Белогорские рассказы

Гоча Алёшович

Белогорские рассказы

Глава 1

Рассказы деда Тихон

1935. Красный петух

Дед Тихон сидел назавалинке, гладил рукой нагретое за день бревно. Рука была старая, вся в узлахвен и темных пятнах, но бревно помнило руку молодую — ту, что тридцать летназад это бревно тесало.

— Коллективизация, — сказалон, и слово это прозвучало как скрип несмазанной телеги. — Страшное слово. Инепонятное нам, пацанам. Мы ж думали: колхоз — это когда всем миром, когдавместе. А вышло... да вышло вон как.

Он полез в карман закисетом, хотя курить бросил годов десять назад. Пальцы нашарили пустоту.

— Батьку моего, значит,раскулачивать пришли. Ночью. Я проснулся оттого, что світло (свет) вхате зажгли, а оно не наше, не коптилка, а яркое, чужое. Фонари у них такиебыли, аккумуляторные. Глядь — а в хате люди в кожанках. И лица — не злые даже.Усталые. Один говорит: «Собирайся, Григорий. Имущество — в пользу государства».

А батька мой, он тихий был,богобоязненный. Никогда голоса не повышал. А тут встал посреди хаты, босиком, вподштанниках, и сказал:

— Какое ж у меня имущество?Конь — он колхозный, я его сам отдал. Корова — последняя, дети малые без молоказачахнут. Иконы — бабкины, молельные. Что ж вы забираете?

А тот, в кожанке, отвечает:«Иконы — это мракобесие. А корова — излишек». И батька замолчал. Молча оделся,молча перекрестился на образ, молча вышел.

Мать голосить начала, мы ссестрой в подол ей вцепились. А петух наш, красный, здоровый, выскочил в сени идавай орать. Среди ночи — кукареку! Будто на пожар сзывает.

— Ишь, — усмехнулся тот, в кожанке.— Петух у вас, Григорий, тоже, видать, излишек.

Забрали и петуха.

Три дня батьку в сельсоветедержали. Мы думали — не вернется. А он вернулся. Без коня, без коровы, безикон. Сел за стол, поглядел на пустую стену, где образ висел, и сказал матери:

— Ничего, Фекла. Бог не вдереве. Бог — в нас.

А через месяц в колхоззаписался. Первым. Другие глядели — Тихонов Григорий, раскулаченный, а идёт. Ипошли.

Дед Тихон замолчал. На лавкесидели мужики, молодые парни, те, кто колхозов не застал, кто о раскулачиваниитолько в книжках читал.

— А петуха того, — тиходобавил дед, — я через год на базаре в Белгороде увидел. Узнал. По красномуперу на хвосте узнал, по голосу. Он на возу сидел, связанный, бабка какая-топродавала. Я подошёл, погладил. Он глянул на меня — и замолчал. Будто узнал.Денег у меня не было. Так и уехал тот воз.

Он вздохнул, поднял гармонь,но играть не стал. Так и сидел, обняв её, будто человека.

1939.Как раньше до войны хлеб собирали

Вечер над Белогорьем стоял тихий, какой-то медовый.Солнце уже схоронилось за дальним лісом (лесом), нонебо еще держало тепло — ровное, золотистое, будто проквашенное насквозь. Пахлоувядающей полынью и свежим навозом: колхозное стадо только что прогнали поулице.

Мужики и бабы сидели на лавке у деда Тихона. Семечкишелуха летела под ноги, сороки на плетне перекликались, а разговор шел ленивый,как и положено в страду, когда спина гудит, а руки еще помнят тяжесть колоса.

— Нонче урожай, — сказал Митрофан, щербатыйколхозный счетовод. — Комбайн за комбайном, поля как бритвой стригут. Двенедели — и готово.

Дед Тихон крякнул, поправил гармонь на коленях. Неиграл — гладил лады большим пальцем.

— Комбайн, — повторил он не то с усмешкой, не то собидой. — А ты знаешь, Митрий, как раньше хлеб собирали? Не то что ноне — селна железного коня и поехал. Раньше-то… Раньше с хлебом, как с живым,разговаривали.

Он помолчал, вытянул ноги в тяжелых кирзовыхсапогах, поглядел на темнеющее поле.

— Ось (Вот) слухай.

До войны, значится, дело было. Я тогда пацаном,годов, может, семи. А у нас в селе — своя громада (община),своя честь. Жатва — это не работа была, это праздник, только тяжелый, доседьмого пота.

Как наступали жнива (жатва),весь колхоз — прости Господи, тогда еще не колхоз, а сельхозартель — выходил вполе. И не то чтоб заставляли. Сами шли. Потому что хлеб — он ждать не будет.Перестоит — зерно осыплется, колос поникнет, и вся робота (работа)насмарку.

Выходили затемно. Еще зірки (звезды)на небе, еще петухи только-только пробувались (пробовалиголос), а бабы уже у плетня собирались. Смех, гомон, серпы позвякивают. Мужикикосу заправляют, кто с граблями, кто с вилами. А мой батя, царствие емунебесное, косу точил — так, бывало, камешком по лезвию выводил, что звон повсей улице стоял. Будто колокол на раннюю обедню зовет.

Выходили в поле. Рожь стояла — стеной. Высокая,густая, колос — як кулак (как кулак). Идёшь по меже,а она по плечам хлещет, по лицу, будто кланяется, просит: не тронь, ещё трошки (немного)постою. А трогать надо. Самое время — восковая спелость.

Первая горсть колосьев — Богу. Без этого никак.Срежут три колоска, сложат крестом, на меже оставят. Потом — батьке, матери,себе, а там уже и пошло-поехало.

Бабы серпами — шух-шух. Идут рядком, нагибаются,вяжут снопы. Сноп — он как дитё: его взять надо бережно, перевязывать туго, ноне пережать, чтоб колос не осыпался. Поставят три снопа вместе, четвертымнакроют — так и сохнет в поле.

А вязать — целая наука. Мой дед Макар, он меня учил:— Гляди, малый. Солому крутить надо натуго (туго-натуго),чтоб не розв'язалась (не развязалась) до сроку. Азатянешь — зерно задавишь. Тут, брат, як жинку обіймати (какжену обнимать): и ласково, и крепко.

А в поле — жара. Солнце печёт, пот градом, пыльстолбом. Бабы платки на самые брови надвинут, губы пересохли, а молчат —работают. Только вздохнут, рукавом утрутся — и дальше.

И песни. Без песни в поле никак. Как начнут, бывало,одну затянут — "Ой, там у поли криниченька", а другая подхватит,третья, и пошло. Голоса чистые, звонкие, над полем плывут, с жаворонками спорят.Кажется, сам колос сгибается в такт.

Мужики снопы на воз грузят. Тут смекалка нужна:положишь криво — воз на повороте завалится, весь урожай рассыпешь. Кладутёлочкой, колосьями внутрь, чтоб дождь не замочил.

А вечером — обжинки. Управились до темноты — значит,быть урожаю. Последний сноп несли в село с почетом, украшенный лентами и сухимивасильками. Ставят его в красный угол, под образа. Икону хлебную, СпасаНерукотворного, рядом кладут. Икону ту, бывало, еще моя прабабка отрочицейвышивала, бисером да золотым гарусом.

А после — общая каша на краю поля. Котел чуть не введро величиной, пшено, сало, лук — все свое, честное, с потом имолитвой (с потом и молитвой). Ели из одной миски, деревяннымиложками. И вкуснее той каши я за всю жизнь ничего не едал. Потому что знаешь:сам вырастил, сам собрал, сам Бога благодарил.

Батька мой, бывало, нальет в кружку молокахолодного, из погреба, поднесёт матери:— На, втомилася (устала), отдохни.А она отмахивается:— Яка там втома, отчепися. Ты лучше зерно на ветерок провей, чтоб завтра намельницу везти.А сама улыбается.

Дед Тихон замолчал. Гармонь на коленях его лежалатихо, будто тоже слушала. На лавке никто не шевелился. Даже Митрофан-счетовод,любитель комбайнов и цифр, смотрел в темноту, не мигая.

— А потом что, дед Тихон? — несмело спросила девкаНюрка, невестка Петрова.

— Потом? — Дед словно очнулся. — А потом война.Батьку моего на фронт забрали в первую неделю. Мать осталась с тремя детьми.Колхоз тогда, правда, выручал. Но всё одно — без мужицкой руки поле не родит.Да и зерно… Какое зерно, когда танки по нему едут?

Он тяжело вздохнул, поднял гармонь, провел по ладам.

— После войны вернулся я в село. Думал — ничего нет.А оно — живое. Поле заросло бурьяном, а всё одно — жито на будущий год самовылезло. Господь, он милостив.

Первый аккорд поплыл над скамейкой, над крышами, надуснувшей рекой. Старая мелодия — та, что пели бабы в поле, та, под которуюклали снопы ёлочкой, та, что помнила руки моего батьки и улыбку матери.

— Вот так и жили, — тихо закончил дед Тихон. — Схлебом, с песней, с Богом. А комбайн… Что комбайн? Машина. Она зерно соберет, адуши не прибавит.

Луна над Белогорьем стояла круглая, светлая, будтосвежевыпеченный коровай. И пахло в тот вечер не полынью даже — пахло ржаноймукой, теплом печи и чем-то давним, забытым, от чего щемило сердце у каждого,кто сидел на лавке.

Никто не щелкал семечки. Все смотрели на месяц имолчали.

1941. Свадьба

Воздух, еще дневной, густой и знойный, начинал понемногу остывать, отдаваянакопленное землей тепло. Он струился над бескрайними полями, что расстилалисьза околицей, будто вздыбленное, застывшее море. Нивы пшеницы и подсолнухов,тяжелые от наливающихся зерен, стояли не шелохнусь, и от них тянулосладковатым, мучным духом. Сам воздух был напитан запахами: порох дорожнойпыли, нагретая за день глина мазанок, сладкий дымок от где-то тлеющей травы игустой, молочный аромат цветущего над ручьем татарника. Со стороны реки, ужеокутанного сизой дымкой, доносилось кваканье лягушек да всплески рыбы.

Небо на востоке, над темным силуэтом леска, было уже глубокого синегоцвета, а на западе, куда сползало багровое, расплющенное солнце, оно пылало.Облака, редкие и высокие, зажигались изнутри, как уголки, переходя от золота вмалинец, а потом в пепельно-сизый цвет. По этому небу, торопясь к гнездам,летали стрижи, выписывая свои стремительные черные черточки.

Возле хат, в палисадниках, стояла густая, изумрудная тень, и в ней яркобелели и розовели пионы, пламенели мальвы. С ветвей старой груши у плетня,густой и кудрявой, доносилось неугомонное стрекотание цикад, сливавшееся всплошной, звенящий, убаюкивающий гул. Казалось, сама земля, нагревшись за день,теперь тихо и покойно выдыхала это тепло, этот звон, эти запахи — выдыхалакороткую, ясную летнюю ночь.

Дед Тихон сидел, вбирая в себя эту тишину и этот простор, и его морщинистоелицо смягчилось. Он смотрел, как последний луч солнца выхватил из темноты крестна церковной главке в соседнем селе, и вздохнул глубоко, по-хозяйски.

— Край... — тихо сказал он, и слова его звучали как продолжение той немойпесни, что пела вокруг природа. — Родимый край. И все тут наше, все знакомое,до каждой балки, до каждого кустика. Эх...

Он снова взялся за гармонь, и первый, протяжный аккорд вписался в вечернийгул так натурально, будто был его частью. История могла подождать. Сейчас нужнобыло просто слушать, как дышит родная земля.

Мужики и бабы сидели на скамейке и щелкали семечки. Говорили о многом, обурожае, о свиноферме, тихонько о председателе Василе, и конечно о предстоящей вколхозе свадьбе.

Дед Тихон поправил гармонь на коленях, и его взгляд, затуманенный,устремился куда-то поверх темнеющих крыш.

— Помню, до войны это было. Я, пацанвой, на завалинке сиджу (сижу), ногидригаю (болтаю). А дело к вечеру, поспішає (торопится) — солнце уже как горячиймед за горбок (пригорок) катится. И слышу — гул по улице идет, необычный. Нетележный грохот, а какой-то нарядный, звонкий. Выскочил я, смотрю: а по нашейпыльной вулиці (улице) пара вороных коней, а за ними — повозка. И на повозке —она.

Сидит, будто икона в окладе. В платье городском, светлом, а на плечах —хустка (платок) такая, вышитая, не наша. И лицо — бледное, чистое, будто смолоком утренним умывалось. Все бабы из ворот повыглядывали.

— Чия ж се така пишна квітка? (Чей же это такой пышный цветок?) —спрашивает наша соседка, Аграфена, у дядьки Прохора, который у колодца джурив(черпал) воду.

— Та коваля Гаврилы, сыну Ивану невесту привезли, — отвечает он, ведра накоромысло вешая. — З Білгороду (Из Белгорода)-де, учителька (учительница).Читать-писать людей учит.

— Ой, лишенько (Ой, горе), — ахнула Аграфена. — Дивись, дивись, як вирячилаочища! (Смотри, смотри, как вытаращила глазищи!) Ишь ты, панночка (барышня)наша нашлась. Чем она тут, на нашей покуті (красном углу, почетном месте), заниматьсябудет? У нас, милая, не буквы складывать, а дрова колоть да борщ варить надо.

А я стоял, застыл. Никогда я таких не видел. Она с повозки сошла, легкотак, и огляделась. И глаза её, большие, серые, встретились с моими. И она...улыбнулась. Не широко, а так, уголками губ. И кивнула мне, будто своему. Апотом за ней вышел из хаты Иван, Ковалев сын. Весь красен, в новой вышиванке(вышитой рубахе), руки за спину прячет. Остановился перед ней, шапку снял.

— Добридень (Добрый день), — сказал он, голос у него сел.

— День добрый, — ответила она, и голос был тихий, ясный, как звонстеклышка. — Меня Олена зовут.

— Знаю, — пробормотал Иван. — Заноситеся (Заходите)... в хату. Мамка пирогиспекла.

А вечером, когда стало совсем темно и кури на насест перестали шуметь, яподкрался к их нему огороду. Слышу, разговор на крылечке. Сидят они вдвоем, идед Макар, мой, с ними, трубку покуривает.

— И как же тебе, дивчино (девушка), наше село? — спрашивает дед, и трубка унего на луну тлеть.

— Тихе (Тихое), — говорит она, Олена. — И повітря (воздух)... пахнетполынью и хлебом. В городе пахнет пылью и камнем.

— То-то оно и есть, — крякнул дед Макар. — А ты, Ваню, не соромся (нестесняйся). Дівчина (Девушка) она умная, с ней не о сохе разговаривать надо.

— Да я... — начал Иван и замолк.

— Я сама хочу научиться, — вдруг сказала Олена, и голос её стал мягче,будто она старалась говорить, как они. — И огороду доглядать (ухаживать), икорову доїти (доить). Научите?

— Та я... научу, — прошептал Иван, и стало слышно, как он улыбается втемноте.

Потом она меня заметила в кустах смородины.

— А ты чего, хлопчику (мальчик), не спишь? — позвала она.

Я вылез, весь в пыли.

— Да так... — говорю.

— Иди сюда.

Подошел я. Она протянула мне в ладонь что-то холодное и гладкое. Городскуюконфетку, в бумажке блестящей.