Три километра к себе

Борис Грань

Три километра к себе

Глава 1

Всё решилось в четверг, на третьем уроке, в спортивном зале, где пахло резиной, потом и старой краской.

Егор стоял у шведской стенки и держал в руках баскетбольный мяч. Мяч был тяжёлый и холодный, как чужая ладонь. Учитель, Виктор Петрович, что-то говорил про передачу двумя руками от груди, но Егор его почти не слышал — он смотрел, как Света Кузнецова заправляет за ухо светлую прядь и смеётся над шуткой Ирки. Света смеялась очень красиво. Так, что хотелось стоять рядом и смотреть вечно.

— Лохов, ты чего застыл, как памятник? — раздалось за спиной.

Егор не обернулся. Он уже знал этот голос. Дмитрий Савельев — высокий, стриженный под ноль, с руками, которые казались сделанными из чего-то более прочного, чем у остальных людей.

— Глухой, что ли? — Дмитрий подошёл вплотную. — Мяч дай.

Егор отдал. Не потому что хотел. Просто руки сами разжались — как всегда.

Дальше всё было быстро и предсказуемо. Дмитрий подбросил мяч, поймал, посмотрел на Егора, потом на Свету, потом опять на Егора. И улыбнулся — медленно, понимающе, будто придумал что-то особенное.

— Ребят, смотрите, — сказал он громко. — Лохов сегодня пришёл в форме. Домашней. У мамы отжал, что ли?

Зал хохотнул. Кто-то первый, потом второй, потом уже весь класс — легко, без злобы, просто за компанию. Так всегда: стоит одному засмеяться, и смеются все, даже те, кому не смешно.

Егор посмотрел на свою футболку. Обычная серая футболка. Он не понял, что в ней смешного. Но почему-то покраснел — густо, от шеи до ушей.

— Отойди, — сказал он тихо.

— Чего? — Дмитрий наклонился. — Громче.

— Отойди, я сказал.

И тут Дмитрий сделал то, чего Егор потом не мог забыть месяца три. Он не ударил. Он взял Егора за футболку двумя пальцами, оттянул и сказал на весь зал, спокойно, почти ласково:

— Свет, иди сюда. Посмотри, какой у нас кавалер. Ты ж ему нравишься. Он из-за тебя, вон, футболку надел. Только забыл, что с такой фигурой надо не одеваться, а одеялом закрываться.

Зал взорвался.

Света засмеялась тоже. Не зло. Не громко. Просто засмеялась, потому что смеялись все, а ей было шестнадцать, и она была красивая, и абсолютно все в этой жизни было легко.

Вот это и стало последней каплей.

Не то, что его ударили. А то, что она засмеялась.

Егор не помнил, как полетел вперёд. Помнил только, что мир сузился до чужого лица, и в груди что-то лопнуло, горячее и злое, и он ударил. Первый раз ударил в жизни. Кулак попал куда-то в скулу, и это было не больно, а странно — будто стукнулся об стену.

Потом было очень коротко.

Дмитрий даже не покачнулся. Он удивлённо моргнул, а через секунду Егор уже лежал на матах, и в ушах гудело, и где-то сверху, далеко-далеко, хлопали ладоши и кричали «Димон, димон», и Виктор Петрович бежал через зал, размахивая свистком.

Егор лежал и смотрел в потолок. На потолке была трещина, похожая на реку.

Он не заплакал. И это было самое странное.

***

Домой он шёл пешком, не поехал на автобусе. Одиннадцать остановок, сорок минут, февраль, ветер в лицо. Куртка была распахнута, шапку он, кажется, оставил в раздевалке, и ухо болело, и губа разбухла до того, что он её чувствовал, не трогая.

Матери он сказал, что упал с турника.

— Опять? — спросила она, не отрываясь от кастрюли. — Егор, ну сколько можно.

— Извини.

Он ушёл в свою комнату, включил лампу, сел на кровать и очень долго смотрел на свои руки.

Руки были обычные. Худые запястья, длинные пальцы, ногти, которые он грыз. Руки мальчика, которого можно бить безнаказанно.

А потом Егор вдруг подумал: а ведь он даже не ударил его по-настоящему. Он махнул, как девчонка. И Дмитрий это понял. И все это поняли. И она поняла тоже.

И вот тогда, в этой тихой комнате с жёлтой лампой и болеющим ухом, Егор впервые за шестнадцать лет сказал себе честно:

Так больше нельзя.

Не «не хочу». Не «обидно». А «нельзя». Потому что если так оставить, то это будет вся его жизнь. Вся. Целиком. До самого конца.

Он встал, подошёл к зеркалу на дверце шкафа и посмотрел на себя внимательно, как чужого человека.

Узкие плечи. Впалая грудь. Голос, который в момент волнения лезет вверх и становится писклявым. Взгляд, который первым падает вниз.

— Ладно, — сказал он вслух. И не узнал свой голос — он был хриплый из-за разбитой губы, низкий, чужой. — Ладно.

Он взял телефон и начал искать.

«Секция бокса рядом с домом».

Он не знал тогда, что это будет первый шаг длиной в три километра. Каждое утро. Полтора года. До самого себя.

Глава 2

Секция нашлась в подвале жилого дома на соседней улице. Вывеска была от руки, на куске фанеры: «Бокс. Пн, Ср, Пт. 19:00». Буква «к» в слове «бокс» была перевёрнута, и Егор минут пять стоял и смотрел на неё, прежде чем решился спуститься.

Внутри пахло потом, бинтами и мокрым бетоном. Звенело железо. Кто-то бил по мешку — глухо, ритмично, как метроном.

— Чего стоишь? — окликнул его лысый мужик лет сорока, в растянутой майке. — Заходить будем или как?

— Я... можно записаться?

Мужик оглядел его сверху вниз. Не с презрением — просто смотрел, как смотрят на мебель. Это было даже хуже презрения.

— Как звать?

— Егор.

— Сколько лет?

— Шестнадцать.

— Ага. — Мужик кивнул куда-то в угол. — Переодевайся. Формы нет — не страшно, первый месяц всё равно только стойка и скакалка. Меня Толик зовут.