banner banner banner
Капитан и Ледокол
Капитан и Ледокол
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Капитан и Ледокол

скачать книгу бесплатно

В зале стало тихо-тихо. По тому, как парторг Шапкин загадочно сделал вступление, у многих мелькнула мысль: а ну как старый ленинец объявится в зале и будет с ними разговаривать лично!

Но, видимо, у товарища Рудзутака были дела поважнее, потому что Шапкин вместо верного ленинца выставил Глафиру Андреевну Семочкину. Глафира – женщина хоть куда: ударник соцсоревнования за бережливость среди коллективов Государственного пароходства, работала в столовке речников. Шапкин, хитрая бестия, правильно придумал выпуская Глафиру Андреевну. Слушать ее плавсоставу будет куда интереснее, чем столичного партийца, пусть даже и самого Рудзутака: Глафира – женщина привлекательная, и глядеть на нее гораздо приятнее, а товарища Рудзутака зал рассматривал на расплывчатом газетном фото. По сравнению с Глафирой Рудзутак явно проигрывал, и, увлеченный фантазиями на тему «Глафира Андреевна за трибуной и в столовке», плавсостав бессовестно пялился на докладчицу в платье и туфельках. Обычная Глашка в бесформенном столовском халате мало походила на эту фифу. Никакого сравнения, не походила совсем – другая женщина, вот с головы до ног другая!

Глафира Андреевна – не высокая, не низкая. Не худая, не полная. Платье обтягивало ее по фигуре – одно заглядение. Прическа строгая, без всяких там локонов и начесов, а сообразно месту и событию, каштановые волосы собраны в шишку на логове. У Глафиры были огромные глаза, какого-то необыкновенно зеленовато-белесого цвета. Такие глазищи должны принадлежать старому миру – какой-нибудь графине или, в крайнем случае, жене важного губернского чиновника. Ну откуда у простой девчонки из предместья такие глаза? А походка! Откуда? Она что балерина, или выпускница школы танцев? Идет твердо, слегка покачиваясь, словно пританцовывает. Красивые ножки у Глафиры, ну где их разглядеть в столовской суете, тем более когда они спрятаны под балахонистым халатом. Статуэточка! В общем, приятная во всех отношениях. Как говорится, глаз отдыхает!

Шапкин поправил очки-пенсне и медленно и, ему казалось, выразительно произнес: «Глафира Андреевна, прошу вас подняться на трибуну».

Пока Глафира Андреевна шла к трибуне, мужская половина зала не скрываясь провожала ее взглядами. Ну дела, от столовской Глашки и следа не осталось! Настоящая фифа!

Капитан подумал, что она будет смущаться в этом зале, заполненном в основном мужиками Госпара, всем видом показывая, что для нее это выступление неожиданное предложение, и оно застало ее врасплох!

«Поди наверняка всю ночь репетировала отрывок о транспорте», – машинально подумал Капитан. Но эти мысли о бюрократизме по отношению к докладчице не нашли в нем внутреннего отклика и как-то сами собой растворились напрочь.

Глашка ходила к трибунам и восседала в президиумах не первый раз, но Капитану показалось, что Глафира все-таки слегка волнуется, по-человечески это было понятно.

Глафира Андреевна и вправду выучила отрывок из Рудзутака назубок и могла бы прочитать его, не глядя в газету. Но тогда все решат, что Шапкин готовил ее специально, так сказать, внес элемент неискренности. Так подумают все равно, но «решить» и «подумать», как справедливо полагал Шапкин, понятия далеко не равнозначные. Так что шла Глафира после репетиции хотя и решительно, но создавая по пути атмосферу доброжелательности: приветливо кивала головкой, здоровалась с теми, кого знала, а знала она через столовку почитай всех. Хитрый бестия, Шапкин, все точно рассчитал, зал уже любил докладчицу, даже если бы их собрали на обсуждение трудовой дисциплины в свете борьбы за качество производства.

Уже на трибуне она развернула газету и начала читать, громко и без выражения, как обычно судья зачитывает длинный приговор. Шапкин решил, что именно такое чтение придаст статье товарища Рудзутака нужное звучание.

«…Второе слабое место в нашем хозяйственном плане текущего года – это транспорт. Правда, есть у транспорта много оправданий, и в первую очередь то, что мы запоздали с технической реконструкцией транспорта…»

Капитан заскучал. В речи товарища Рудзутака в исполнении Глафиры ни слова не было ни о Байкале, ни о ледоколе. И он сосредоточился на докладчице – смотреть на нее было приятно. В какой-то момент ему даже показалось, что от его пристального взгляда в какой-то момент Глафира Андреевна даже чуть сбилась со своего речитатива. Она и правда сделала мимолетную паузу, скользнула взглядом по залу, словно проверяла, смотрят ли на нее суровые капитаны, и снова продолжила читать. И могла быть удовлетворена, если наткнулась на взгляд Капитана…

И лишь слово «валюта» в статье товарища Рудзутака, слово, на котором Глафира сделала акцент, «вырвало» Капитана из приятного оцепенения. «Валюта» всегда звучала как некое грозное предостережение всем. За нее обещались быстрые и безусловные кары. Вот и товарищ Рудзутак написал о ее силе, а Глафира эту силу прямо так прочитала с выражением: «Но мы не могли этим заниматься, потому что нашу валюту мы использовали исключительно и главным образом на создание тяжелой индустрии для ввоза оборудования, ибо только развитие тяжелой промышленности создает базу для реконструкции транспорта. А в этом именно и состоит наше слабое место…»

Капитан подумал, что сейчас Глафира должна сделать паузу – длинную, многозначительную, чтобы в президиуме и зале все встрепенулись от неожиданной тишины. Сложно сказать, подучил ли Шапкин этому лекторскому ходу или Глафира природным своим догадалась поинтриговать, но пауза, затянувшаяся и повисшая в зале как некое предзнаменование, расшевелила зал. Все как-то подсобрались, посуровели, словно и впрямь в зал сейчас войдет товарищ Рудзутак и задаст им перцу за все, что было и не было. Пауза действительно затянулась – бедный Шапкин! Он уже решил, что Глаша сейчас выкинет что-нибудь эдакое?! Она может, она бедовая! Как не крути, элемент малосознательный, поскольку слабо образованный.

– Простите, граждане-гражданочки, товарищи и товар…, – произнесла Глафира Андреевна, но закончить ей не дал грозный взгляд товарища Шапкина. – Мне бы водички сглотнуть, что-то сперло в горле. Першит!

И хотя эта реплика выдала Глашкину ученость с потрохами и снесла с нее всякий налет интеллигентности, президиум облегченно вздохнул. Мало ли что! Зал снова расслабился и погрузился в традиционную партийно-хозяйственную дрему. Это вам не собрание-митинг, где нужно было заклеймить троцкистов или эсеров, фашистских наймитов, продавшихся всем разведкам мира одновременно. Сегодня ничего такого не предвиделось. Все, как обычно. Товарищ Рудзутак, верный ленинец, может спать спокойно.

Выпив стакан воды, Глафира продолжила чтение доклада: «…Дисциплина транспортного пролетариата, внимание со стороны транспортников к своим хозяйственным обязанностям очень низкие. И в этом отношении вся наша партийная организация, весь наш рабочий класс должны прийти на помощь транспорту и наладить ту необходимую дисциплину, которая нужна…»

Капитан оглядел зал – теперь уже точно никто не слушал и даже не «ел» взглядом Глафиру Андреевну. Разве что он сам продолжал с интересом разглядывать докладчицу. Что-то там шевельнулось в его душе.

Глафира Андреевна закончила чтение доклада товарища Рудзутака и под аплодисменты осталась в президиуме. Шапкин облегченно вздохнул – все идет по его плану и без осложнений. Капитаны – бузотеры по определению. Не дай бог, начнут свое гнуть: про дырявые пароходы, про отвратительный уголь, про изношенное портовое хозяйство… Тут и одной пятилетки не хватит, не то что трехчасового доклада товарища Рудзутака.

Капитан даже улыбнулся, ожидая, когда Шапкин с наигранной веселостью во взгляде и потаенной тоской внутри, предложит высказаться всем желающим.

– Давайте, товарищи, не стесняйтесь, поговорим начистоту!

Но после слов товарища Рудзутака в исполнении Глафиры Андреевны других настоящих слов уже не нашлось…

Продолжение истории тем не менее случилось. Капитан, удивляясь сам себе, дождался, когда Глафира выйдет на улицу и, воспользовавшись моментом, подошел к ней.

– Спасибо, Глафира Андреевна, хорошо докладывали.

Глафира удивленно посмотрела на Капитана. Женским своим чутьем почувствовала, что он волнуется. Не то чтобы сильно удивилась, но чуть-чуть растерялась – Капитан ледокола, человек в Госпаре известный.

– Так за что спасибо?

– Хорошо докладывали, говорю.

– А, ну я старалась. А вы прям слушали, слушали?

– Слушал и слушал, только записывать не успевал.

Глафира улыбнулась.

– А что же мы тут посреди улицы стоим, вам в какую сторону до квартиры?

Капитан замялся, комната в коммуналке у него была, но жил он по большей части на Ледоколе. Одинокому Капитану так было удобно.

Глафира Андреевна, не дождавшись ответа, взяла Капитана под руку: «Так проводите меня до моей. Стемнело уже».

…Провожались долго, в эту ночь на границе осени и зимы стояла совершенно удивительная, теплая погода. Улицы начинали освобождаться от горожан, извозчиков, редких машин. Глафира Андреевна жила на главной городской улице, которую еще не успели переименовать, а по старинке она звалась Большой. Но и она освещалась плохо, с большими разрывами, так что казалось – они вовсе не в центре города, а на его окраине, где единственным освещением служит чистое звездное небо. Большая во все времена считалась в Иркутске центральной – тут тебе и хорошие магазины, и трактиры, и кино, и парочка больших гостиниц с ресторанами. Проезжая часть была выложена лиственничными плахами, а деревянные тротуары выгодно отличали ее от иных городских прошпектов. Почти все дома после страшного пожара ставили каменные. И какой дом ни возьми – глаз не оторвать. Капитану очень нравилось здание Типографии Макушина и Посохина, изукрашенное арочками и башенками, с магазином книг и беловых (бумажных) товаров. В помещении всегда пахло краской и каким-то особым запахом писчебумажных товаров. «Господи, ну почему я не писатель», – думал иногда Капитан, когда смотрел на это царство бумаги, чернил, перьев… Здесь же продавались почтовые открытки, книги. Лавка была известна в городе, и сюда приходил самый разнообразный люд – от священника до извозчика, от профессора до студента. Кое-что покупал и Капитан: новые листы для своей архивной книги, куда вписывал и вклеивал все, что касалось судоходства на Байкале.

На Большой начинался огромный магазин Кальмеера, отсюда расходились лучами многие улицы города и главнейшая торговая – Пестеревская со своими товарами из Европы и Китая, Монголии и Японии.

В редкие дни отдыха, когда Капитану нужно было сделать покупки, он шел именно сюда.

Они медленно двигались по Большой в сторону Набережной. На самой улице почти не было зелени – деревья вырубили, чтобы не мешать телефонным и электрическим проводам, которые вдоль и поперек опутывали пешеходные зоны. Кое-где еще сохранились масляные фонари на вычурных металлических ногах. Ближе к Набережной начинались рощицы, а за зданием краеведческого музея и Белым домом раскинулся Александровский сад с павильончиками и танцплощадкой, прогулочными тропинками и качелями. Здесь народу было все еще много.

Так они и бродили по Набережной, перебрасывались словами о каких-то пустяшных историях, о работе на Ледоколе, о Глафириной завтрашней смене.

…А когда он ее обнял и крепко поцеловал, она не сопротивлялась, а даже наоборот, прильнула к нему сильно, а потом долго не отпускала. Капитана от такой близости бросило в жар, и он совершенно растерялся, так приятно и неожиданно легли на него Глафирины поцелуи. И от них же он молчал до самого ее дома, боясь спугнуть то хорошее и тревожещее, что он почувствовал внутри. Там, у подъезда, она уже сама обняла его, и опять этот долгий поцелуй сделал Капитана слабым и податливым. Она потянула его за собой, он послушно зашел в подъезд, потом в квартиру, и все случилось, что должно было случиться, когда между двумя людьми пролетает искра влечения, симпатии и схожих обстоятельств. Ночь шла медленно и входила в Капитана упоительными минутами и часами. И когда Глафира уснула с улыбкой на лице, он еще долго смотрел на нее, не думая ни о чем, что заставляло размышлять, сопоставлять, оценивать – это все равно не получилось бы, так хорошо ему стало в каждой клеточке его после пылких шепотов и слов прорывавшихся у каждого из них. Он смотрел и никак не мог сосредоточиться хоть на чем-то. Все растекалось, кару-селило и юлило. И тогда он поцеловал ее вроде бы спящую, она уже в полудреме ответила поцелуем. Обняла Капитана и уже не отпускала до самого утра…

…Капитан подкинул в буржуйку угля, и он затрещал, словно настоящие смолянистые полешки сухой сосны. Поставил чайник на печечку и стал размышлять, как вызволять из плена Ледокол. Впереди несколько месяцев ожидания. Пока лед сойдет, пока прибудут техническая и спасательная службы пароходства, водолазы со своим бутором. Оценят состояние цементного ящика, который «заткнул» дыру в корпусе. Только после всех обследований попытаются «снять» корабль с мели и в случае успеха отбуксируют его в док.

Значит, все это время предстоит коротать дни и ночи наедине с Ледоколом.

Так подумал Капитан и стал набрасывать расписание занятий на каждый день. На бумаге все получалось убедительно, свободного времени едва хватало на сон, на «поесть-поспать» и подумать о Глафире.

Капитан переписал расписание на чистый лист бумаги и пришпилил его к двери каюты, так чтобы видеть, что нужно сделать в урочное время.

Расписание Капитана выглядело так:

6:00 – подъем;

6:15 – 6:45 – водные процедуры;

6:45 – 7:45 – уборка помещения, в том числе влажная;

7:45 – 8:45 – физкультпривет;

8:45 – 9:30 – визуальный осмотр внутреннего состояния Ледокола;

9:30–10:00 – завтрак;

10:00–11:00 – заполнение судового журнала;

11:00–12:00 – наблюдение за внешней ледовой обстановкой, прогулка по палубе;

12:00–13:00 – обед;

13:00–15:00 – послеобеденный сон;

15:00–16:00 – шахматы, шашки;

17:00–18:00 – визуальный осмотр внутреннего состояния Ледокола;

18:00–19:00 – прогулка по палубе;

19:00–20:00 – ужин;

20:00–21:00 – чтение;

21:00 – отбой или как получится.

Капитан внимательно прочитал расписание несколько раз и изменил последнюю строчку. Увеличил на час чтение и поставил отбой на 22 часа.

По расписанию время приближалось к прогулке. Солнце уже начало садиться. Темнота вообще на Байкале подкрадывается незаметно. Только что было сумеречно и раз – ночь. Не теряя времени, он оделся и стал выбираться на палубу. Сделать это было не так уж и просто, ощутимый крен заставлял крепко держаться за любые выступающие детали, а на самой палубе за поручни.

Ночь уже вступила в свои права, а вместе с ним и холод. Байкальский снег и лед принимали лунный свет и, поскольку небо было чистым, его вполне хватало, чтобы рассмотреть все на ближайшие десятки метров.

Он стал «обходить» палубу и почувствовал себя альпинистом – по обычной межпалубной лестнице приходилось самым настоящим образом карабкаться, выверяя каждый шаг, меньше всего замечая красоты ночных пейзажей, а больше глядеть под ноги и следить за тем, чтобы не вылететь за борт.

Капитан предусмотрительно оставил веревочную лестницу, когда эвакуировался экипаж, но упасть с такой высоты и остаться целым-невредимым – проблематично.

Он глубоко вздохнул, глотая морозный байкальский воздух – здесь особенный, густой, тягучий, перемешанный ветрами, которые сами же приносили отовсюду сосново-кедровые, горные, морские запахи.

…На Байкале было тихо-тихо. Это удивляло и настораживало. До сих пор он жил на Ледоколе почти всегда среди гула корабельных машин. Бой склянок, гудки, голоса команды… Эта «музыка» повторялась изо дня в день, он привык к ней и знал наизусть каждую ее нотку. Любая неверная или фальшивая означала, что в его плавучем хозяйстве случился какой-то сбой, и нужно срочно вносить исправления.

Он уже давно смотрел на море только с высоты капитанской рубки. Красоты не замечал, на это просто не было времени, а к концу дня и сил.

В рубке не слыхать байкальских звуков. Все запахи воды и воздуха перемешивались с корабельными. Капитанство забирало все время и не оставляло возможности подумать о чем-то другом, кроме как о беспокойном ледокольном хозяйстве. И ему даже в голову не приходила мысль специально поразглядывать Байкал, походить по берегу, посидеть у воды. Красоту и силу этой воды он уже давно оценил по достоинству… Сейчас, оказавшись один на один, он сразу стал ощущать Байкал иначе.

Тишина – абсолютная, невесомая. Скованный льдом Байкал, кажется, специально хотел расположить к себе Капитана, дескать, смотри, какой я ласковый и мирный. Каким я бываю грозным, ты видел не раз!

Схватившись за поручни и упершись ногами в борт, Капитан поймал себя на мысли, что в этой тишине все внутри самонастроилось, легло на свои «полочки души». И одновременно с этим он понял, что его повседневные тревоги были связаны исключительно с работой, и он вовсе не ожидал чего-то неизвестного, того, что еще может произойти. И вот оно случилось!

До чего же приятно вспоминать тот вечер у Глафиры, возвращаться и возвращаться в ту ночь, просто лежать уткнувшись в потолок и боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Глафиру. Ему, не избалованному женским вниманием, даже одной этой ночи хватило, чтобы почувствовать: появилось что-то важное, хорошее, к чему есть надежда вернуться.

Стало совсем холодно, и он начал пробираться назад…

…В иллюминатор капитанской каюты заглядывал краешек луны и черного неба. Буржуйка жила своей жизнью, выдавливая из угольков тепло, чайник оставался горячим и тоже пытался быть нужным, напоминая о себе струйкой пара из носика. Все жило!

…Что-то бухнуло в борт, скрипнуло внутри, потом еще раз, еще. Опять время тишины и опять повторение гаммы, но чуть сильнее, так что ударила негромко рында.

Самым неприятным был скрежет металла. Капитану казалось, что он в эти мгновения чувствует боль Ледокола.

Капитан пытался уловить хоть какой-то ритм этой новой жизни. Но складывалось плохо. То, что произошло, не составляло понятную и предсказуемую очередность, когда одно вытекает из другого. А он привык к порядку, к простым истинам и потому изо всех сил пытался вернуться к ним. Капитан понимал, что для организации порядка потребуется время, а есть ли оно у него? Теоретически – да. Впереди дни и ночи зимовки, если, конечно, там, на материке, не решат, что его нужно срочно снять с этой вынужденной вахты.

Если заберут на материк быстро, значит, ничего хорошего не будет, навесят ярлык – и все, как говорится, приплыли. Теплилась надежда, что этого не случится – все-таки капитана на такое сложное судно так просто не найдешь.

Капитан представил себе кабинет руководителя пароходства, он лишь однажды был здесь, когда начальник Госпара специально вызвал Капитана к себе по случаю прибытия на ледокол важного московского чина.

Капитан представлял себе этот огромный, не очень уютный кабинет именно таким: с высоким потолком, старой мебелью, бархатной, слегка пошорканной обивкой, окантованной золотистой ленточкой, намертво пришпиленной большими шляпками специальных гвоздиков.

В кабинете было темно – хозяин Госпара не любил солнечный свет. Длинные, тяжелые шторы с бахромой свисали с трехметрового потолка и, кажется, уже привыкли, что солнце заглядывает сюда только в отсутствие хозяина. Стол! Это не просто столешница с письменными принадлежностями, по размерам она приближалась к какой-нибудь спасательной лодке. Казалось, вот еще мгновение, и она поплывет, подбирая попавших в бедствие пассажиров. Стол действительно был огромен, массивен и в то же время удивительно вписан в этот кабинет. Скорее всего, раньше он был под каким-нибудь важным чиновником, на нем лежало множество бумаг.

Начальник Госпара бумаг терпеть не мог – от них у него случалась аллергия. И потому на этом старорежимном столе с зеленым сукном кроме чернильного прибора из потускневшей от времени бронзы стояли подставка для ручек, стакан с красиво отточенными карандашами, валик для промокания чернил, нож для разрезания бумаг, карандашная точилка. Графин с водой и пара граненых стаканов из обычного стекла. С краю у новомодной лампы «ГосЭлектроТрест» отвоевал особое место монументальный черный телефонный аппарат с кучей белых кнопок-переключателей, круглым циферблатом посредине, массивной трубкой… Все эти причандалы должны были свидетельствовать, что вы в кабинете крупного начальника.

Даже пепельница из хрусталя, массивная, тяжелая, с замысловатой глубокой фигурной выемкой – и та должна была указывать на то, что хозяин этого кабинета занимает высокую должность. Пепельница всегда была абсолютно чистой – начальник Госпара сам не курил и другим в своем присутствии не позволял.

Русин внешне никак не тянул на начальника. Был он худощав, небольшого роста, так что и не поймешь, то ли он возвышался над письменным столом, то ли стол над ним. Выбился к должности из старых спецов и, следовательно, был далеко не молод. Френч, фуражка должны были бы добавить суровости и властности, но они странным образом работали на образ совсем наоборот: превращали Русина в интеллигентского спеца старого разлива. К тому же он правильно говорил и делал ударения в словах как положено (а как еще должен был говорить выпускник Промышленного училища?). Господи, он и ругаться-то как следует не умел. Но это было и необязательно.

Капитан живо представил на себе его колючий взгляд из-под клочков бровей, лицо, полное недоумения и гнева, – под конец зимней навигации, накануне нового года сотворить такое! Отрывистым голосом начальник пароходства скажет: «Крайняя беда приключилась, Капитан! И ты принес ее ко мне на стол, в телефонную трубку, в газеты…» Безнадежно махнет рукой, потому что и правда заменить Ледокол нечем. Придется молча слушать, глотать горькие обвинения, потому что объяснить, как такое могло произойти, он не мог, не знал, не понимал. А без обвинений никак не обойтись, без них сейчас нельзя. Ну никак невозможно без них, потому что все устроено до обидного просто: тебя обвинили, поругали, погрозили – ты «исправил», дело двинулось. И так до победного конца, когда или обвинения заканчиваются и становятся абсурдными, или когда двигаться дальше просто некуда! Бог его знает, как так случилось, что именно обвинения стали активным движителем всего. Получается, страх – эффективное топливо? Получается, секрет машины времени, вечного двигателя в пинке: пнул – двигается! Не пнул – не двигается…

Ледокол

Воспоминанья о стихии

Ледокол – судно не простое, а для тех лет, можно сказать, и вовсе редкое. Это вам не просто корпус с паровой машиной. Здесь все очень сложно: специальные механизмы для закачивания воды, для ее сброса, особая конструкция паровых котлов, специальная обшивка из прочной стали. Да что тут долго говорить, их и было то долгое время два на всю Россию – паром-ледокол «Байкал» и он – «Ангара».

И если уж говорить откровенно, никто не мог предположить, что Ледокол – это не бездушное плавсредство, а вполне себе думающий организм, только металлический. Он чувствовал все, что происходит вокруг, слышал о чем говорят, только сказать ничего не мог. Это умный Ледокол компенсировал своей любовью к команде и особенно к Капитану и старался помогать им чуть больше, чем позволяли ему возможности, заложенные конструкторами и инженерами в далекой Англии, месте его рождения. Настроение и тревоги Капитана ему были по-ледокольному понятны. Но с ними он ничего не мог поделать. Реально ничего. Обычно он помогал Капитану мягким ходом – сам «договаривался» с волной, стрелочками на приборах, которые после этого едва-едва подрагивали, а то и вовсе замирали и оживали лишь после стычек с толстым байкальским льдом. Также сам договаривался с шестереночками и рычажками, валиками и винтами, настраивал их, чтобы работали лучше лучшего, когда кто-то из команды очень спешил, к примеру, на семейное торжество (и тогда старпом или боцман с удивлением отмечали, что ход немножко, но убыстряется; они пожимали плечами и списывали все на сложные подводные течения, на уголек, который загрузили в рейс, который горел получше предыдущей партии). Ледокол, только ухмылялся, рыская носом в ледяном крошеве чистой воды, пусть, дескать, думают, что хотят. Его дело рабочее. Если можно было избежать, старался без надобности не лезть на ледовые заторы, по ночам ходил внимательно, сосредоточенно вслушиваясь в каждый звук, сигнализировал механикам о необходимости того, где и что пора смазать, подчистить, подкрасить. Вообщем, чувствовал свою ответственность перед экипажем и морем.

…А когда сидишь, как на игле, чем ты можешь помочь Капитану? Что оставалось? Не шуметь и не двигаться, чтобы лишний раз не заставлять Капитана волноваться.

Конечно, по-своему, но корабли, как и люди, делятся историями и новостями. С рождения Ледоколу всегда было интересно, что происходит на море с другими судами. И он жадно слушал каждый гудок проходящего мимо собрата, пытался разобраться в стрекотании телеграфных сообщений, поступивших на борт. Телеграфные аппараты были шумными, и выстукивание каждой буковки позволяло ледоколу узнавать новости одновременно с телеграфистами.

Сейчас, будучи обездвиженным, он вспомнил об ужасной катастрофе на Байкале, о которой говорили все вокруг. Эту новость принес пароход «Яков» 20 октября 1901 года в 11 часов утра. Следуя из Верхнеангарска, он зашел в Малое море при сравнительно тихой погоде. На буксире у «Якова» было судно «Потапов» пароходства наследников Немчинова, груженое 519 бочками соленой рыбы, на этом же судне возвращались с рыбных промыслов рабочие: 161 человек. Еще трудяга «Яков» тащил несколько барж с рабочими и рыбой и три бурятских лодки-мореходки.

Не дойдя верст 15 до маяка «Кобылья голова», пароход с баржами попал в сильную бурю. Налетевшие ураганные ветра накреняли суда и клали их совершенно на бок. Машина работала на полный передний ход, но пароход бросало и тянуло назад. Ветер становился все сильнее и сильнее, играя судами, как игрушками. На пароходе невозможно было стоять на ногах. Капитана едва не выбросило в море со шканечного мостика.

«Яков» не справлялся с баржами и лодками, которые грозили утащить его в морскую пучину. Капитан приказал отпустить с буксира заднее судно и три лодки. Они скрылись из вида за снежным вихрем и брызгами волн.

Ветер крепчал; волны перекидывались через палубу. Пароход с двумя баржами терял управление. Пришлось рубить канаты, и баржи тоже унесло ветром. Буря между тем усиливалась, и пришлось отпустить судно «Потапов». Освободившись от барж, лодок и «Потапова», «Яков» начал прибиваться к правому берегу и в конце концов прибился к нему так, что нос парохода оказался на берегу. Матросы, попав на берег, зачалили пароход двумя стальными канатами.

Машина все время работала. В надежде на крепость канатов остановили ход машины. Пароход стало относить от берега, и один из стальных канатов лопнул. Пришлось снова работать машиной, пустив ее полным ходом.

Между тем буря все усиливалась. Спустили третий стальной трос и пеньковый буксир, которые закрепили за крепкие лесины на берегу. Здесь пароход простоял около двух суток.

На третьи буря начала стихать и море стало успокаиваться. Пароход «Яков» отправился на поиски брошенных кораблей. На подходе к улусу Улунхсону на острове Ольхон с парохода было уже видно, что какое-то судно погибло: разбитые бочки, части корпуса, лохмотья одежды носились по морю. Около улуса оказалось выброшенным на берег судно Могилевой, что и спасло его, рабочие и груз оказались целы. Оно обледенело до половины мачты и выглядело ужасно. Еще одно каким-то чудом удержалось на якоре в 30 саженях от острой береговой скалы. Об эту скалу разбился в щепки «Потапов». Все рабочие, а было их 161 человек, и команда «Потапова» – 15 человек – погибли. На берег выбросило лишь двадцать семь обледенелых тел.

Ледокол поставил себя на место кораблей, попавших в эту заварушку. Что бы делал он сам? «Тут и думать нечего, боролся бы до последнего!»

Это «последнее» приходит по-разному. Когда-то помогает спокойное ожидание, когда-то – яростное сопротивление. Но всегда нужно верить в победу. Взять тот же «Яков». Байкальская стихия заваливала его набок, тащила в глубины, пыталась утопить! Команда корабля не сдавалась! И сам кораблик молодец! Не сдавался, напрягал все свои силы, надрывался из последних и победил! Выстоял! Он пробился к берегу!