просто сообщение прозвучит немного раньше – только и всего… например, завтра утром.

– А есть у нас альтернатива?

– Повсюду пойдут догадки, будут муссироваться темы, обсуждения которых мы хотим избежать. То, что один человек обнаружил сегодня, другие могут узнать завтра. – И руководитель партии сухо продолжал: – На данный момент только одному репортеру известно, что вы планируете такое путешествие, – Ньютону из торонтской газеты «Экспресс». Он малый ловкий – позвонил сначала своему издателю, а издатель позвонил мне.

Джеймс Хоуден кивнул. Газета «Экспресс» неизменно поддерживала правительство, а порой выступала даже чуть ли не как орган партии. Они не раз оказывали друг другу услуги.

– Я могу задержать это сообщение на двенадцать, может быть, даже на четырнадцать часов, – продолжал Ричардсон. – Но больше – рискованно. Не могло бы министерство внешних сношений выступить к тому времени с заявлением?

Свободной рукой премьер-министр потер свой длинный, похожий на клюв нос. Затем решительно произнес:

– Я скажу им.

Эти слова предрекали хлопотливый вечер для Артура Лексингтона и его старших чиновников. Им придется поработать с американским посольством и, конечно, с Вашингтоном, но Белый дом пойдет на это, узнав, что пресса кое-что пронюхала, – они привыкли там к подобного рода ситуациям. А кроме того, убедительно составленное сообщение для прикрытия было столь же необходимо президенту, как и Хоудену. Настоящие проблемы, которые они будут обсуждать на встрече через десять дней, были слишком деликатны, чтобы в данный момент раскрыть их публике.

– Раз уж мы разговариваем, – заметил Ричардсон, – есть какие-нибудь новости о визите королевы?

– Нет, но я всего несколько минут назад говорил с Шелом Гриффитсом. Он посмотрит, что сможет сделать в Лондоне.

– Надеюсь, все сработает. – В голосе руководителя партии звучало сомнение. – Старик всегда чертовски точен. Вы сказали ему, чтобы он покрепче подтолкнул дамочку?

– Не совсем в таких выражениях. – Хоуден улыбнулся. – Но это было основным в моем предложении.

На линии послышался хохоток.

– Лишь бы она приехала. Ее приезд мог бы немало помочь нам в будущем году, не говоря уж об остальном.

Хоуден уже собирался повесить трубку, как в голову ему пришла одна мысль.

– Брайан…

– Да.

– Постарайтесь заехать в течение праздников.

– Благодарю. Заеду.

– А как насчет вашей жены?

Ричардсон весело ответил:

– Боюсь, вам придется довольствоваться только моим обществом.

– Я не хочу любопытствовать. – Джеймс Хоуден помедлил, понимая, что Милли слышит половину их разговора. – Не стало лучше?

– Мы с Элоизой живем в атмосфере вооруженного нейтралитета, – ответил Ричардсон. – Но это имеет свои преимущества.

Хоуден мог догадаться, какие преимущества имел в виду Ричардсон, и снова почувствовал нелепую ревность при мысли, что глава партии и Милли сейчас там одни. Вслух же произнес:

– Мне очень жаль.

– Просто удивительно, к чему человек может привыкнуть, – сказал Ричардсон. – По крайней мере мы с Элоизой знаем, на каких позициях стоим, а позиции у нас разные. Еще что-нибудь, шеф?

– Нет, – сказал Хоуден, – больше ничего. Пойду поговорю теперь с Артуром.

Он вернулся из библиотеки в Длинную гостиную, встреченный жужжанием разговоров. Атмосфера теперь несколько разрядилась – напитки и ужин, который уже почти подошел к концу, способствовали всеобщему расслаблению. Хоуден обошел несколько групп, люди выжидательно смотрели на него, он улыбался им, обмениваясь фразой-другой.

Артур Лексингтон стоял рядом со смеявшимися людьми, которые смотрели, как министр финансов Стюарт Каустон показывал фокусы: он занимался этим время от времени, стараясь скрасить унылую атмосферу в перерывах между заседаниями кабинета министров.

– Следите за этим долларом, – говорил Каустон. – Сейчас он исчезнет.

– Какого черта?! – воскликнул кто-то. – Это вовсе не трюк – вы постоянно подобное повторяете.

Генерал-губернатор вместе с небольшой группой зрителей рассмеялся.

Премьер-министр дотронулся до локтя Лексингтона и во второй раз отвел министра по внешним сношениям в сторону. Он изложил суть того, что сообщил ему глава партии, и подчеркнул необходимость дать сообщение прессе до утра. Лексингтон, по обыкновению, не стал задавать ненужных вопросов. Кивнув в знак согласия, он сказал:

– Я позвоню в посольство и переговорю с Энгри, затем засажу за работу моих людей. – И, усмехнувшись, добавил: – Всегда надуваюсь от важности, когда вытаскиваю других из постели.

– Послушайте, вы оба! Никаких государственных дел сегодня, – раздался голос Натали Гриффитс. И она легонько потрепала обоих по плечам.

Артур Лексингтон повернулся, сияя улыбкой:

– Даже если в мире произошел малюсенький кризис?

– Даже в этом случае. К тому же у меня кризис на кухне. А это куда важнее. – И жена генерал-губернатора направилась к мужу. Огорченным шепотом – не для всех, но явно для ушей тех, кто находился поблизости, она добавила: – Надо же, Шелдон, у нас кончился коньяк.

– Этого не может быть!

– Ш-ш! Не знаю, как это могло случиться, но случилось.

– Нам всегда надо иметь аварийный запас.

– Чарлз позвонил в столовую авиации. Они нам срочно пришлют немного.

– О господи! – Голос его превосходительства прозвучал так жалобно. – Неужели мы не можем устроить прием без того, чтобы не было промашек?

Артур Лексингтон тихо произнес:

– По-видимому, придется мне пить пустой кофе. – Он взглянул на бокал с виноградным соком, который несколько минут назад принесли Джеймсу Хоудену. – Вот вы можете не волноваться. У них, наверное, галлоны этого добра.

А генерал-губернатор возмущенно пробормотал:

– Я за это сниму с кого-нибудь скальп.

– Успокойся, Шелдон. – Хозяин и хозяйка по-прежнему говорили шепотом, не думая о том, что забавляют этим окружающих. – Такое случается, и ты знаешь, что надо быть осмотрительнее с прислугой.

– Да плевал я на прислугу!

Натали Гриффитс терпеливо произнесла:

– Я подумала, что тебе надо об этом знать. Но я сама со всем разберусь, дорогой.

– Вот и прекрасно. – Его превосходительство с облегчением и любовью улыбнулся жене, и они вернулись к камину.

– Sic transit gloria[4]4
  Так проходит слава (лат.).


[Закрыть]
. Человеку, который отдавал команды тысяче аэропланов, не пристало ругать судомойку.

Это было произнесено резко и чересчур громко. Премьер-министр нахмурился.

А произнес это Харви Уоррендер, министр по вопросам гражданства и иммиграции. Он стоял сейчас возле них – высокий плотный мужчина с редеющими волосами и громовым басом. Он, по обыкновению, был дидактичен – наверное, сохранил эту манеру с тех лет, когда, прежде чем перейти в политику, был профессором в колледже.

– Притормози, Харви, – сказал Артур Лексингтон. – Ты топчешь царственную особу.

– Порой, – ответствовал ему Уоррендер, немного понизив голос, – я возмущаюсь, когда мне напоминают, что шишки всегда выживают.

Повисло неловкое молчание. Все поняли, на что он намекал. Единственный сын Уоррендера, молодой офицер авиации, героически погиб во Второй мировой войне. И отец продолжал гордиться сыном, как продолжал и горевать по нему.

Несколько человек могли бы легко парировать его высказывание о шишках. Генерал-губернатор храбро воевал в двух войнах, и Крест Виктории не давали по пустякам… Смерть и жертвы в войне не знают ни рангов, ни возраста…

Все решили, что лучше промолчать.

– Что ж, займемся чем-то другим, – весело произнес Артур Лексингтон. – Господин премьер-министр, Харви, извините меня. – Он поклонился и направился через зал к своей жене.

– Почему это у некоторых людей определенные темы вызывают смущение? – спросил Уоррендер. – Или у памяти есть свой срок?

– Я думаю, тут имеет значение главным образом вопрос времени и места.

У Джеймса Хоудена не было желания продолжать разговор на эту тему. Ему иной раз хотелось избавиться от Харви Уоррендера в качестве члена правительства, но были причины, по которым он этого сделать не мог.

Стремясь переменить тему разговора, премьер-министр произнес:

– Харви, я хотел поговорить с вами насчет вашего департамента. – Он понимал, что нехорошо использовать праздничную атмосферу для дела. Но последнее время ему приходилось откладывать многое из того, что лежало на его столе, из-за более срочных дел. Одним из таких дел была иммиграция.

– Я должен гордиться или огорчаться, что вы намерены устроить мне выволочку? – В вопросе Харви Уоррендера была легкая враждебность. Бокал вина, который он держал в руке, был явно не первым.

А Хоуден вспомнил о разговоре, который был у него два-три дня назад с главой партии, когда они обсуждали текущие политические проблемы. Брайан Ричардсон сказал тогда: «Из-за департамента по иммиграции у нас постоянно плохая пресса, а, к сожалению, это одна из немногих проблем, которая понятна избирателям. Вы можете сколько угодно менять тарифы и банковские ставки, но это почти не повлияет на голоса. А вот стоит в газетах появиться фотографии депортируемой матери с ребенком, как это было в прошлом месяце, и партии приходится поволноваться».

На миг Хоуден почувствовал вспышку гнева от того, что ему надо заниматься мелочами, тогда как – особенно в данный момент – более крупные и жизненно важные проблемы требовали всего его внимания. А потом мелькнула мысль, что политикам всегда приходится сочетать дела домашние с крупными проблемами. И часто способность никогда не упускать малое среди большого является ключом к власти. А иммиграция была предметом, всегда волновавшим его. Тут столько граней, окруженных как политическими провалами, так и плюсами. И самое трудное решить, какая грань что принесет.

Канада по-прежнему была для многих землей обетованной, и, пожалуй, такой и останется, поэтому всякое правительство должно крайне осторожно регулировать потоки иммигрантов в свою страну. Слишком много иммигрантов из одного источника и слишком мало из другого могли изменить на протяжении одного поколения баланс власти. «В известном смысле, – думал премьер-министр, – у нас есть своя политика апартеида, хотя, по счастью, барьеры расы и цвета кожи установлены у нас благоразумно и действуют за пределами наших границ – в канадских посольствах и консульствах. И сколь бы они ни были резко очерчены, у себя дома мы можем делать вид, что их не существует».

Некоторые люди в стране – и он это знал – хотели бы, чтобы было больше иммигрантов, а другие – меньше. Группа, выступающая за «больше», состояла из идеалистов, готовых широко распахнуть двери всем желающим, и предпринимателей, ратующих за увеличение рабочей силы вообще. А возражения против иммиграции обычно поступают от профсоюзов, начинающих кричать о безработице всякий раз, когда возникает вопрос об иммиграции, и не желающих признать тот факт, что безработица в известной мере является необходимым фактором экономики. Этого же придерживаются англосаксы и протестанты, поразительное число которых возражает против «слишком большого числа иностранцев», в особенности если иммигранты являются католиками. И правительству часто приходится выступать в роли канатоходцев, чтобы избежать отделения одной части или другой.

Премьер-министр решил, что настал момент сказать все напрямик.

– У вашего департамента, Харви, плохая пресса, и я считаю, что в значительной мере по вашей вине. Я хочу, чтобы вы крепче держали в руках вожжи и перестали позволять вашим чиновникам поступать как им вздумается. Смените несколько человек, если надо, даже среди ответственных работников – мы не можем выгнать чиновников, но у нас достаточно полок, на которые мы можем их пересадить. И, ради всего святого, не давайте газетам сообщений о спорных ситуациях с иммигрантами! Взять хотя бы эту историю прошлого месяца – женщину с ребенком.

– Эта женщина держала бордель в Гонконге, – сказал Харви Уоррендер. – И у нее венерическая болезнь.

– Возможно, это не лучший пример. Но было множество других, и когда подобные случаи происходят, правительство выглядит по вашей милости безжалостным чудовищем, наносящим ущерб всем нам.

Премьер-министр произнес это спокойно, но с нажимом, не спуская глаз с собеседника.

– Мой вопрос, – сказал Уоррендер, – явно получил ответ. Одобрение не стоит в повестке сегодняшнего дня.

– Речь идет не об одобрении или порицании, – резко произнес Джеймс Хоуден. – Речь идет о политически правильном решении.

– А вы всегда лучше меня принимали политические решения, Джеймс. Так? – Уоррендер, прищурившись, поднял глаза к потолку. – Если б было иначе, я мог бы стать главой партии вместо вас.

Хоуден на это не реагировал. Его собеседник был явно под парами.

– Мои сотрудники просто проводят в жизнь существующий закон, – сказал Уоррендер. – И я считаю, что они хорошо работают. Если вам это не нравится, почему бы нам не собраться и не изменить Акт об иммиграции?

Премьер-министр подумал, что зря он выбрал это время и место для такого разговора. И, стремясь закрыть тему, он сказал:

– Мы не можем этого сделать. В нашей программе по законотворчеству слишком много других вопросов.

– Чепуха!

Словно кнут щелкнул в зале. На секунду воцарилась тишина. Все головы повернулись. Премьер-министр увидел, как генерал-губернатор посмотрел в его сторону. Затем разговоры возобновились, но Хоуден чувствовал, что все прислушиваются.

– Вы боитесь иммиграции, – сказал Уоррендер. – Мы все ее боимся, как боялись все другие правительства. Поэтому мы не можем честно признать некоторые вещи даже в своей среде.

К ним, как бы случайно, подошел Стюарт Каустон, прекративший минуты две назад свои трюки.

– Харви, – весело произнес министр финансов, – ты ведешь себя как осел.

– Позаботься о нем, Стю, – произнес премьер-министр. Он чувствовал, как в нем нарастает гнев: если он продолжит этот разговор, то при своем вспыльчивом нраве потеряет над собой контроль, что может лишь ухудшить ситуацию. И он отошел от двух министров к той группе, где была Маргарет.

Но он по-прежнему слышал голос Уоррендера, который на сей раз обращался к Каустону:

– Что касается иммиграции, позволь тебе заявить, что мы, канадцы, – настоящие лицемеры. Наша иммиграционная политика – политика, которую я, друзья мои, провожу в жизнь, – гласит одно, а означает другое.

– Вы расскажете мне об этом потом, – сказал Стюарт Каустон. Он все еще пытался улыбаться, но это давалось ему с трудом.

– Я скажу вам сейчас! – Харви Уоррендер схватил министра финансов за локоть. – Этой стране, если она хочет развиваться, требуются две вещи, и всем, кто находится в этом зале, это известно. Во-первых, хороший большой резерв безработных, из которых может черпать рабочих промышленность, и во-вторых, стабильное большинство англосаксов. Но разве мы когда-нибудь публично об этом говорим? Нет! – Министр по делам гражданства и иммиграции помолчал, окинул возмущенным взглядом окружающих и продолжил: – Оба эти обстоятельства требуют тщательно сбалансированной иммиграции. Мы вынуждены принимать у себя иммигрантов, ведь если промышленность начнет расти, рабочие руки должны быть готовы – не на будущей неделе, не в будущем месяце или в будущем году, а в тот момент, когда они потребуются заводам. Но если открыть ворота иммигрантам слишком широко, или открывать их слишком часто, или и то и другое, что тогда будет? Баланс населения будет утрачен. Если на протяжении жизни всего нескольких поколений будут совершены подобного рода ошибки, в палате общин будут вести дебаты на итальянском языке, а в Доме Правительства будет сидеть китаец.

В этот момент раздалось несколько неодобрительных возгласов со стороны других гостей, до которых долетал голос Уоррендера. Больше того: генерал-губернатор отчетливо услышал последнее его высказывание, и премьер-министр увидел, как он поманил к себе помощника. Жена Харви Уоррендера, бледная хрупкая женщина, неуверенно подошла к мужу и взяла его за локоть, он словно не заметил ее.

Доктор Борден Тейн, министр здравоохранения и благосостояния нации и бывший чемпион по боксу в колледже, возвышавшийся над всеми, произнес театральным шепотом:

– Да прекратите вы это, ради Христа! – и подошел к Каустону, стоявшему рядом с Уоррендером.

Кто-то с нажимом прошептал:

– Уберите его отсюда!

Другой откликнулся:

– Не может он уйти. Никто не может уйти, пока генерал-губернатор здесь.

А Харви Уоррендер, ничуть не смущаясь, продолжал.

– Рассуждая об иммиграции, – громогласно объявил он, – я вам вот что скажу: публика хочет видеть сочувствие, а не факты. Факты неприятны. Наши соотечественники любят считать, что в стране двери открыты для бедных и страждущих. Они чувствуют себя тогда благородными людьми. Вот только они предпочли бы, чтобы бедные и страждущие, приехав сюда, не мелькали у них перед глазами и не заражали вшами предместья или не пачкали благонравные новые церкви. Нет, господа, публика в нашей стране не желает широко открывать двери иммигрантам. Больше того: она знает, что правительство никогда этого не допустит, а потому можно спокойно кричать, требуя этого. Тогда все будут добродетельны и одновременно ощущать себя в безопасности.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10