banner banner banner
Последний секрет Парацельса
Последний секрет Парацельса
Оценить:
Рейтинг: 5

Полная версия:

Последний секрет Парацельса

скачать книгу бесплатно

– Вчера дежурил Лавров, – потерев переносицу, проговорил санитар. – Может, он в курсе?

– А мы можем с этим Лавровым как-то связаться? – спросил Леонид.

– У меня есть его мобильный номер. Сейчас…

Кадреску записал цифры на свою «Нокию».

– Простите, – вздохнула я, когда мы покинули морг.

– За что? – удивился патологоанатом. – Вы все сделали правильно: если бы не вы, пропажу тела вообще никто бы не заметил до того момента, как его востребуют родственники, а это, как мы оба с вами понимаем, было бы весьма нежелательно для больницы!

– Да уж, – согласилась я, представив, как люди ломятся в кабинет заведующего патологией, пытаясь выяснить, куда делся мертвый Полетаев, и угрожая судебным разбирательством. – Хотя, с другой стороны, вряд ли кто-то обратился бы за телом. Олег пытался найти близких Полетаева, но тот сам утверждал, что таковых не имеется!

– Значит, вы поступили вдвойне правильно, Агния, – отозвался Кадреску. – Если у человека нет никого, кто вступился бы за его интересы, пусть даже и после смерти, эту миссию взяли на себя вы. Никто не должен умирать в одиночестве.

Я с удивлением посмотрела на Леонида. Он никогда не казался мне человеком, способным на сочувствие. Очевидно, я ошибалась, хотя лицо патологоанатома по-прежнему сохраняло каменное выражение, несмотря на сказанные им слова. Странный все-таки человек этот Кадреску! Мои мысли вернулись к покойному, и я подумала, что страшно, наверное, умереть вот так, когда ты никому на свете не нужен. Никто не хватится, не станет обзванивать больницы и морги в надежде получить хоть какую-то информацию. И пусть, возможно, этот гражданин Полетаев сам виноват в том, что лишился семьи и друзей, он все же не заслуживал такого конца. Невольно пришла на ум цитата из книги Филдинг о Бриджит Джонс: «…я умру в одиночестве, и тело мое будут рвать на части бездомные собаки…»

– Не волнуйтесь, Агния, – говорил между тем Леонид. – Я свяжусь с этим Лавровым и все выясню. Если он ничего не сможет мне сказать, то я поговорю с вашим Самойловым. Дело плохо пахнет, я такое за версту чую, так что просто расслабьтесь и предоставьте его мне, ладно?

Я вздохнула с облегчением. Кадреску абсолютно надежен в том, что касается ответственного отношения к делу. Во время нашего общения он показал себя с самой лучшей стороны.

– А вашему будущему мужу пока не обязательно что-либо знать, – добавил патологоанатом. Я вспыхнула до корней волос. Значит, и он в курсе? Интересно, чьих рук, вернее, языка это дело – Вики или самого Лицкявичуса?

Прежде чем идти к Олегу, я, зная, что он все равно задерживается, заехала к маме: мне просто необходимо было поделиться с ней своей трагедией, каковой, несомненно, являлась безвременная кончина Людмилы. Только мама могла понять и утешить меня сейчас, ведь Шилов занят своими проблемами, связанными со смертью Полетаева.

Однако, едва я переступила порог собственной квартиры, мама встретила меня словами:

– Слава богу, ты решила все-таки зайти, а то я уж собиралась тебя вызванивать!

– Вызванивать? А что случилось?

– Да тут какая-то странная женщина заходила, – пожала плечами мама. – Бормотала что-то бессвязное, потом сказала, что ей нужно срочно возвращаться в Кронштадт…

– В Кронштадт?! Так это, наверное, была Людина тетя!

– Какая такая Люда? – спросила мама. – Ты мне ничего не говорила, не предупреждала… Да ты вообще в последнее время со мной разговаривать перестала, дочь: я сижу тут, какие-то люди приходят, а я вообще не в курсе! В общем, эта женщина передала тебе письмо. Я его, разумеется, не читала – оно запечатано, да и вообще я чужих писем не читаю, но, Агния, что происходит, скажи на милость? Это опять связано с твоим пресловутым ОМРом, да? Знаешь, я бы предпочла, чтобы ты все-таки ставила меня в известность о том, чем занимаешься, чтобы я, принимая людей и звонки по телефону, не чувствовала себя полной дурой!

Не слушая маму, я вскрыла конверт и сразу же узнала почерк Люды: я списала у нее столько лекций в свою бытность в меде, что ни за что не смогла бы забыть руку своей подруги!

«Дорогая Агния, – писала она, – надеюсь, что мы встретимся, как и планировали, но у меня есть еще одно дело, которое нужно решить до того, как я смогу поговорить с тобой. Если все пройдет благополучно, то я все тебе расскажу. Если же со мной что-то случится – неважно что, – то обещай присмотреть за Денисом. Он, конечно, считает себя взрослым, но может натворить немалых дел, оказавшись без моего пригляда. В общем, надеюсь, что ты никогда не прочитаешь это письмо. Целую, люблю. Люда».

Листок задрожал у меня в руке, и мама, все еще стоявшая рядом, с тревогой спросила:

– Что такое? Плохие новости? Ну, я как чувствовала, что эта тетка не к добру явилась! Странная такая, все оглядывалась, точно за ней черти гнались…

– Да нет, ма, – покачала я головой, сворачивая записку. – Она вовсе не странная, просто у нее большое несчастье случилось. И у меня – тоже.

Я рассказала о том, что произошло с моей подругой. Конечно, она вспомнила Люду, ведь мы иногда приходили домой, чтобы позаниматься вместе. Помнила она и ее сына, хотя видела всего однажды.

– Боже мой! – пробормотала мама, массируя пальцами виски. – Что же такое творится на свете?! Совсем еще молодая женщина… Что могло заставить ее покончить с собой?

– То-то и оно, мам, – вздохнула я. – Не верю! Мне нужно с кем-нибудь поговорить. С кем-то, кто…

И тут я вспомнила про Карпухина. Майор являлся координатором Отдела медицинских расследований от следственных органов со дня его создания. Лицкявичус, глава ОМР, доверял ему безоговорочно, как и каждый из нас. Да, конечно, гибель Людмилы не имеет никакого отношения к отделу, но Карпухин, по крайней мере, мог бы помочь мне выяснить, в каком направлении движется расследование. Едва эта мысль пришла мне в голову, как я начала успокаиваться. Единственное, что несколько удивляло и настораживало меня, так это скорый отъезд тети Оли. Неужели у нее внезапно образовались настолько неотложные дела, что она даже не стала дожидаться похорон племянницы? Почему письмо от Людмилы она не отдала мне сразу? А Денис? Парень теперь остался совершенно один, лицом к лицу со своим горем. Что там Люда писала в своем письме? «Присмотри за Денисом»? Очевидно, мне и в самом деле придется это сделать. Думаю, мальчик не будет в восторге. Но, по крайней мере, попытаюсь.

Карпухин согласился встретиться со мной рано утром в парке. Вот уж не думала, что майор старается вести здоровый образ жизни и бегает трусцой. Однако так и оказалось! Шилов давно пытается приучить меня к утренним или хотя бы вечерним пробежкам: сам он делает это регулярно, причем еще и серьезно занимается йогой и даже сам ведет группу на базе нашей больницы для коллег из медперсонала. Я же человек неспортивный. Нет, в детстве и юности чем я только не занималась – и легкой атлетикой, и фигурным катанием, даже в волейбол играла в юношеской команде. Но после рождения Дэна – как отрезало: любой спорт вызывает у меня почти что физическое отвращение.

Тем не менее ради майора Карпухина я решила поступиться своими принципами и достала с верхней полки большого встроенного шкафа старый спортивный костюм. Надела, разумеется, кроссовки, без которых, по моим представлениям, жизнь не имеет смысла. Кроссовки – моя любимая обувь, у меня их пар семь-восемь, практически на каждый день недели, разных фасонов и расцветок.

– Классный цвет! – похвалил обувь Карпухин. – Издали заприметил.

Это точно: такой канареечно-желтый цвет невозможно пропустить.

– Ну, побежали? – предложил майор.

– А может, не стоит? – кисло ответила я.

– Да бросьте, Агния, вы же в отличной форме, насколько я вижу!

– Вы ошибаетесь, бегаю я только по лестницам своей больницы…

– Ладно, хватит болтать! – отрезал майор и начал быстро набирать скорость. Поняв, что отвертеться не получится, я потрусила следом. Вот бы Шилову у Карпухина поучиться: ему так и не удалось заставить меня заниматься спортом, а майору понадобилась пара фраз, и вот я уже бегу за ним, как послушная собачонка. Правда, не надо забывать, что у него имелась для меня информация, а иначе только бы Карпухин меня и видел – в спортивном костюмчике и новеньких кроссовках!

– Держите дыхание, – поучительно сказал майор, когда я нагнала его. – Вы же не курите, верно? А чего такая дыхалка слабая?

– Слушайте, Артем Иванович, кто тут врач, а? – сердито пропыхтела я, чувствуя, как воздух с трудом вырывается из моих легких, а в боку уже начинается легкое покалывание.

– Хорошо-хорошо, – усмехнулся он, нисколько не запыхавшийся. – Ваше здоровье – ваше личное дело, доктор. Поговорим о деле вашей подруги. Его вел следователь Олымский.

– Что значит – вел? – уцепилась я за непонятное слово. Карпухин поморщился.

– А то и значит – дело закрыто.

– Как закрыто?! Да она же всего два дня назад умерла!

– Олымский решил, что налицо все признаки самоубийства. По словам родственников, врагов у Людмилы Агеевой не было, а вот с личной жизнью все обстояло довольно печально – вот, муж бросил…

– Да не бросил ее муж! – злобно перебила я, сверкая глазами. – Люда сама его выгнала, когда про любовницу узнала!

– На взгляд Олымского, это не имеет никакого значения, – на бегу пожал плечами Карпухин.

Как ни странно, я почувствовала, что дыхание стало ровнее, боль в боку прекратилась, теперь я уже без особого труда двигалась вровень с майором. Как сказали бы любители скачек, шли «ноздря в ноздрю».

– А этот Олымский видел записку, которую оставила мне Люда? – поинтересовалась я. – Там же ясно написано, что она вовсе не собиралась сводить счеты с жизнью!

– Вот тут вы ошибаетесь, Агния, – покачал головой майор. – Я отправил следователю письмо по факсу, и он как раз считает, что оно лишь доказывает версию о самоубийстве. Например, слова: «…если со мной что-то случится». Кроме того, она просит «приглядывать» за ее сыном. Олымский склонен воспринимать письмо как прощальное.

– Черт! – выругалась я и остановилась, подняв облако пыли на песчаной дорожке. Мамаша с ребенком в коляске, мирно шедшая по обочине в том же направлении, в каком бежали мы с Карпухиным, посмотрела на меня с осуждением, но мне сейчас было абсолютно наплевать.

– Спокойно, Агния! – предупредил майор. – Я же не говорю, что следователь прав. Возможно, он просто выдает желаемое за действительное? Вы же в курсе, какое количество дел приходится вести этим людям. Так чего же удивляться, что они радуются любой возможности списать очередную смерть на самоубийство, тем более что все на это и указывает?

– Вы не понимаете! – воскликнула я. – Дело не в том, что там прочитал между строк Олымский! Дело в самой Людмиле. Я расскажу вам одну историю. У нас с Мамочкой… с Людой то есть, есть общая подруга Лариска. Так вот, мы тогда практику проходили в больнице втроем в одном отделении. Там работал молодой привлекательный ординатор, и Лариска втрескалась в него по самые уши. Он вроде бы ответил на ее чувства. Ну, любовь закрутилась, как водится, а потом руководитель практики, сердобольный мужик, возьми да и скажи ей, что, мол, ординатор женат, двое детей у него, но он все равно ни одной юбки не пропускает и чуть ли не каждая вторая практикантка через его руки проходит. Открыл глаза, что называется! Лариска сдуру таблеток наглоталась. Мы с Людой нашли ее в бельевой. Это просто счастье, что Людмила тревогу подняла, а то так и померла бы, ведь в бельевой по вечерам никому делать нечего. Нашли бы утром уже трупик окоченевший, вот и сказочке конец! В общем, откачали мы Лариску. Люда устроила ей настоящее судилище: как она могла так поступить? О родителях подумала? О друзьях, обо всех, кто ее любит?

– Верующая была ваша подруга, да? – задумчиво спросил майор.

– Кто – Люда-то? Да нет, что вы! Она ни в бога, ни в черта не верила, только в торжество науки и победу разума над невежеством – так сама любила говорить. Просто считала, что ни один мужик на свете не стоит того, чтобы ради него в петлю лезть. Подумайте сами, Артем Иванович, стала бы она травиться газом в собственной машине накануне встречи с близкой подругой, бросив сына, в котором души не чаяла, ради бывшего мужа, которого сама же вынудила уйти, а? Кроме того, расстались они почти год назад, а умерла она сейчас. Как ваш Олымский это объясняет?

– Ну, очень просто: затяжная депрессия. Людмила, мол, так и не пришла в себя после развода, очень переживала, переживания накапливались как снежный ком, что и привело в результате к решению покончить с собой. Он, кстати, и заключение психиатра получил.

– Просто замечательно – какой запасливый мужик! – возмутилась я. – Лучше бы он с такой же дотошностью занялся выяснением обстоятельств, приведших к смерти Люды!

– Ну а сами-то вы что думаете, Агния? – спросил Карпухин, глядя на меня исподлобья. Я не могла понять, действительно ли его интересуют мои версии или он просто из вежливости дает мне выговориться.

– Что я думаю? – переспросила я. – Я считаю, что Люде помогли умереть – не знаю кто, не представляю почему. В общем, вы можете мне не верить, конечно…

– Да нет, я вам верю, Агния, – покачал головой майор. – И то, что вы говорите, имеет смысл. Я попробую вмешаться. Это кое-кому не понравится, но, полагаю, рискнуть стоит: ваша интуиция не раз нас выручала. Но меня тут кое-что смущает.

– Вы о чем? – насторожилась я.

– Видите ли, Агния, может оказаться, что вам не понравится, если все же удастся изменить квалификацию смерти вашей подруги с самоубийства на убийство.

– Почему?

– Да потому, что в машине, например, как и в самом гараже, обнаружили только два вида отпечатков пальцев. Одни принадлежат Людмиле, другие ее сыну.

– Разумеется! – подтвердила я. – Было бы странно, если бы в машине не было отпечатков пальцев Дениса, ведь они жили вместе.

– Ну да, ну да, – пробормотал Карпухин, и меня зацепил его тон.

– Что вы хотите сказать, Артем Иванович, – что Денис может иметь отношение к смерти собственной матери?!

– Между прочим, ваша подруга знала, что от него можно ожидать чего угодно. Помните, в записке об этом ясно говорится: «Он, конечно, считает себя взрослым, но может натворить немалых дел, оставшись без пригляда…»

Слова майора меня расстроили, но сдаваться я не собиралась.

– На вашем месте я бы все свое внимание обратила на бывшего мужа Людмилы.

– Вы его не любите, да? – спросил майор, испытующе глядя на меня.

Действительно, мы с Виктором всегда друг друга недолюбливали. Во-первых, я считаю его снобом: мужу Люды не нравилось наше с ней общение. Он находил меня неподходящей компанией для жены, ведь мы жили гораздо беднее, Славка почти не работал, я и мама крутились как белки в колесе. В отличие от нас Агеевы благодаря отличным заработкам Виктора считались чуть ли не сливками общества. Приходя домой к Людмиле, я частенько ловила на себе неприязненный, даже, пожалуй, подозрительный взгляд ее мужа. Мне казалось, что он следит за мной, опасаясь, что я могу ограбить их холодильник или умыкнуть серебряные ложки. Но у меня имелись и другие основания для плохого отношения к Виктору Агееву, и они носили не личный характер. Люда частенько жаловалась мне, что муж имеет дело с отвратительными людьми, настоящими бандитами. Будучи адвокатом по уголовным делам, он сделал себе громкое имя, защищая тех, кого правоохранительным органам с таким трудом удается привлекать к ответственности. Виктор Агеев заслужил славу этакого «громобоя», потому что легко разбивал в пух и прах доказательства, полученные следствием, и его подзащитные вновь оказывались на свободе, чтобы продолжать безнаказанно творить беззаконие. Люда говорила, что ее мужу удавалось успешно отмазывать клиентов не только благодаря собственной гениальности: Виктор не гнушался давать взятки, пользовался «телефонным правом» и даже шантажом. Наверное, так и должен поступать хороший адвокат – делать все возможное и невозможное для защиты клиента. Но мне всегда казалось, что человек, действующий точно так же, как и сами бандиты, не может считаться порядочным, каким бы профессионализмом он ни прикрывался. Тем не менее я ответила Карпухину на его вопрос:

– Дело не в том, что я не люблю Виктора. Я, если хотите знать, буду только рада, если окажусь неправа. Но вы, Артем Иванович, спрашивали о моей версии происшедшего, и я вам ее изложила.

– Ладно-ладно, не горячитесь! – усмехнулся майор. – Разберемся.

Не скрою, мне стало гораздо легче, когда он это сказал: теперь я чувствовала, что уже не одна барахтаюсь в деле Мамочки, захлебываясь от недоумения. Кто-то согласился меня поддержать.

Дэн никогда раньше не бывал в подобных домах. Нет, не домах – особняках, если выражаться точнее. Его отец тоже отстроил неплохой загородный домик, но сооружение, которое парень видел перед собой сейчас, иначе как поместьем и назвать было нельзя. Огромное двухэтажное здание с гранитными колоннами и бесчисленными балкончиками окружал высокий кирпичный забор с резными чугунными воротами, по сравнению с которыми бледнела знаменитая решетка Летнего сада.

Дэн приехал в элитный поселок на автобусе, а потом прошел около километра пешком: маршрутки тут не предусматривались, так как все без исключения здешние обитатели имели машины. Видимо, предполагалось, что и посетители у них соответствующие. Дэн вспомнил об обещании отца подарить ему машину по окончании первого курса – в случае, разумеется, если он закончит год успешно. В ожидании этого он даже пошел на курсы вождения. Мама и бабушка высказывались против: рано, мол, в столь юном возрасте за баранку садиться, ветер еще в голове, осторожность на нуле, инстинкты тоже. Но кому нужны эти женские охи да ахи, когда впереди маячит призрак новенькой иномарки? Опять же даже у Вики есть машина, а он что, рыжий?

Позвонив у ворот, Дэн услышал голос, вопрошающий о цели визита. Затем ворота стали медленно открываться, и теперь Дэн мог уже оценить вид особняка Полины Пятницкой во всем его великолепии. Если честно, само здание показалось парню слишком претенциозным. «Она бы еще ров вырыла по периметру!» – поморщился он, входя на довольно, кстати, небольшую территорию. Оно и понятно: земля в этих краях дорогая, едва-едва хватает, чтобы поставить дворец «скромных» размеров.

Дверь открыла пожилая горничная в униформе. Дэну снова показалось, что он находится где-то в Запределье, где проживают люди, не имеющие ничего общего с теми, с кем он общался каждый день. Горничная вежливо улыбнулась и сообщила, что «хозяйка ожидает в гостиной». Ну и стоило устраивать сыр-бор с революцией, чтобы через некоторое время народ снова поделился на хозяев и слуг?!

Дэна провели в просторную гостиную. Она показалась ему слишком темной и мрачноватой для того, чтобы чувствовать себя здесь комфортно. Тяжелые портьеры оставляли лишь небольшие просветы, впуская тусклые лучи с улицы. Стены оказались увешаны многочисленными фотографиями, соседствовавшими с парой-тройкой пейзажей, написанных акварелью, и большим, в половину стены масляным портретом владелицы дома. Дэн ужаснулся буйству красок и вульгарности изображения: создавалось впечатление, что художник, когда работал над картиной, был пьян. Рама, обрамлявшая портрет, казалось, принадлежала какой-то другой картине.

– Ужасно, да? – услышал Дэн глубокий мелодичный голос и обернулся. Этот голос знала вся страна, несмотря на то, что его обладательница сошла с экрана несколько лет назад вместе со своей передачей.

– Давно хочу снять, но стена немного выцвела, поэтому держу пока, – продолжала Полина, приближаясь с грацией сытой кошки.

Теперь женщина стояла совсем близко, и Дэн сумел цепким взглядом художника охватить ее всю. Мама права: Полина выглядела никак не моложе пятидесяти, хотя следовало признать, что фигуру она сохранила отменную. Злые языки утверждали, что в теле телеведущей не осталось ничего натурального, везде, где положено находиться жиру и мясу, закачан силикон. Что ж, может, и так, но, глядя на Полину, Дэн видел лишь блестящий результат, а о том, что там внутри, задумываться смысла не имело. Голубое шелковое платье красиво обволакивало фигуру, открывая длинные, накачанные ноги чуть ниже колена.

– Надо же, какой лапочка! – промурлыкала Пятницкая, проводя длинным пальцем по щеке Дэна. – Мне не говорили, что художник такой красавчик!

Парень привык к женскому вниманию: надо быть полным идиотом, чтобы к восемнадцати годам не изучить досконально собственное отражение в зеркале. Тем не менее он смутился – видимо, виной тому был почтенный, по его меркам, возраст Пятницкой.

К счастью, Полина не стала углубляться. Вместо этого она сказала вполне деловым тоном:

– Зато мне говорили, что ты талантлив и умеешь, как бы это выразиться… скрыть недостатки и подчеркнуть достоинства модели. Именно это мне и требуется.

– Почему вы выбрали меня? – спросил Дэн, уже окончательно придя в себя после того, как хозяйка дома осмотрела его, словно жокей лошадь перед дерби. – Разве мало художников, которые с удовольствием приняли бы заказ от… такой известной женщины?

Полина слегка нахмурилась. Глубокая складка пролегла у нее между бровей, и, словно почувствовав это, ведущая стала тщательно растирать переносицу, расслабив мышцы лица. Казалось, она решает для себя, стоит ли доверять Дэну.

– В общем, так, – произнесла она после недолгой паузы. – В моих силах сделать из тебя «звезду», парниша, но точно так же я могу навсегда закрыть для тебя двери в те дома, где ты мог бы получить хорошие заказы и, соответственно, большие гонорары. Мы друг друга поняли?

Дэн кивнул. В словах Полины звучала неприкрытая угроза, но он пока не сообразил, к чему она. Женщина тут же ответила на невысказанный вопрос.

– Я выбрала тебя вовсе не потому, что ты, малыш, самый гениальный художник в Питере. Ну, не надо хмуриться: возможно, со временем так оно и случится, но пока что ты – всего лишь мальчик, нарисовавший пару-тройку удачных картинок, и картинки эти попали к правильным людям, то есть тем, у которых имеются соответствующие связи и вес в обществе, в котором я вращаюсь. Главное достоинство, ценимое в этом обществе превыше всего, это умение держать язык за зубами.

До Дэна стало постепенно доходить, о чем говорит Пятницкая, но он все же решил выслушать до конца.

– Так вот, – продолжала между тем она, – мне нужен хороший художник, который к тому же не станет распускать язык. Я, наверное, кажусь тебе старой, да?

Дэн попытался слабо запротестовать, но Полина прервала его попытки царственным взмахом руки.

– Да ладно, не будем лицемерить! Тебе сколько – двадцать? Меньше? Господи, спаси и сохрани… Тогда я уж точно кажусь тебе древней старухой. Но все очень скоро изменится. Мне предложили возобновить проект «Запретные темы», причем на одном из основных каналов и гораздо с большим размахом. Единственное условие – я должна выглядеть на все сто, понимаешь? Как раз сейчас я этим и занимаюсь, и через несколько месяцев ни одна зараза не посмеет сказать, что «Пятницкая сильно сдала» или «Пятницкая уже не та, что прежде».

Дэн начал понимать, в чем заключается притягательность этой женщины. Точно не во внешности, хотя в свое время Полина дала бы фору многим современным ведущим, ныне считающимся идеальными красотками. Нет, в этой женщине есть какая-то внутренняя сила, неиссякаемый источник энергии, которая передается на расстоянии, даже через экран телевизора. И сейчас, стоя рядом с Полиной, Дэн не мог не ощутить этой силы.

– Хороший мальчик, – одобрительно улыбнулась Полина, обнажая ровные белые зубы. – Время идет, и оно никого не красит. К счастью, сейчас появились возможности, которых не было каких-нибудь двадцать или тридцать лет назад. Я снова окажусь в седле, и ты можешь от этого очень сильно выиграть, если поведешь себя правильно.

– Вы хотите, чтобы уже сейчас я сделал ваш портрет таким, какой вы собираетесь стать? – предположил Дэн. – И об этом никто не должен узнать?

В глазах Пятницкой промелькнуло изумление. Дэн почувствовал, что интерес Полины, первоначально вызванный лишь его симпатичным фасадом, перешел в другую плоскость.

– А у тебя еще и мозги работают в нужном направлении! – развела она руками. – Просто находка… как тебя? Дэн? Думаю, мы с тобой сработаемся, Дэн, – это в наших общих интересах.