Николай Гоголь.

Статьи «О Современнике» и др.



скачать книгу бесплатно


Сочиняющий песню должен как бы слышать в то же время ее внутреннюю музыку, дающую тайный размер и стихам и строфам. Лучшие песни сочинялись в самую минуту пляски, пиршества и вызывались ударом смычка, свистом волынки, звоном стаканов, мерным ударом стоп. От этого они получают то невыразимо-мелодическое свойство звуков, составляющее такую прелесть в песнях народных.


Самые поэтические мечты и нежные внутренние изгибы души своей тогда выражались хорошо и были достойны песни, когда они не мечтались в его воображении, а как бы пелись в самой душе поэта.

ЭЛЕГИЯ.

Элегия есть как бы покоенное изложение чувств, постоянно в нас пребывающих, не тех великих и сильных, которые пробуждаются в нас мгновенно при воззрении на предметы великие, не тех, которые, подобно святыне, сохранно пребывая в глубине души, стремят на великие подвиги человека, – но тихих, более ежедневных, более дружных с обыкновенным состоянием человека. Это сердечная история – то же, что дружеское откровенное письмо, в котором выказываются сами собою излучины и состояния внутренние души. В сравнении с одой и гимном она слишком отступила далеко в лиризме. Лирический свет ее перед светом гимна, что свет луны перед солнцем. Ее бы можно было назвать дидактич‹еским› и описательным сочинением, если бы она не была излиянием умягченного и слишком нежного состояния души, подвигнутого на тихую исповедь, которая не может излиться без душевно‹й› лирической теплоты. Всё в ней тихо. Что взывает как бы громом гремящего оркестра в оде, поется в песне, – в ней произносится речитативом. Подобно сердечному письму, ‹она› может быть и коротка и длинна, скупа на слова и неистощимо говорлива, может обнимать один предмет и множество предметов, по мере того, как близки эти предметы ее сердцу. Чаще всего носит она одежду меланхолическ‹ую›, чаще всего в ней слышатся жалобы, потому что обыкновенно в такие минуты ищет сердце высказаться и бывает говорливо.

‹ДУМА.›

Дума есть род стихотворений, не заимствованный ниоткуда, но образовавшийся у славян. Песни северных конунгов имеют с ней некоторое сходство. Она не есть баллада, которой содержанием избирают‹ся› таинственные поэтические предания, неясные, шевелящие и пугающие воображение явления. В ней ничего нет такого, что бы было необъясненно, неопределенно и заманивало бы самой поэтической своею неопределенностью. Напротив, в ней всё определенно и ясно. Ее предмет – происшествие истинно историческое, действительно бывшее, или же предание, так живо хранящееся в народе, что сама история внесла его в свои страницы. Думы могут быть только об одних исторических лицах. Этот род можно бы скорей причислить к сочинениям повествовательно-драматическим, если бы думы не распевались, подобно песням, нашими старцами слепцами, хотя и речитативом, и если бы не писались мерными строфами, среди которых многие есть отзывные и повторяющие, дающие гармоническое округление пиесе – свойство, составляющее неизъяснимую прелесть песни.

ПОЭЗИЯ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ ИЛИ ДРАМАТИЧЕСКАЯ.

Поэзия повествовательная, в противоположность лирической, есть живое изображение красоты предметов, движения мыслей и чувств вне самого себя, отдельно от своей личности, до такой степени, что чем более автор умеет отделиться от самого себя и скрыться самому за лицами, им выведенными, тем больше успевает он и становится сильней и живей в этой поэзии; чем меньше умеет скрыться и воздержаться от вмешиванья своей собственности, тем более недостатков в его творении, тем он бессильней и вялее в своих представлениях.

Значительность поэзии повествовательной или драматической увеличивается по мере того, когда поэт стремится доказать какую-нибудь мысль и, чтобы развить эту мысль, призывает в действие живые лица, из которых каждое своей правдивостью и верным сколком с природы увлекает вниманье читателя и, разыгрыва‹я› роль свою, ему данную автором, служит к доказательству его мысли. По мере того, чем совершается это естественней, и всё происшествие кажется живым, естественным случаем, недавно случившимся, – между тем как внутренне двигнуто глубоким логическим выводом ума. Тогда сочинение живое, драматическое, кипящее пред очами всех становится с тем вместе в высшей степени дидактическое и есть верх творчества, доступного одним только великим гениям.


Значительность поэзии драматической или повествов‹ательной› уменьшается по мере того, как автор теряет из виду значительную и сильную мысль, подвигающую его на творчество, и есть простой списыватель сцен, перед ним происходящих, не приводя их в доказательство чего-нибудь такого, что нужно сказать свету. Тогда значительность самого происшествия им управляет, и он получает только от него свою значительность, хотя она и не в нем, но в происшествии, а достоинство его в чутье и уменье выбрать происшествие.


Пространство и пределы этой поэзии драматически-повествовательной велики. Она объемлет в себе бесчисленные роды, начиная с самых величайших: эпопеи и драмы – до самых мелких: басни или притчи.

ЭПОПЕЯ.

Величайше‹е›, полнейшее, огромнейшее и многостороннейшее из всех созданий драматичееко-повествовательных есть эпопея. Она избирает в героя всегда лицо значительное, которое было в связях, в отношен‹иях› и в соприкосновении со множеством людей, событий и явлений, вокруг которого необходимо должен созидаться весь век его и время, в которое он жил. Эпопея объемлет не некоторые черты, но всю эпоху времени, среди которого действовал герой с образом мыслей, верований и даже познаний, какие сделало в то время человечество. Весь мир на великое пространство освещается вокруг самого героя, и не одни частные лица, но весь народ, а и часто и многие народы, совокупясь в эпопею, оживают на миг и восстают точно в таком виде перед читателем, в каком представляет только намеки и догадки история. Поэтому-то эпопея есть создание всемирное, принадлежащее всем народам и векам, долговечнейшее, не стареющееся и вечно живое, и потому вечно повторяющееся в устах. – Высокое совершенс‹тво› всех качеств нужно соединить в себе поэту сверх высочайшего гения. Посему явления эти слишком редки в мире и, кроме одного Гомера, то есть кроме двух эпопей Илиады и Одиссеи, вряд ли есть другие, вполне вмещающие в себе ту полноту, видимость и многосторо‹нность›, какой требует эпопея. Сравнив с Гомером всех других эпиков, видим только, как входят они в частности, и, несмотря даже на явное желание захватить и объять много, стесняют пределы свое‹го› значень‹я›, всемирное уходит у них из вида, и эпопея превращается даже в явление частное. С тем вместе пропадает и та величавая безыскусственная простота, которая является у великого патриарха всех поэтов так, что весь погаснувший древний мир является у него в том же сиянии, освещенный тем же солнцем, как бы не погасал вовсе, дабы сохраниться навеки живым в памяти всего человечества.

МЕНЬШИЕ РОДЫ ЭПОПЕИ.

В новые веки произошел род повествовательных сочинений, составляющих как бы средину между романом и эпопеей, героем которого бывает хотя частное и невидное лицо, но однако же значительное во многих отношениях для наблюдателя души человеческой. Автор ведет его жизнь сквозь цепь приключений и перемен, дабы представить с тем вместе вживе верную картину всего значительного в чертах и нравах взятого им времени, ту земную, почти статистически схваченную картину недостатков, злоупотреблений, пороков и всего, что заметил он во взятой эпохе и времени достойного привлечь взгляд всякого наблюдательного современника, ищущего в былом, прошедшем живых уроков для настоящего. Такие явления от времени до времени появлялись у многих народов. Многие из них хотя писаны и в прозе, но тем не менее могут быть причислены к созданиям поэтическим.


Всемирности нет, но есть и бывает полный эпический объем замечательных частных явлений, по мере того как поэт облекает в стихи.


Так Ариост изобразил почти сказочную страсть к приключениям и к чудесному, которым была занята на время вся эпоха, а Сервантес посмеялся над охотой к приключен‹иям›, оставшимся, после рококо, в некоторых людях, в то время, когда уже самый век вокруг их переменился, тот и другой сжились с взято‹ю› ими мыслью. Она наполняла неотлучно ум их и потому приобрела обдуманную, строгую значительность, сквозит повсюду и дает их сочинениям малый вид эпопеи, несмотря на шутливый тон, на легкость и даже на то, что одна из них писана в прозе.

ЭКЛОГА И ИДИЛЛИЯ.

Есть род драматических описательных произведений, которы‹м› издавна уже дано имя эклог и идиллий и которые вообще называются пастушес‹кими›. Эти два рода соединяют весьма несправедливо вместе и еще несправедливей смешивают одно с другим. Чтобы видеть существенное различие между ним‹и›, поговорим о каждом роде отдельно: сначала об эклоге, потом об идиллии.

ЭКЛОГА.

Эклога есть слово греческое и значит просто: избранная пиеса. Те сочинения, которые назвал Виргилий эклогами, имеют только внешний вид сельских или пастушеских стихотворений. Пастухи его препираются друг с другом в песнопении, и песнопенья так возвышенны, что приемлют вид од, гимнов, ничуть не уступая в возвышенности одам Горация, так что вследствие сего произвольно взятое имя эклога стало выражать в наших понятия‹х› состязание двух или многих между собою в песнопении или восхвалении чего-либо. Словом, как бы это было лирическое произведение, но облеченное в драматическую форму. Лица берутся не для них самих, но для того, что должны они рассказать. Их собственное драматическое значение ничтожно. Они рисуют друг другу, начертывают один другому картину того, чего не захотел поэт сказать от своих собственн‹ых› ‹уст›. Они не свои выражают страсти, не сами действуют, но повествуют о событиях других и восхваляют вне их находящиеся предметы, иногда даже вовсе выходящие из их быта. Посему эклога есть скорей возвышенное стихотворе‹ние›, чем скромное сельское. Эклогой можно назвать состязание Гомера с Гезиодом, прекрасно переделанное из Мильвуа Батюшковым. Эклогой можно назвать разговор двух шаманов о завоеваниях Ермака, Дмитриева. Эклогой можно назвать стихотворение Катен‹ина›, где поэт грек и поэт славянин состязаются друг с другом в песнопении. Наконец эклогами можно назвать все те картинно-лирические стихотворения, которые с недавнего времени введены нашими поэтами, которые имеют наружный вид препираний, разговоров и споров между предметами неодушевленными, но которых, однако же, поэт одушевляет и заставляет их рассказывать друг другу в картинном виде событие, служащее к проявлению той мысли, которая занимала самого поэта. Таков например Спор у Лермонтова Машук с Шат-горою о будущей судьбе Кавказа. Таковы споры городов и рек, приемлющих на время вид одушевленных лиц, которые теперь весьма часто являются у наших поэтов.

ИДИЛЛИЯ.

Хотя с мыслью об идиллии соединяют мысль о пастушеском и сельском быте, но пределы ее шире и могут обнимать быт многих людей, если только с таким бытом неразлучны простота и скромный удел жизни. Она живописует до мельчайших подробностей этот быт, и как, по-видимому, ни мелка ее область, не содержа в себе ни высокого лирического настроения, ни драматического интереса, ни сильного потрясающего события, хотя, по-видимому, она не что иное, как всё первое попадающееся на глаза наши из обыкновенной жизни, – но тот, однако ж, ошибется, кто примет ее в одном таком смысле. Поэтому почти всегда управляла ею какая-нибудь внутренняя мысль, слишком близкая душе поэта, а быт и самую идиллию он употреблял как только удобнейшие формы. Лучшие идиллии имели какое-нибудь историческое значение и писали‹сь› по какому-нибудь случаю. Так, Гнедича Рыбаки заключает в себе случа‹й› его собственной жизни, и в барине, о котором говорит рыбак, он изображает русского вельможу, приветствовавшего благосклонно первые труды поэта. Так, всякая идиллия Дельвига была писана по какому-нибудь поводу, не говоря уже о прекрасной идиллии: Изобретение ваяния, которая с первого заглавия говорит о том. Идиллия Купальницы была написана по поводу понравившегося поэту эстампа, висевшего в его комнате.


Идиллия не сказка и не повесть, хотя и содержит в себе что-то похож‹ее› ‹на› происшес‹твие›, но живое представление тихого, мирного быта, сцена, не имеющая драматического движения. Ее можно назвать в истинном смысле картиною; по предметам, ею избираемым, всегда простым, – картиной фламандской.

РОМАН.

Роман, несмотря на то, что в прозе, но может быть высоким поэтическим созданием. Роман не есть эпопея. Его скорей можно назвать драмой. Подобно драме, он есть сочинение слишком условленное. Он заключает также в себе строго и умно обдуманную завязку. Все лица, долженствующие действовать или, лучше, между которыми должно завязаться дело, должны быть взяты эаране автором; судьбою всякого из них озабочен автор и не может их пронести и передвигать быстро и во множестве, в виде пролетающих мимо явлений. Всяк приход лица, вначале, по-видимому, не значительный, уже возвещает о его участии потом. Всё, что ни является, является потому только, что связано слишком с судьбой самого героя. Здесь, как в драме, допускается одно только слишком тесное соединение между собою лиц; всякие же дальние между ними отношения или же встречи такого рода, без которых можно бы обойтись, есть порок в романе, делает его растянутым и скучным. Он летит, как драма, соединенный живым интересом самих лиц главного происшествия, в которое запутались действующи‹е› лица, и которое кипящим ходом заставляет самые действую‹щие› лица развивать и обнаруживать сильней и быстро свои характеры, увеличивая увлеченье. Потому всякое лицо требует окончательного поприща. Роман не берет всю жизнь, но замечательное происшествие в жизни, такое, которое заставило обнаружиться в блестящем виде жизнь, несмотря на условленное пространство.

‹ПОВЕСТЬ.›

Повесть избирает своим предметом случаи, действительно бывшие или могущие случиться со всяким человеком, – случай почему-нибудь замечательный в отношении психологическом, иногда даже вовсе без желания сказать нравоучение, но только остановить внимание мыслящего или наблюдателя. Повесть разнообразится чрезвычайно. Она может быть даже совершенно поэтическою и получает название поэмы, если происшествие, случившееся само по себе, имеет что-то поэтическое; или же придано ему поэтическое выражение отдаленность‹ю› времени, в которое происшествие случилось; или же сам поэт взял его с той поэтической стороны, с какой может взять только поэт и которая только пребывает в нем. Так повесть Бахчисар‹айский› фонтан есть уже поэма по тому теплому роскошному колориту, в который с начала до конца облек ее всю поэт. Она может быть просто живой рассказ, мастерски и живо рассказанный картинный случай, каковы Жуковского Матте‹о› Фальк‹оне›, Языкова Сурмин. Или же берет с сатирической стороны какой-нибудь случай, тогда делается значительным созданием, несмотря на мелочь взятого случая; таковы Модная жена ‹Дмитриева›, граф Нулин Пушкина, который сверх того имел значительное выражение, как живая картина. Иногда даже само происшествие не стоит внимания и берется только для того, чтобы выставить какую-нибудь отдельную картину, живую, характеристическую черту условного времени, места и нравов, а иногда и собственной фантазии поэта.

‹СКАЗКА.›

Сказка может быть созданием высоким, когда служит аллегорическою одеждою, облекающею высокую духовную истину, когда обнаруживает ощутительно и видимо даже простолюдину дело, доступное только мудрецу. Таковы отчасти две повести Жуковского о жизни человеческой. Сказка может быть созданье не высокое по своему содержанию, но ‹в› высшей степени исполненное прелести поэтической, если поэт, взяв народный мотив, возлелеет ее воображеньем своим и усвоит вполне себе и разовьет из ‹нее› поэму, как, например, Руслан и Людмила. Наконец, сказка может быть созданье значительное, когда содержание создано всё поэтом, но в духе народном отгаданы дух и время, какова Лермонтова ‹Про› купца Калашникова, и, наконец, сказка может быть просто пересказ почти слово в слово народной сказки, – созданье менее всего значительное, которое выигрывает только от того, когда поэт сумеет привести ее в лучший порядок, вычистить, удержав в ней то, что есть в ней ее характерное, и отстранив то, что ‹при›бавлено лишнего. Таковы сказки Жуковского ‹и› Пушкина о царе Султане, о царе Берендее, о царе Сал‹тане?›, о Спящей царевне и семи братьях.

‹УЧЕНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ И ТРАКТАТЫ.›

Ученые рассуждения и трактаты должны быть коротки и ясны, отнюдь не многословны. Нужно помнить, что наука для тех, которые еще не знают ее. В последнее время стали писать рассужд‹ения› начиная с Лединых яиц. Это большая погрешность. Думая через это более раскрыть дело, более темнят. Терминов нужно держаться только тех, которые принадлежат миру той науки, о которой дело, а не общих философ‹ских›, в которых блуждает, как в лабиринте, и отдаляется от дела. Приступ должен быть не велик и с первого же раза показать, в чем дело. Заключение должно повторить дело трактата и в сокращеньи обнять его снова, чтобы читатель мог повторить самому себ‹е›.

‹Примеры.›
‹ОДЫ›.

Вечернее размышление, Лом‹оносова›.


Водопад, Держ‹авина›.


Гимн богу, Дмит‹риева›.


……… Капниста.


Землетрясение, Языков‹а›.


Пастырь, Пушкина.


Подражание Иову, Ломонос ‹ова›.


Вельможа, Державин ‹а›.


Гений, Языкова.


Ода Ломоносова: На восстановление дома Романовых в лице родившегося имп‹ератора› Павла I. [Выноска к оде Ломоносова на рождение Императора Павла. Рождение императора Павла I было радостнейшим происшеств‹ием›, какое когда-либо запомнит Россия, по сказанию всех современников. Все единомысленно видели в нем восстановление дому Романовых, который, кажется, ежеминутно готовился угаснуть за неимением наследников мужского пола. Все услышали, что родился тот, который потом упрочил надолго и дом царский, подарив России мужественное и сильное царское поколение. Вот причина, почему вся эта ода у Ломоносова исполнена такого восторга и силы, и он пророчит младенцу всё, что только можно пожелать совершеннейшему государю. (Прим. Гоголя.)]


Осень во время осады Очаков‹а›.


Императ‹ору›, Никола‹ю›, Пушки‹на›.


Давыдову, Языкова.


На переход Альпийских гор, Держав ‹ина›.


Поэту, Языкова.


Благодарность Фелице, Державина.


России, Хомякова.


…… Капниста.


Пророк, Пушкина.


Фелица, Державина.


Подражание псалму CXXXVI, Языкова.


Благодарность Фелице, Державин‹а›.


На смерть Мещерского, Державин ‹а›.


На смерть Орлова, Державин‹а›.


Клеветникам России, Пушкин‹а›.


К нерусским, Языкова.


Зубову, Державина.


Наполеон, Пушкина.


Мой истукан, Державина.


Пророк, Лермонтова.


К XIX веку, Лермонтова.


К XIX веку, М. Лихонина.


Изображение Фелицы, Державина.


Ответ Рафаэля певцу Фелицы, Капниста.


Елисавете, Ломоносова.


Лебедь, Державина.

ПЕСНИ.

Уже со тьмою нощи, Капниста.


У кого душевны силы, Нелединского-Мелецкого.


Талисман, Пушкина.


Венецианская ночь, Козлова.


Кудри, кудри шелковые, Дельвига.


Телега жизни, Пушкина.


По дороге зимней, скучной, Пушкина.


Цепи, Державина.


Жуковского. Отымет наши радости.


В местах, где Рона протекает, Батюшкова.


Где твоя родина, певец молодой? Языкова.


Море блеска, гул, удары… Языкова.


Ночь. Померкла неба синева, Языкова.


Я взлелеян югом, югом, В. Туманского.


Ночь, Жуковского.


Делибаш, Пушкина.


Русская песня: Гой, красна земля Володимира, Хомякова.


Дельвига, Песня.


Я ехал к вам: живые сны… Пушкина.


Ночной зефир струит эфир, Пушкин‹а›.


Пловец. Нелюдимо наше море, Языкова.


……… Козлова.


Песнь Гаральда, Батюшкова.


Мечта, Державина.


Две вечерние думы, Хомякова:


1-я Вчерашняя ночь была так светла.


2-я. Сумрак вечерний тихо взошел.


Ты велишь мне равнодушным, Нелединского-Мелецкого.


Лермонтова. Молитва. Одну молитву чудную.


Лермонтова. Завещание. Наедине с тобою брат.


Зима. Что ты, муза, так печальна, Держав‹ина›.


Мотылек и цветы. К нарисованному изображению того и друг‹ого›, Жуковского.


Два рыцаря перед девой, испанск‹ий› романс, Пушкина.


Песнь пажа, Пушкина.


Старость и младость, Капниста.


Прости мне дерзкое роптанье, Нелединского-Мелецкого.


Карикатура. Сними с меня завесу, седая старина, Дмитриева.


Что мне делать в тяжкой участи моей? Мерзлякова (Тоска сельской девушки).


Многи лета, многи лета (народная песня), Жуковского.


Выйду я на реченьку, Нелединского-Мелецкого.


Ах, когда б я прежде знала, Дмитриева.


Уныние, Капниста: Дни отрады, где сокрылись?


Ангел. По небу полуночи ангел летел, Лермонтова.


Таинственный посетитель, Жуковского.


Пятнадцать мне минуло лет, Богдановича.


Когда веселий на крылах, Нелединского-Мелецкого.


К младенцу, Дмитриева.


Чувство в разлуке (Что не девица в тереме своем), Мерзлякова.


К востоку, всё к востоку, Жуковского.


Полно льститься мне слезами, Нелединского-Мелецкого.


Донскому воинству, Шатрова (Грянул внезапно гром над Москвою).


С Миленой позднею порою, Капниста.


К месяцу, Жуковского.


Весеннее чувство, Жуковского.


Сон, Жуковского. Заснув на холме луговом.

ЭЛЕГИИ.

Роняет лес багряный свой убор, Пушкина.


Умирающий Тасс, Батюшкова.


На смерть королевы Виртембергск‹ой›, Жуковского.


На воспоминанье кн. Одоевск‹ого›, Лермонтова.


Пожар, Языкова.


На развалинах замка в Швеции, Батюшкова.


Финляндия, Баратынского.


Элегия, Давыдова.


Пушкина, Ненастный день потух. Туманной ночи мгла.


Второй перевод Греевой ‹элегии›, Жуковского.


Я берег покидал туманный Альбиона, Батюшкова.


Элегия, А. Крылова.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16