Белогорские рассказы

Гоча Алёшович

БЕЛГОРОДСКИЕ РАССКАЗЫ

Глава 1

Рассказы деда Тихона

Цикл рассказов у костра

1.Пролог

Ночь над Белогорьем стояла такая густая, что звезды, казалось, вязли в ней, как светляки в меду. Костер на краю села, за крайней хатой, у самого спуска к реке, горел рівно (ровно), без чада — сухие вишневые ветки да старые пни, что натаскали мужики за день. Пламя лизало черноту, выхватывало из темноты лица, руки, краюху хлеба на газете, граненый стакан с непочатой водкой, прикрытый куском ржаного.

Мужики сидели кто на чурбаках, кто на перевернутых ведрах, кто просто на корточках, подложив под себя телогрейки. Бабы — чуть поодаль, на лавке, принесенной от деда Тихона. Семечки щелкали мірно (мерно), как кузнечики в траве.

Дед Тихон — прозвищем Самовар, за блестящую лысину и круглые, добрые бока — сидел у самого огня. Гармонь лежала на коленях, меха сложены, пальцы только поглаживали лады, будто проверяли, здесь ли она, чи (или)не ушла в темноту.

— Дядь Тихон, — сказал молодой тракторист Лёшка, подкидывая ветку в огонь, — сыграй чого-небудь (чего-нибудь). А то тихо как...

— Тишина, — ответил дед, не открывая глаз, — она тоже музыка. Только слушать треба (надо)уметь.

Помолчал. Ветка затрещала, выбросила сноп искр. Искры взметнулись выше костра, на миг осветили склоненные лица и пропали в небе, смешавшись со звездами.

— Ну, — сказал дед Тихон, — коли слушать пришли, так слухайте. Я вам сегодня багато (много)чего порасскажу. На всю ночь хватит.

Он растянул меха. Аккорд поплыл над поляной, над рекой, над уснувшим селом — долгий, тягучий, как мед (мёд).

— Это будет, — сказал дед, — про нашу землю. Про то, как мы тут жили, как хлеб растили, как воевали, как любили. И про то, откуда гармонь у меня.

Он провел пальцем по перламутровой инкрустации.

— А начнем мы... с самого страшного (страшного).

2.Красный петух

Рассказ первый

Костер разгорался, когда дед Тихон заговорил. Угли светили ровно, багрово, как те фонари, что много лет назад ворвались в его детство.

— Коллективизация, — сказал он, и слово это прозвучало как скрип несмазанной телеги. — Страшное слово. И непонятное нам, пацанам. Мы ж думали: колхоз — это когда всем миром, когда разом (вместе). А вышло... да вышло вон как.

Он полез в карман за кисетом, вспомнил, что бросил курить, и убрал руку.

— Дядь Тихон, а вы сами-то раскулаченные? — спросил Лёшка, молодой тракторист.

— Сам я? — Дед усмехнулся в усы. — Я, Лёша, не сам. Это батьку моего раскулачивали. Я только дивився (смотрел).

Он подбросил ветку в огонь, дождался, пока она займется, и продолжил:

— Ночью пришли. Я проснулся оттого, что світло (свет)в хате зажгли, а оно не наше, не коптилка, а яркое, чужое. Фонари у них такие были, аккумуляторные. Глядь — а в хате люди в кожанках. И лица — не злые даже. Усталые. Один говорит: «Собирай, Григорий. Имущество — в пользу государства».

— А батька ваш? — спросила Нюрка, молодая невестка Петрова, кутаясь в платок.

— А батька мой, — голос деда дрогнул, — он тихий был, богобоязненный. Никогда голоса не повышал. А тут встал посреди хаты, босиком, в подштанниках, и сказал: «Какое ж у меня имущество? Конь — он колхозный, я его сам отдал. Корова — последняя, дети малые без молока зачахнут. Иконы — бабкины, молельные. Що (что)ж вы забираете?»

А тот, в кожанке, отвечает: «Иконы — это мракобесие. А корова — излишек».

— Излишек, — повторил Митрофан, счетовод, и сплюнул в огонь. — Слышь, ты. Корова для крестьянина — излишек.

— И батька замолчал, — продолжал дед. — Молча оделся, молча перекрестился на образ — а образа уже на стене не было, сняли, — молча вышел.

Мать голосить начала, мы с сестрой в подол ей вцепились. А петух наш, красный, здоровый, выскочил в сени и давай орать. Среди ночи — кукареку! Будто на пожар скликає (сзывает).

— Ишь, — усмехнулся тот, в кожанке. — Петух у вас, Григорий, тоже, видать, излишек.

— Забрали и петуха?

— Забрали, — эхом отозвался дед. — А через месяц батька в колхоз записался. Первым. Другие глядели — Тихонов Григорий, раскулаченный, а йде (идёт). И пошли.

— А петуха то куда дели? — спросил кто-то из темноты.

Дед Тихон помолчал. Угли в костре вздохнули, осыпались.

— А петуха того я через год на базаре в Белгороде увидел. Узнал. По красному перу на хвосте узнал, по голосу. Он на возу сидел, связанный, бабка какая-то продавала. Я подошёл, погладил. Он глянул на меня — и замолчал. Будто узнал. Грошей (денег)у нас не было. Так и уехал тот воз. А может и не он это был.

Гармонь на коленях деда издала тихий, сиплый звук — будто вздохнула.

— И чего ж это, дед Тихон, — подал голос Лёшка, — выходит, что правды нет? Что забирают у человека всё, а он еще и спасибо должен сказать?

— Правда? — Дед поднял глаза к небу, густо усыпанному звездами. — Правда, Лёша, она не в том, кто прав. Правда в том, что земля осталась. И люди на ней. Батька мой через месяц после раскулачивания вышел в поле, поглядел на всходы и сказал: «Ничего, Фекла. Бог не в дереве. Бог — в нас».

Он помолчал, погладил гармонь.

— Вот какой я из того вывел урок: имущество отнять можно, а землю — нет. И веру — нет. И память — нет. Петуха того я до смерти пам'ятати (помнить)буду. И батьку. И ту ночь.

Он растянул меха. Из-под пальцев полилась мелодия — невеселая, но светлая, как тот самый фонарик, что когда-то осветил чужую хату.

— А теперь, — сказал дед, — давайте про хлеб. Про то, как мы его до войны собирали. Это тоже пам'ять (память).

3.Жнива

Рассказ второй

Костер разгорелся снова. Лёшка подбросил сухих вишневых веток, они затрещали весело, как сороки на плетне. Месяц поднялся выше, высветлил край тучи на западе, и туча стала похожа на стог свежего сена.

— Нонче урожай, — сказал Митрофан, щербатый счетовод, грея руки над огнем. — Комбайн за комбайном, поля как бритвой стригут. Две недели — и готово (готово).

Дед Тихон крякнул, поправил гармонь на коленях.

— Комбайн, — повторил он. — А ты знаешь, Митрий, как раньше хлеб собирали? Не то что ноне — сел на железного коня и поехал. Раньше-то… Раньше с хлебом, как с живым, розмовляли (разговаривали).

— А как это — разговаривали? — спросила Нюрка.

— А вот так, — Дед Тихон прикрыл глаза. — До войны это было. Я тогда пацаном, годов, может, семи. А у нас в селе — своя громада (община), своя честь. Жатва — это не работа была, это праздник, только тяжелый, до седьмого пота.

— Бабка моя рассказывала, — вставил Лёшка, — что раньше последний сноп с лентами в красный угол ставили.

— Ставили, — кивнул дед. — И икону рядом клали. Спаса Нерукотворного. Її (её)моя прабабка еще бисером вышивала.

Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Выходили затемно. Еще зірки (звезды)на небе, еще петухи только-только пробовали голос, а бабы уже у плетня собирались. Смех, гомон, серпы позвякивают. Мужики косу заправляют. А мой батя, царствие ему небесное, косу точил — так, бывало, камешком по лезвию выводил, что звон по всей улице стоял. Будто колокол на раннюю обедню зовет.

— А вы, дед Тихон, тоже косили? — спросил кто-то из парней.

— А как же? — удивился дед. — Пацаном еще, конечно, не косил, а снопы подавал, колоски собирал. Меня дед Макар учил: «Гляди, малый. Солому крутить надо натуго (туго-натуго), чтоб не развязалась до сроку. А затянешь — зерно задавишь. Тут, брат, як жинку обіймати (как жену обнимать): и ласково, и крепко».

Бабы засмеялись, зашептались. Дед Тихон смущенно кашлянул.

— Ну а что? Дед Макар мудрый был. Он всё про жизнь розумів (понимал).

— А песни? — спросила Нюрка. — Говорят, раньше в поле всегда пели.

— Пели, — кивнул дед. — Как начнут, бывало, одну затянут — "Ой, там у поли криниченька", а другая подхватит, третья, и пошло. Голоса чистые, звонкие, над полем плывут, с жаворонками спорят. Кажется, сам колос сгибается в такт (такт).

Он взял несколько аккордов — тех самых, старых, что пели бабы.

— И вечером, когда управились, — обжинки. Последний сноп несли в село с почетом, украшенный лентами и сухими васильками. А после — общая каша на краю поля. Котел чуть не в ведро величиной, пшено, сало, лук — все свое, честное, с потом и молитвой (с потом и молитвой). Ели из одной миски, деревянными ложками. И вкуснее той каши я за всю жизнь нічого (ничего)не едал.

— Потому что знаешь: сам вырастил, сам собрал, сам Бога благодарил, — тихо сказал Митрофан.

— Потому что вместе, — поправил дед Тихон. — Потому что не за деньги, а за жизнь. За то, чтоб зима не голодная была, чтоб дети сытые, чтоб весной было что сеять.

Он поглядел в огонь.

— А потом война пришла. И всё это — с хлебом, с песней, с Богом — кончилось. Батьку на фронт забрали в первую неделю. Вернулся я после войны, думал — ничего нет. А поле — живое. Заросло бурьяном, а всё одно — жито (рожь)на будущий год само вылезло.

— Значит, не кончилось, — сказал Лёшка.

— Не кончилось, — согласился дед. — Потому что земля помнит. И если ты её любишь, она тебе родит. Всегда родит.

Он положил руки на гармонь.

— Вот какой я урок вынес: машина зерно соберет, а души не прибавит. А рука человеческая — прибавит. Потому что она не просто жнет — она розмовляє (разговаривает).

И заиграл — ту самую мелодию, под которую клали снопы ёлочкой, под которую плакали бабы на обжинках, под которую пахло ржаной мукой и теплом печи.

4.Свадьба

Рассказ третий

Костер утихомирился, прижался к земле. Над ним стояло тепло, дрожало маревом, и сквозь это марево звезды казались не такими далекими.

— А это, — сказал дед Тихон, — история про любовь.

— О-о-о, — протянули на лавке. — Про любовь — это давай (давай).

— Про самую короткую любовь, — поправил дед. — Которая всего одно лето длилась.

Он погладил гармонь.

— До войны это было. Я, пацанвой, на завалинке сиджу (сижу), ноги дригаю (болтаю). А дело к вечеру, поспішає (торопится)— солнце уже как горячий мед за горбок (пригорок) катится. И слышу — гул по улице идет, необычный. Не тележный грохот, а какой-то нарядный, звонкий. Выскочил я, смотрю: а по нашей пыльной вулиці (улице) пара вороных коней, а за ними — повозка. И на повозке — она.

— Кто — она? — спросила Нюрка шепотом.

— Олена, — сказал дед. — Учителька из Белгорода. Ивану, Ковалеву сыну, наречена (невеста).

Сидит, будто икона в окладе. В платье городском, светлом, а на плечах — хустка (платок) такая, вышитая, не наша. И лицо — бледное, чистое, будто с молоком утренним умывалось.

— А Иван? — спросил Лёшка.

— А Иван вышел из хаты, весь красный, в новой вышиванке, руки за спину прячет. Остановился перед ней, шапку снял.

— Добридень (Добрый день), — сказал. А голос у него сів (сел).

— День добрый, — ответила она. И голос был тихий, ясный, как звон стеклышка. — Меня Олена зовут.

— Знаю, — пробормотал Иван. — Заноситеся (Заходите)... в хату. Мамка пироги спекла.

Дед Тихон усмехнулся в усы.

— А вечером, когда стемнело, я подкрался к ихнему огороду. Слышу, разговор на крылечке. Сидят они вдвоем, и дед Макар, мой, с ними, трубку покуривает.

— И как же тебе, дивчино (девушка), наше село? — спрашивает дед, и трубка у него на луну тліє (тлеет).

— Тихе (Тихое), — говорит она, Олена. — И повітря (воздух)... пахнет полынью и хлебом. В городе пахнет пылью и камнем.

— То-то оно и есть, — крякнул дед Макар. — А ты, Ваню, не соромся (не стесняйся). Дівчина (Девушка) она умная, с ней не о сохе разговаривать надо.

— Да я... — начал Иван и замолк.

А Олена вдруг говорит:

— Я сама хочу научиться. И огороду доглядать (ухаживать), и корову доїти (доить). Навчите (научите)?

И так тихо это сказала, так по-нашему, по-деревенски, что у меня, пацана, сердце зашлось.

— Та я... научу, — прошептал Иван.

Потом она меня заметила в кустах смородины.

— А ты чего, хлопчику, не спишь? — позвала она.

Я вылез, весь в пыли.

— Да так... — говорю.

— Иди сюда.

Подошел я. Она протянула мне в ладонь что-то холодное и гладкое. Городскую конфетку, в бумажке блестящей.

— На, скушай. И спать иди, завтра — світлий (светлый)день.

Я и пошел.

— И научил он ее? — спросила Нюрка.

— Не успел, — вздохнул дед. — Назавтра была неділя (воскресенье). А в понедельник уже чутка (весть) по селу пошла: война.

Иван ушел в тот же місяць (месяц). А Олена... Говорили, уехала в город, на фронт медсестрой.

— А потом? — спросил Лёшка.

— А потом я её больше не видел, — сказал дед. — Ивана — тоже. Пропал он без вести в сорок первом, под Минском.

Он помолчал, гладя лады.

— А конфетку, что она мне тогда дала, городскую, в блестящей бумажке, я до самого конца войны в святом углу за иконку ховав (прятал).

— А иконка же была? — удивился Митрофан. — Вы ж говорили, забрали.

— Иконку мать потом новую достала, — сказал дед. — Маленькую, оловянную. Так за ней и фантик лежал.

Он вздохнул.

— Вот какой я урок из той истории вынес: любовь не во времени измеряется. Можно год прожить — и ничего не запомнить. А можно одно лето — и на всю жизнь вистачить (хватит).

Он растянул меха. Мелодия полилась грустная, как тот вечер, когда пахло полынью и хлебом.

— И ещё, — добавил он тихо, почти не переставая играть, — никогда не знаешь, какой день у тебя последний. Потому и надо каждый — как світлий (светлый).

5.Проводы

Рассказ четвертый

Ветер переменился, потянуло от реки холодом. Кто-то из баб накинул на плечи платок, кто-то пододвинулся ближе к огню. Дед Тихон отложил гармонь, посмотрел на угли.

— А теперь, — сказал он, — про самое страшное. Про проводи (проводы).

— Дядь Тихон, — тихо сказала Нюрка, — может, не надо? Вон ночь уже...

— Надо, — отрезал дед. — Затем и собрались, чтоб помнить.

Он помолчал, собираясь с силами.

— Июнь. Только-только сенокос начали. Трава стояла сочная, добрая, бабы радовались: коровы сытые будут. А тут — повестки. В субботу вечером принесли, в воскресенье утром — відправка (отправка).

Мать моя всю ночь не спала. Пекла хлеб, сушила сухари, зашивала в подкладку шинели образок — Николу Угодника, того самого, что у ней в головах всю жизнь лежал. Батька сидел у стола, молчал.

— Ты, Гриша, — говорила мать, — ты, главное, пиши. Хоть раз в месяц. Хоть две строчки. Я ж читать не умею, а Манька-соседка прочитает. Ты пиши.

Батька молчал.

— Ты береги себя. Ты не лезь под пули. У тебя діти (дети).

— Фекла, — сказал батька. — Прекрати.

— И она прекратила, — голос деда дрогнул. — Только губы дрожали.

А утром — всё село на улице. Бабы воют, мужики стоят серые, курят махорку, одну на десятерых.

Мы с сестрой держались за батькины руки. Он нас по голове погладил, меня особенно.

— Ты, Тихон, теперь за старшего. Мамку слухай, сестру береги. Из хаты дрова не выноси — зима будет холодная. И гармонь... Гармонь мою не трожь. Вырастешь — навчу (научу).

— Научил? — спросил Лёшка, хотя знал ответ.

— Не успел, — сказал дед. — Через полгода похоронка пришла. «Пал смертью храбрых под городом Вязьмой».

Мать упала на пол, закричала так, что у меня сердце остановилось. А я сидел на лавке и думал: «Батька. А гармони ты меня так и не навчив (научил)».

Он помолчал долго. В костре тихо потрескивали угли.

— Я сам научился, — сказал он наконец. — В госпитале, у одного раненого лейтенанта. Три месяца учился, пока рана заживала. Думал: вернусь в село — батькина гармонь меня дочекається (дождётся).

— И дождалась? — спросила Нюрка.

— Дождалась, — кивнул дед. — В сундуке лежала, мать берегла.

Он взял гармонь, прижал к груди.

— Вот какой я урок вынес: ничего не откладывай на потом. Не успеешь. Батька мой научить меня не успел, а я, может, потому и живой остался, чтоб научить других. И чтоб людям играть. И чтоб пам'ятати (помнить).

Он прижал меха. Полилась мелодия — старая, солдатская, про то, как «огонёк» на передовой горит и ждёт солдата родная земля.

— Эту он любил, — сказал дед Тихон. — Батька.

Оккупация

— А в сорок третьем, — Дед Тихон понизил голос, будто даже сейчас, через столько лет, боялся, что услышат, — немцы в село прийшли (пришли).

На лавке все притихли. Даже семечки перестали щелкать.

— Два года мы без них жили. С сорок первого по сорок третий. Фронт то приближался, то откатывался. А в сорок третьем, после Курской дуги, они сюда хлынули. Отступали, но злые были, как черти.

Мать нас с сестрой в погреб загнала. Сама наверху осталась, хату стеречь. Сидим мы в темноте, Манька маленькая, лет пяти, плачет:

— Тихон, страшно. Есть хочу (хочу).

— Цыц, — говорю. — Не дыши даже. Услышат — убьют.

А сверху — топот, крики, немецкая речь. Что-то падает, бьется. Потом тишина.

Вылезли мы ночью. Хата наша цела, а у соседей — Аграфены, той, что батьку пирожками на фронт снаряжала — хаты нет. Сгорела. И сама Аграфена на пепелище сидит, качается.

— Теть Аграфена, — подбежал я. — А где Петро? Он же с фронта вернулся?

Она подняла голову. Глаза пустые, страшные.

— Нету Петра, — говорит. — Вчера расстреляли. За то, что партизанам помогал. И хату сожгли. А я... я живая осталась. Навіщо (зачем)?

Я стоял и не знал, что сказать. Мне двенадцать лет было. А война уже научила меня самому страшному: смерти.

Потом наши пришли. В августе сорок третьего. Танки грохочут, пыль столбом, солдаты уставшие, черные от копоти. А мы им навстречу — с хлебом, с молоком, кто что мог.

Я помню одного лейтенанта. Молодой совсем, лет двадцать, не больше. Сидел у колодца, пил воду, а руки тряслись.

— Сынок, — говорит мне. — Ты здесь жил? При немцах?

— Жил, — говорю.

— Тяжело?

— Тяжело, — говорю. — Голодно. И страшно.

Он посмотрел на меня долго-долго. Потом достал из кармана сухарь, протянул:

— На, ешь. И живи долго. За всех, кто не дожив (дожил).

Я тот сухарь съел. И до сих пор помню вкус — ржаной, соленый от пота, но самый сладкий в моей жизни.

6.Чудо на погосте

Рассказ пятый. Страшная история

Костер почти угас. Месяц спрятался за тучи, и стало темно, только угли тлели багровым глазом. Дед Тихон поглядел в темноту и сказал:

— А хотите страшне (страшное)?

— Хотим, — выдохнули из темноты.

— Ну, слухайте.

Он поудобнее устроил гармонь на коленях, но играть не стал. Только гладил перламутр.

— Это не я видел. Это мне дед Макар рассказывал, царствие ему небесное. А ему — его батька. А тому — уже не знаю кто. Но история эта на нашей земле случилась, за рекой, где старый погост (погост).

— Там же сейчас ничего нет, — сказал Лёшка. — Кусты одни.

— Кусты, — согласился дед. — А раньше церковь стояла. И кладбище при ней. Ещё до революции.

И вот, значит, война. Сорок третий год. У нас тут уже немцы прошли, наши вернулись, а трупов — не счесть. Хоронить не успевали. Бывало, присыплют землей чуть-чуть, и годі (ладно).

И в ту пору появилась в селе бабка Агафья. Она не местная была, пришлая. Откуда — никто не знал. Старая, сгорбленная, в черном платке до самых бровей. Ходила по хатам, побиралась, но не хлеб просила — а лампадное масло. Свечки.

— Масло? — удивилась Нюрка. — Навіщо (зачем)?

— А вот зачем, — сказал дед Тихон. — Каждую ночь она ходила на погост. И зажигала там свечи. На каждой могиле — и на старых, и на свежих, где солдаты лежали непогребенные.

Бабы креститься начали. Дед Тихон продолжал:

— Люди боялись её. Говорили — ведьма. А она ни с кем не разговаривала. Только шла, и всё.

И вот один мужик, Петро Косой, решил за ней проследить. Взял ружье, надел крест нательный и пошел.

Ночь, темень, месяц закрыт. А свечи на погосте горят — одна, другая, третья... Петро подкрался ближе, смотрит из-за куста.

А бабка Агафья стоит среди могил, руки подняла и шепчет что-то. И вдруг — земля зашевелилась.

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то из баб.

— Да, — кивнул дед. — Земля зашевелилась. И из каждой могилы, из каждой ямы, где убитые лежали, стали подниматься люди. Солдаты. В гимнастерках, в шинелях, кто в чем убитый был. Встают, отряхивают землю и смотрят на бабку.

А она им говорит: «Идите. Вас дома чекають (ждут)».

И они пошли. Не все сразу — кто как услышал. Одни пошли через поле к селу, другие — через лес, третьи — в сторону дороги. И таяли в темноте, как туман.

Петро Косой от страха ружье выронил. Бабка обернулась, поглядела на него и говорит:

— Не бойсь. Я им только срок дала. Попрощатися (проститься).

— А они... живые? — спросил Лёшка шепотом.

— Нет, — сказал дед Тихон. — Не живые. Но и не мертвые уже. Так — между.

А наутро в селе бабы плакали. Кому сын приснился, кому муж. Кто-то видел, как отец во дворе постоял и ушел. Кто-то на крыльце нашёл солдатский крестик, каких у покойника не было.

А бабка Агафья ушла из села той же ночью. И больше её никто не бачив (видел).

— И что же, правда это? — спросил Митрофан.

Дед Тихон пожал плечами.

— Мой дед Макар говорил: «Правда не в том, было или не было. Правда в том, что мертвые о нас помнят. И ждут, когда мы их згадаємо (вспомним)».

Он помолчал.

— Я после войны на могилу к батьке ходил. Долго стоял, молчал. А потом заплакал. В первый и последний раз. И мне показалось — он рядом стоит, руку на плечо положил.

Он положил руку на гармонь.

— Вот какой я из той истории урок вынес: земля наша — она не только живых держит. Она и мертвых не отпускает. Потому что они — тоже наши. И мы за них в відповіді (ответе).

7.Возвращение

Рассказ шестой

Костер снова разгорелся — подбросил сухих веток. Свет упал на лица, и все увидели, что у деда Тихона глаза блестят.

— Вернулся я в сорок седьмом, — сказал он. — Не в сорок пятом, нет. Меня демобилизовали только через два года после Победы. Сначала — госпиталь, потом — восстановление железной дороги под Брянском.

Село встретило меня тишиной. Не той, мирной, вечерней, а другой — вымороченной, пустой. Половины хат пустовало. Калитки висели на одной петле, окна заколочены досками. Только бурьян рос — выше плетня, злой, чіпкий (цепкий).

Мать я узнал издали. Она сидела на завалинке, сгорбленная, в черном платке. Я подошёл — она не сразу подняла голову.

— Мам, — говорю. — Это я.

Она посмотрела долго-долго. И заплакала. Не громко, а так, беззвучно, одними плечами.

— А я уж думала, — говорит, — и ты не вернешься. Я уж и могилку тебе мысленно викопала (выкопала), рядом с батькой.

— Нюрка ваша, — спросил Лёшка, — она тогда уже с вами была?

— Нет, — улыбнулся дед. — Нюрка тогда ещё Нюркой была, соседской девчонкой. Тонконогой, с косичками в разные стороны.

— А как же вы поженились? — спросила молодая Нюрка, невестка Петрова.

— А через месяц, — усмехнулся дед. — Пришёл к её матери, сказал: «Отдайте Нюрку за меня». Она говорит: «А чем кормить будешь?» Я говорю: «Пока вещмешок не пустой, буду кормить. А там — война кончилась, земля родит». Мать подумала, говорит: «Бери. Всё одно век в девках сидіти (сидеть)».

Свадьбы не было. Нечем гулять. Просто расписались в сельсовете, и Нюрка перетащила свой узелок в нашу хату. Мать моя свечу зажгла перед пустой стеной, перекрестила нас. Вот и вся свадьба.

— А детей? — спросила Нюрка.

— А потом у нас Сашка родился. Сын, — голос деда потеплел. — Я, когда его в первый раз увидел, заплакал. Как баба, честное слово. Стою над люлькой, гляжу — маленький, сморщенный, кулачки сжимает. А я думаю: «Батька. Ты внука своего не увидел. А он есть. И фамилия наша не переведеться (переведётся)».