Лев Гурский.

Корвус Коракс



скачать книгу бесплатно

Гражданин Шишкарев опять встряхнул клетку с вороном, и тот, к моему облегчению, прекратил пытку «Зайкой». Я опять мог вернуться к служебным обязанностям. На чем же я остановился? Как голова трещит! А, вижу, третья строка сверху не заполнена.

– Значит, контрафактный товар в количестве… – Я сделал паузу, ожидая немедленной подсказки. – Ну? Сколько их у вас?

– Сколько? Их? – переспросил рыжий менеджер, к чему-то напряженно прислушиваясь. – Не понял: сколько чего?

– Ну не пирожков же с капустой! – рассердился я. – Носителей, разумеется. Мне нужно точное количество экземпляров. У меня в руках стандартная форма акта, и вам уж она наверняка знакома. Вот, третья строка сверху. Повторяю еще раз: сколько у вас контрафактных записей? Или мне самому пойти пересчитать?

– Прости, задумался о своем, – сказал рыжий. И вдруг ни с того ни с сего хихикнул. – Так ты хочешь знать, сколько штук? Ставь в графе единицу, а рядом прописью – «один экземпляр».

– Сколько-сколько-сколько? – Мне показалось, что я ослышался.

– Один! – с удовольствием повторил менеджер, указывая пальцем на грустного ворона в клетке. – И он, как видишь, перед тобой. Чистосердечно признаюсь, да, ошибочка вышла, один экземпляр контрафакта случайно затесался. Это, насколько я знаю, мелкое административное правонарушение. Штраф до двухсот рублей…

– Что значит «один»? – Я даже ошалел от такой внезапной и, главное, немотивированной наглости дяди Жени. Ведь еще минуту назад рыжий был покладистым и пушистым. Мозги у него, что ли, заклинило от огорчения? – Гражданин Шишкарев, вы меня тут за дурачка не держите. Мы только что говорили о партии товара…

– Так это… – развел руками гражданин Шишкарев. – Ну типа пошутил я. Чувство юмора у меня безобразное, факт. Вижу, паренек пришел за болванками, вот я и решил тебя чуток разыграть. Я ж не знал тогда, что ты из ФИАП. Иначе бы ни за что не осмелился…

– А ну бросьте придуриваться! – одернул я рыжего. – Не усугубляйте вины. Я посчитал пустую тару у вас во дворе. По самым грубым прикидкам, контрафакта здесь тысяч на двести, а это уже считается «в особо крупных», имейте в виду… И кстати, вынести со склада ничего не удастся. У меня все под контролем.

– Уважаемый Иннокентий Викторович, ты глубоко ошибаешься, – вкрадчивым голосом произнес рыжий. – Никто ничего никуда не выносит. Потому что, извини, выносить не-че-го. Кто эти ящики внизу оставил, я без понятия – у нас там ворота не запираются. А что касается склада, то, кроме фирменных образцов и вот этого случайного экземпляра, ничего другого мы не держим. Новый товар не подвезли. Не веришь, сам осмотри складское помещение. Прошу!

Менеджер гостеприимно распахнул дверь в соседнюю комнату.

Что за наваждение! Я протер глаза. Птичий запах по комнате еще витал, но товара уже не было. Никакого! Все четыре окна во двор были распахнуты настежь, и так же были распахнуты не меньше четырехсот клеток-боксов, выстроенных возле окон амфитеатром, в несколько ярусов.

Приглядевшись, я заметил на полу и на подоконнике несколько черных перьев. Ну и дела! У моих друзей, братьев-близнецов Эрика и Эдика Бестужевых, в прошлом штатных иллюзионистов «Росгосцирка», а ныне истопников в главном здании ФИАП, был коронный трюк с появлением четырех голубей из пустой шляпы. Однако фокус с мгновенным исчезновением трех сотен вещественных доказательств, я думаю, даже им не под силу…

– Черт, черт, как вы это сделали?!

– Двадцать первый век, милый мальчик, – самодовольно произнес рыжий, – это век не только скоростей, но и электричества. Есть такая штука – электромеханическое реле. Если предположить… ну теоретически… что в той комнате, где мы беседовали, спрятана некая тревожная кнопка, а все клетки на складе оборудованы несложными реле, то после нажатия кнопки все дверцы открываются, а их донышки – тут пластинки, видишь? – начинают слегка вибрировать. Птицам… если бы они, повторяю, в клетках были, хотя их, сам понимаешь, там не было… так вот, им ничего не остается, как вылететь в окна. То есть контрафакта в особо крупных нет. И статьи тоже нет. Давай я подпишу акт…

Я тупо повертел в руках бесполезную бумажку, порвал ее в мелкие клочья, а клочья высыпал под ноги коварной сволочи гражданину Шишкареву Е Пэ. Предъявлять в инспекцию единичный экземпляр пиратского носителя – значит, выставить себя на посмешище.

– Было приятно познакомиться, – сказал Евгений Петрович с легкой, почти дружелюбной издевкой в голосе. – Нет, правда приятно. Такой целеустремленный, такой решительный молодой инспектор… Вот только уже не такой уверенный в себе, как раньше.

Должно быть, я потерял контроль над лицом и действительно выглядел как первоклассник, который обкакался на уроке пения.

Менеджер прошел мимо меня обратно в комнату для переговоров и вернулся оттуда с вороном-носителем в руках – уже без клетки.

– Хочешь забрать на память? Да? Нет? Ладно, молчание – знак несогласия. – Рыжий опустил птицу на подоконник.

Ворон, не очень довольный обретенной свободой, немного подумал, стукнул разок-другой клювом о дерево рамы, но потом все-таки решился. Он с усилием взмахнул крыльями и вылетел из окна.

– Прощай! – Дядя Женя помахал вслед упорхнувшему контрафакту. – К тебе, Ломов, это тоже относится. Не смею далее задерживать.

– Я вернусь, – мрачно пообещал я.

– Да пожалуйста, – ухмыльнулся рыжий менеджер. – Мы живем в свободной стране. Как покупатель ты имеешь право приходить в торговый зал на первом этаже хоть каждый день. С девяти до пяти, кроме субботы и воскресенья. Но как инспектора я жду тебя не раньше, чем через четыре месяца. Ты же знаешь правила…


По закону ФИАП могла проверять торговую точку трижды в год – и первый раз я, дурак, блестяще профукал. Вообразил, что загнал нарушителя в ловушку, и не заметил, как сам туда угодил. Пустые клетки, шум, помет, запахи и подозрения к делу не пришьешь.

Мысленно ругая себя всеми словами, какие мог придумать, я вышел из магазина и сразу увидел на тротуаре контрафактный экземпляр.

Тот самый злополучный ворон с серым перышком в крыле топтался у входа и угрюмо долбил клювом асфальт. Наверное, из-за своего почтенного возраста носитель фонограммы держался в воздухе уже не очень хорошо. Из двора-то он вылететь сумел, но сил хватило ненадолго, поэтому приземлился он неподалеку. Если его оставить тут, им полакомятся уличные кошки. И кто, скажите, будет виновен в этой насильственной смерти? Инспектор Иннокентий Ломов.

– Плохо твое дело, – сказал я, наклоняясь к птице. – Ой как плохо…

Поймав ключевое слово, ворон поддакнул киркоровским баритоном:

– …плохо сплю, потому что я тебя люблю, потому что я давно тебя люблю…

– Не подлизывайся ко мне. – Я поднял ворона с земли и посадил на плечо. Носитель тотчас же уцепился когтями за мой воротник. – Все ты врешь, никто меня сегодня не любит. Поехали-ка домой.

Глава вторая. Палимпсест

В разные времена эта кооперативная квартира на Менделеевской становилась то плохой, то хорошей, то снова плохой, и будь я не жильцом, а маклером, давно бы спятил от резкого перепада цен.

Пока у нас годами текла крыша и не работал лифт, впавший в кому до моего рождения, еще при генсеке Черненко, наш девятый этаж считался неудобным и непрестижным. Когда мне исполнилось двенадцать, здешний ЖЭК каким-то чудом напряг наличные финансы и полностью перекрыл всю крышу металлочерепицей. Обалдев от такого немыслимого счастья, пайщики кооператива солидарно скинулись на швейцарские подъемники от фирмы Schindler. Вскоре все осознали, в каком выигрыше последний этаж: атмосфера наверху не в пример чище, уличного шума не слышно, да и крылатой почте к нам удобнее залетать, не путаясь в гроздьях электропроводки. Я даже мог бы, скажем, парковать у своего балкона личный прогулочный дирижабль – если бы эта игрушка миллиардеров у меня, допустим, была.

Несколько лет подряд я ловил кайф, воображая себя чуть ли не жителем элитного пентхауса. Но за полгода до моих выпускных экзаменов голубиный пейджинг стал стремительно выходить из моды, а мировое увлечение домашними трубами докатилось наконец и до Москвы. Сразу же оказалось, что из-за каких-то технологических заморочек именно в нашем микрорайоне «Би-Лайм» не сможет держать одинаковое давление воздуха на всех уровнях, поэтому до верхних этажей моего дома эсэмэски будут доходить раза в три медленнее, чем до нижних. Для Кеши Ломова эта новость означала только одно: из крутого царя горы он опять превратился в незадачливое чмо…

Тут в мои тягостные детские воспоминания своевольно вмешался контрафактный ворон. Он заворочался у меня на плече и нетерпеливо защелкал клювом.

– Имей совесть! – строго одернул я обнаглевшего носителя. – Помни, ты взят из милости, никакие гражданские права и свободы тебе не положены в принципе. Еще раз посмеешь нацелиться на мое ухо, и о кормежке можешь забыть надолго. Усек, пернатый?

Ворон смиренно каркнул, отодвигая клюв на безопасное расстояние.

– Ну то-то же, – сказал я. – Ладно, я пошутил, голодным тебя никто не оставит. Потерпи, мы почти доехали. Если лифт не застрянет.

Лифт не подвел. Давно рассохшаяся «шиндлеровская» кабина, скрипя тросами, вознесла меня на девятый. Спустя несколько минут я уже раскладывал по местам вещи в прихожей. Ключи от квартиры – на крючок, ботинки – на коврик, счета за свет-газ-воду-телеграф – на гвоздик, свежие газеты – на этажерку, а носителя… куда бы мне тебя пристроить? Ты ведь не думаешь провести всю оставшуюся жизнь у меня на плече? Кешина доброта не беспредельна. Будь доволен, что тебе сейчас подадут роскошный обед из трех блюд.

Зайдя на кухню, я прежде всего налил гостю воды в банку из-под томатного соуса. Потом открыл дверцу холодильника и задумался. Выбор был, собственно, небогат: либо убитая в хлам пшенная каша, либо обледенелый труп колбасной нарезки. И поскольку каша уже заметно попахивает, а колбаса еще молодцом, выбора нет вообще. Человеку в конце концов тоже свойственно чем-то питаться.

– Пшенка как аперитив, пшенка на первое, пшенка на второе, – объявил я носителю его меню. – Извини, это все, чем богаты. Хотя нет, погоди-ка! Тебе сказочно повезло, я вижу бонус…

За неприкосновенную банку рижских шпрот закатилось яйцо с бледным чернильным штампом на боку. Судя по дате, снести его успел бы еще какой-нибудь мелкий динозавр. Однако ворон – потребитель не капризный. Срок годности продукта ему до фонаря.

При виде еды носитель возбужденно каркнул и забил крыльями. Он еле дождался, пока я раскокаю яйцо в его кашу, все перемешаю и поставлю тарелку вместе с банкой на подоконник, а затем спикировал с моего плеча и снайперски точно приземлился в зазоре между едой и водой, – чтобы сразу трескать и запивать.

На сегодня ему хватит, прикинул я, но дальше одной пшенкой не отделаться. Отечественных носителей надо подкармливать фруктами и орехами. Хотя у дяди Жени на складе вряд ли соблюдался этот рацион. Шоу-бизнес беспощаден: полноценное питание доступно только дорогим болванкам. Если за тебя дают меньше двух тысяч, твой прожиточный максимум – три вяленых дождевых червя в сутки.

Улучив момент, когда ворон, занятый кашей, отвернется от холодильника, я припрятал колбасу в недрах мини-бара. Как только еда немного оттает, инспектор Ломов обязательно вернется к ней.

Под деловитый стук клюва о тарелку я наконец освободился от плаща и переоделся в футболку с трехцветным Газмановым и домашние треники, уютно растянутые на коленках. Мне полагалось бы уже сидеть за «ремингтоном», строча покаянный рапорт шефу, но эту неприятную процедуру я, как мог, старался оттянуть. Куда торопиться? Навстречу выволочке? Мне не к спеху. Раз я сегодня проворонил удачу, лишние полчаса ничего не изменят.

Погляжу-ка я лучше почту. Пока хитрый рыжий менеджер втирал мне очки, водил за нос и вешал лапшу, телеграф мог принести что-нибудь очень важное, отчего моя жизнь преобразится навсегда. Например, такое: «ГОСПОДИН ЛОМОВ ВСКЛ ИНЮРКОЛЛЕГИЯ ПРИСКОРБИЕМ ИЗВЕЩАЕТ КОНЧИНЕ ВСЛЕДСТВИЕ ЛЮМБАГО ВАШЕГО ТРОЮРОДНОГО ПРАДЕДА ДЖЕЙМСА ЛОМОУ ЗПТ АВСТРАЛИЯ ТЧК ЗАКОНУ НАСЛЕДОВАНИИ ВЫ ПОЛУЧИТЕ 80 ПРОЦЕНТОВ СТРАУСОВОДЧЕСКОГО БИЗНЕСА ЗПТ СУММА КАПИТАЛИЗАЦИИ СОСТАВЛЯЕТ…» Жаль, нет у меня за кордоном никакой родни – ни мертвой, ни живой, ни полуживой. Мой молдавский дядя Костя с наследственным циррозом печени, сами понимаете, не в счет.

Почты успело набежать уже метра три. Я взялся просматривать ленту с хвоста и первым делом наткнулся на срочное сообщение. Начиналось оно словами: «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЕЕМ…» Что за бредни? Двадцатипятилетие я отметил полгода назад, а других дат в ближайшую пятилетку у меня не предвидится. Заинтригованный, я продолжил чтение: «…ЮБИЛЕЕМ ГТК РОССИЙСКИЙ ТЕЛЕГРАФ ВСКЛ НАША КОМПАНИЯ 200 ЛЕТ РЫНКЕ УСЛУГ СВЯЗИ…» Ах заразы! Я им отдаю за трафик четверть жалованья, и они меня поздравляют со своим юбилеем за мои же деньги! Ну не гады?

Оторвав спам, я сердито смял ленту в комок и смахнул его в корзину для почтового мусора. После чего уткнулся глазами в следующую телеграмму. «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ ПОЗДРАВЛЯЕМ ЮБИЛЕЕМ…» Тьфу ты черт, неужели опять то же самое? «ИННОКЕНТИЙ ЛОМОВ ВСКЛ…» Отрываем – и в корзину! «ИННОКЕНТИЙ… ИННОКЕНТИЙ… ИННОКЕНТИЙ…» В мусор, в мусор, в мусор!

После двенадцатого по счету «Иннокентия» мне стало ясно, что сегодня мне, помимо мусора, ничего не светит. Брезгливо взяв за хвост остатки бумажной змеи, я занес ее над корзиной и разжал пальцы. С тихим шуршанием спам улетел туда, где ему самое место.

Вот ведь свинство, подумал я сердито. Или даже диверсия. Что, если в «Российском телеграфе» на этой рассылке сидит шпион «Би-Лайма» и злит пользователя нарочно, с тайной целью? Человек у аппарата помучается-помучается с этой макулатурой – а там, глядишь, плюнет и снесет домашнюю телеграфную бандуру в темный чулан. И заведет себе новенькую трубу пневмопочты.

Понятно, что Срочные Местные Сообщения на самом деле не такие уж и срочные: в час пик они отстают от телеграфа. Зато они дешевле. Зато они без спама. Зато, кроме писем, можно пересылать и мелкие вещицы. Причем не только из дома или конторы, а практически из любой точки города – отовсюду, где есть уличная полосатая будка. Телеграмму твою почтовики могут затерять, но эсэмэска-то никуда не денется. Двадцать первый век – сервис и прогресс…

Однако, Кеша, пора бы тебе заняться рапортом. Служба есть служба. Горестно вздохнув, я двинулся к «ремингтону» – но не прямой дорогой, а почему-то извилистым путем, мимо этажерки, где лежали газеты. И по дороге сам себя уговорил: ничего страшного не будет, если я отсрочу покаяние еще минут на двадцать. Другого случая полистать прессу мне сегодня может и не представиться.

На работе я обычно выклянчивал у секретарши шефа «Российский репортер», «Окна», «Известия», «Курьер» и штук пять таблоидов, так что на дом мне приходили всего две газеты – «Московский листок» и «Новый Коммерсант». Одна для работы, другая для тонуса. Первая хоть и была, на мой вкус, чересчур развязной и попсовой, помогала мне отслеживать новости из жизни кормильцев и главных подопечных нашей ФИАП. Вторая часто злила меня непомерным ехидством, но при этом не давала расслабляться. Страховала от того, что покойный папочка называл внутренним дураком.

Сначала я, как водится, развернул «Листок»: итак, что у нас происходит в гламуре? Вроде бы особых встрясок и цунами нет, обычная позолоченная дребедень, слухи и пиар. Говорят, будто Тарзан женится на Варум, Наташа Королева выходит за Шнура, Земфира делит с Таблеточкой совместно нажитое имущество, а два хоровых коллектива, «Кручина» и «Потешка», уже официально объявили, что сливаются в один – «Кручина-ипотешка». Русский рок опять умер, Титомир опять воскрес – теперь в составе группы «Пипл и алмаз». При контрольном осмотре зала ДК «Локомотив» за час до концерта Бориса Моисеева служебные собаки обнаружили в стенных нишах по обе стороны от сцены двух нелегальных носителей. Если бы план сработал, упущенная выгода составила бы свыше пяти миллионов рублей… Как же, «нелегальных», усмехнулся я про себя, рассказывайте сказки кому другому. Не такой уж Моисеев суперстар, чтобы затевать ради него возню со стереозаписью. Пираты не идиоты. Суеты здесь больше, чем прибыли. Бьюсь об заклад, сам же Боря втихаря и припрятал птичек, чтобы нагреть своего продюсера. Знаем мы эти игры, не первый раз…

Главная культурная новость – на неопределенный срок отодвинули премьеру оперы «Иван Сусанин» в Камерном театре, а режиссера Мефодия Златогорова закрыли в СИЗО за попытку возбуждения ненависти к социальной группе «польские интервенты». С той же формулировкой чуть было не посадили и композитора, но в Следкоме нашелся один знаток музыки, который объяснил коллегам: мол, при всем желании запереть Михаила Ивановича Глинку уже нет физической возможности. Автор публикации осторожно интересовался, не связана ли эта новость с предстоящим визитом в Москву президента Польши Войцеха Дудони, а официальные лица, как и положено, не комментировали никак.

Мир авторских прав тоже особыми катаклизмами не баловал: так, мелкие пакости. В кампанию «Дожмем Макара!» включилось, увы, и мое ведомство, обвинившее Андрея Вадимовича в контрафакте: мол, за название своей группы он должен был еще в допотопные времена заплатить отступные наследникам писателя Герберта Уэллса. А раз он не заплатил, то бренд «Машина времени» у него официально отбирается. «Ну и подавитесь, – будто бы сказал на это Макар, выйдя из здания Краснопресненского суда и хряснув гитарой о колено. – Не больно-то и хотелось». А через сутки объявил о ребрендинге и переименовал своих ветеранов в «Хронометр»…

Я подумал, что защита копирайта как-то незаметно стала выгодным бизнесом. Скоро на работу к нам в ФИАП будет так же сложно устроиться, как на таможню. Еще три года назад мы сидели на госбюджете, и вот теперь наш премиальный фонд уже на две трети состоит из отчислений от штрафов, пеней и выплат РАО. Покойные Ленин, Маркс и Элвис по всему миру гребут такие бабки, какие им при жизни и не снились. Арбитражи завалены исками, все судятся со всеми, тяжбы выходят на межгосударственный уровень. У Греции с Македонией чуть до разрыва дипотношений не дошло из-за прав на бренд «Александр Македонский». Окажись сегодня среди нас та знаменитая евангельская четверка, авторы-апостолы легко бы отжали с издательств кругленькую сумму за контрафактные тиражи Нового Завета – если бы, конечно, до того насмерть не переругались между собой, выясняя, кто что у кого списал, чья версия круче и, главное, кому из них четверых по закону дозволено подписать эксклюзивный договор с серией «ЖЗЛ»…

Сбросив на пол надоевший «Листок», я занялся газетой для умных.

Вчерашний день прошел в стране и мире скучно: стихийных бедствий и терактов не случилось. Ни один танкер не затонул, ни один дирижабль не навернулся, ни один альпинист не угодил под лавину. И даже небольшой потоп в подвале Российского государственного архива удалось ликвидировать без жертв и разрушений.

Тишь да гладь. Скандалы – и те предсказуемы. Официальный Киев опять обратился в Страсбургский суд с иском, требуя наказать спикера МИД России Марину Архарову за три нецензурных слова в докладе «Укронацизм – угроза миру и прогрессу», произнесенном на конференции в Тегеране; анонимный источник в российском МИДе, не балуя разнообразием, выступил с дежурным разъяснением: поскольку-де в России цензура запрещена, то само понятие «нецензурный» лишено юридического смысла…

Что еще? Роскомнадзор в очередной раз наложил временный запрет на столичный блог оппозиционера Андрея Наждачного. По закону о СМИ нельзя просто сдирать личные дацзыбао граждан с оплаченного ими стенда на Пушке, зато их можно элементарно заслонить. Вчера приставы подогнали к стене щитовую тележку и перекрыли обзор речным пейзажем (голубое небо, желтое солнце, зеленая вода) два на три метра. Теперь и к блогу не подобраться, и комментов не оставить. А попробуешь тронуть пейзаж, сразу выяснится, что эта мазня – культурная ценность, и тебе же впаяют за порчу госимущества. Мелким шрифтом газета напоминала, что летучий аудиоблог оппозиционера для полиции по-прежнему труднодоступен: только в Москве и Московской области сторонники Наждачного собрали по подписке деньги на еще четыре сотни фирменных носителей – и попробуй-ка всех вылови!

Тем временем со стапелей в Северодвинске сошел новый грузовой цеппелин. Точнее, он сошел бы месяцем раньше, в середине апреля, но дело застопорилось из-за названия. В проект одинаково вложились мэрия Москвы и правительство Татарии, так что когда столичный мэр Модест Масянин решил назвать воздушное судно «Дмитрий Донской», в Казани заартачились и выдвинули встречное предложение – «Хан Тохтамыш». Федеральному центру в лице премьера Михеева пришлось вмешаться и продавить компромиссный вариант – «Николай Коперник». В конце концов, с тем, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, никто не спорил.

Половина первой полосы «Нового Коммерсанта» была отдана под выступление президентского советника по нацбезопасности Ростислава Рыбина на всероссийском слете учителей. Саму пространную речь печатали в пересказе, а смысл ее прочитывался уже в трех начальных абзацах: чиновник опять бодался с техническим прогрессом. В третье тысячелетие, доказывал Рыбин, страна входит слишком уж поспешно, и граждане, особенно молодые, к этим темпам не готовы. Шариковые ручки уродуют почерк, арифмометры отбивают охоту учить таблицу умножения, пневмопочта провоцирует лень и приводит к инфарктам, дизели грозят глухотой, электроплиты чреваты бытовым травматизмом, фастфуды вызывают ожирение, а также диарею и утрату национальной самобытности. И все, вместе взятое, сильно бьет по обороноспособности, которая в условиях экономического кризиса и американских санкций и без того оставляет желать сами знаете чего.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4