banner banner banner
Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования
Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования
Оценить:
Рейтинг: 5

Полная версия:

Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования

скачать книгу бесплатно

Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования
Виталий Витаевич Глущенко

Что такое социальность? Чем человек отличается от животного, а человеческое общество от стада? Как возникло это отличие? Развивая в своем социально-философском исследовании идеи выдающегося историка и социолога Б. Ф. Поршнева (1905, Санкт-Петербург – 1972, Москва) на основе новейших научных данных, автор создает реконструкцию картины рождения человечества, завершения дивергенции неоантропа и палеоантропа и исхода человека из животного мира. В завершение работы предлагается новое, логически непротиворечивое определение социальности.

Виталий Глущенко

Рождение человечества: начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования

Введение

Человеческую социальность от того, что часто именуют «социальностью» применительно к животным и даже микроорганизмам, отличает по крайней мере один четкий критерий: она имеет собственную историю, развивающуюся независимо от биологического развития человеческого вида, причем такими быстрыми темпами, в сравнении с которыми скорость биологической эволюции человека можно принять за ноль. В то же время развитие «социальности» всех других биологических видов, у которых ее усматривают, зависит от их эволюции. По этой причине мы считаем себя вправе применять термин «социальность» в собственном значении (без кавычек) исключительно к человеку, скептически относясь к результатам исследований «социальных систем», избравшим для себя объектами стада животных, колонии насекомых и микроорганизмов.

Однако знание критерия социальности не освобождает нас от необходимости углубления нашего понимания того, что такое социальность. На сегодняшний день наука, если исключить обозначенный выше уклон в биологизм, недалеко ушла от изначального, самого общего понимания социальности, существовавшего уже в XIX веке и вошедшего в словарь Даля. Согласно этому пониманию социальность – «общественность, общежительность, гражданственность, взаимные отношения гражданского быта, жизни»[1 - Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Изд-е М.О. Вольфа, 1882. С. 291.]. При обобщении данного ряда получаем, что социальность – совокупность социальных качеств, свойств социального. Но дело в том, что социальное при этом понимается не иначе как нечто, связанное с обществом, жизнью в обществе, общественными отношениями. Другими словами, социальность отсылает нас к социальному, а социальное – к социальности. Idem per idem.

Чтобы вырваться из этого порочного круга, нам не остается ничего другого, кроме как воспользоваться правилом, сформулированным Борисом Федоровичем Поршневым (1905–1972): «Если ты хочешь понять что-либо, узнай, как оно возникло»[2 - Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) / Науч. ред. О.Т. Вите. СПб: Алетейя, 2007. С. 20.]. В переводе на язык методологии это значит прибегнуть к историческому методу – историзму.

Таким образом, актуальность нашего исследования предопределена научной необходимостью более глубокого понимания социальной природы человека. В том, что такая необходимость существует, нас убеждают острые противоречия, в которых эта социальная природа зачастую себя проявляет, ежедневно поставляя события местного и глобального масштаба, наполняющие новостные ленты.

На первый взгляд может показаться, что выбранная нами тема имеет высокую степень разработанности. Только отечественная библиография, посвященная началу человеческой истории, включает в себя работы таких выдающихся ученых, как В. П. Алексеев, П. И. Борисковский, Ю. В. Бромлей, Ю. И. Ефимов, И. М. Дьяконов, Н. В. Клягин, М. Ф. Нестурх, А. И. Першиц, Я. Я. Рогинский, Ю. И. Семенов и др. Однако более детальный взгляд способен внести в эту картину значительные коррективы.

Все работы с самого начала можно разделить на две неравные части – два списка. В первом списке окажутся исследования, рассматривающие начало в широком смысле, т. е. начало как первый этап развития человечества, сменяющийся позже другими этапами, начало как первобытное общество. Но это – совсем другой предмет исследования. Интересующее нас начало – пересечение качественной грани между животным и человеком, стадностью и социальностью – при таком понимании теряется из виду, делается невозможным выделение четкого критерия, позволяющего утверждать: вот здесь перед нами еще животное, а вот здесь – уже человек.

Так, в одном из исследований первобытности автор пишет: «Превращение обезьян в людей, стада животных в человеческое общество было очень длительным, сложным, противоречивым процессом, занявшим несколько миллионов лет и захватившим обширные территории»[3 - Борисковский П.И. Древнейшее прошлое человечества. 2-е изд., пер. и доп. Л.: Наука, 1979. С. 25.]. Не подвергая сомнению истинность этого высказывания, мы вынуждены констатировать, что его истина для нас неприемлемо абстрактна, и там, где автор, как ему кажется, дает ответ, для нас вопрос только начинается: в какой момент указанного процесса перед нами уже человек, а не животное, общество, а не стадо? Только при такой постановке вопроса можно приблизиться к пониманию социальности. Но ни одна из работ, попавших в первый список, даже не считает такой вопрос актуальным и, таким образом, не имеет прямого отношения к теме нашего исследования.

Впрочем, об одной работе нам придется сказать особо. В целом ничем не привлекательная, она обязана нашему вниманию исключительно своим названием, которое почти полностью совпадает с подзаглавием нашей работы. Речь идет о защищенной в 1990 г. в МГУ по специальности «диалектический и исторический материализм» кандидатской диссертации А. Е. Лернера «Начало человеческой истории как объект социально-философского анализа». Но, кроме похожего названия, исследование не имеет ничего общего с тем, что планируем сделать мы, и фактически написано на другую тему. Понятие начала истории у Лернера по смыслу полностью совпадает с понятием первобытности в широком смысле, т. е. первобытным обществом. Попытка рассмотреть «начало человеческой истории как конкретное историческое событие» для автора упирается в «многозначность и расплывчатость понятия социального», в то время как для нас само такое рассмотрение необходимо, чтобы лучше понять социальное. «Естественные узы» общности, табу, общину – эти и другие явления автор принимает в готовом виде, заранее существующими, и вопросом «как они возникли?» не задается [4 - Лернер А.Е. Начало человеческой истории как объект социально-философского анализа. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. М., 1990. / Российская государственная библиотека [Электр. ресурс] URL: http://dlib.rsl.ru/01000059717 (Дата обращения: 31.05.2016).].

Так или иначе, те же самые причины не позволяют нам включить в число разработчиков нашей темы и всех названных выше выдающихся ученых. Все они полагали перед собой совершенно другой предмет исследования, пусть зачастую и обозначаемый теми же самыми словами.

Во втором списке мы обнаруживаем одну единственную работу – «философско-естественнонаучный трактат» (так определил свой труд автор) «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)» Б. Ф. Поршнева. Именно в этой книге, опубликованной посмертно в 1974 г. со значительными сокращениями в издательстве «Мысль» и переизданной в полном виде издательством «Алетейя» лишь в 2007 г., – благодаря, прежде всего, усилиям научного редактора Олега Тумаевича Вите (1950– 2015), – впервые был предложен ясный, опирающийся на физиологию нервной деятельности, признак, позволяющий фиксировать переход от животного к человеку. Этот признак – формирование и развитие на основе высшей формы торможения центральной нервной системы позвоночных (интердикции) не имеющей аналогов в животном мире формы поведения, внушаемого посредством знаков (суггестии). Переход от интердикции к суггестии и есть переход от животного и стадности к человеку и социальности в собственном смысле слова. Раскрытие этого метаморфоза составляет основную фабулу книги. Сопряженным с данной темой вопросам Поршнев уделял место и в других своих работах. Теоретическое наследие Б. Ф. Поршнева мы полагаем основной идейной предпосылкой нашего исследования.

К сожалению, нам нельзя проигнорировать еще одного «предшественника». Сегодня многие впервые узнают имя Поршнева через широко распространяемые в интернете работы российского писателя, почетного члена Славянской Общины Санкт-Петербурга, «профессора» так называемой Международной Славянской Академии наук, образования, искусств и культуры, ныне уже покойного, Бориса Андреевича Диденко (1943–2014). Неустанно заявляя о себе как «продолжателе дела Поршнева», Диденко создал яркую, но совершенно не научную концепцию человечества как четырех различных биологических видов[5 - Диденко Б. А. Сумма антропологии. Кардинальная типология людей. М. 1992; Он же. Цивилизация каннибалов. Человечество как оно есть. М.: Издательство МП Китеж, 1996; Он же. Хищная власть. Зоопсихология сильных мира сего. М.: Издательство ТОО Поматур, 1997; Он же. Хищная любовь. Сексуальность нелюдей. М.: Издательство ТОО Поматур, 1998; Он же. Хищное творчество. Этические отношения искусства к действительности. М.: ФЭРИ-В, 2000; Он же. Этическая антропология. Видизм. Новая концепция антропогенеза. М.: ФЭРИ-В, 2003; и др.]. И было бы полбеды, если бы такая дискредитация идей Поршнева проводилась исключительно вне стен научных учреждений, но беда в том, что концепция Диденко успела проникнуть в среду людей науки, благодаря, с одной стороны, не слишком вдумчивым преподавателям – составителям учебных курсов, считающим эту концепцию интересной и включающим книги Диденко в списки рекомендованной для студентов литературы, а с другой – осознающим очевидную порочность концепции Диденко ученым, сходу отметающим ее вместе с идеями Поршнева[6 - Артемова О. Ю. Десять лет «первобытности» в постсоветской России // Этнографическое обозрение. – 2008, № 2. С. 146–147.].

Покойный О. Т. Вите проанализировал концепцию Диденко, указав на ее абсолютную научную несостоятельность, а равно необоснованность ее претензий связать себя с именем Поршнева. Свои выводы он изложил в виде тезисов, изначально предназначавшихся для личного письма, позже опубликованных на странице посвященного Б. Ф. Поршневу сообщества в социальной сети «ВКонтакте»[7 - Вите О. Т. Диденко и его концепция человечества как 4-х различных биологических видов [Тезисы] // Борис Федорович Поршнев. Обсуждения. Поршнев и Диденко [Электр. ресурс] URL: https://vk.com/topic-11107987_27465565 (Дата обращения: 20.08.2016).]. Поскольку в научных изданиях тезисы ранее не публиковались, а их общий объем невелик, мы считаем возможным воспроизвести их в Приложении.

Однако, несмотря на крайне критическое отношение к концепции Диденко, мы не можем обойти один положительный аспект, объясняющий, как нам кажется, ее нездоровую популярность. А именно, она впервые обращает внимание на этический потенциал идей Поршнева. К сожалению, Диденко сумел направить этот потенциал по противоположному руслу: обоснование единства человечества он превратил в «теорию» биологического противостояния, предоставившую псевдонаучную базу широкому спектру ксенофобских идей в расистском и традиционалистскофашистском духе. Парадоксальным образом значительная часть вины в таком извращении поршневских идей ложится на научное сообщество – людей, призванных находиться на острие прогресса: игнорирование академической наукой теоретического наследия Поршнева в сфере антропосоциогенеза привело к тому, что оно оказалось отдано на откуп шарлатанам.

В первом приближении можно сказать, что объектом нашего исследования является человек как таковой, т. е. социальное существо. Мы придерживаемся точки зрения, что антропогенез неотделим от социогенеза. Однако, в связи со специальной целью исследования, в центре нашего внимания оказывается прежде всего человек первобытный – в узком понимании термина «первобытность». Интересующая нас первобытность – не начальный этап в развитии человечества, занявший громаднейшую часть времени существования нашего вида и сменившийся несколько тысяч лет назад цивилизацией, а первичное социальное качество человека, активированное в момент его появления, то есть само социальное – в том виде, каком оно существовало, оторвавшись от биологического.

Как следует из названия работы, предметом исследования является начало человеческой истории, которое мы понимаем как однократное событие – не первый этап, а некую «точку ноль», границу между этапами – «минус первым» этапом, на котором социального существа еще не было, и собственно первым этапом развития человеческой социальности.

Такой подход вовсе не исключает определенной протяженности во времени нашего предмета: момент перехода тоже имеет свои начало и конец. Не подразумевает он и изолированности предмета от событийного ряда предшествующего и последующего этапов. Однако такой подход позволяет нам сосредоточиться на моменте качественного перехода, на возникновении в самой природе нового – негативного для нее – социального качества.

Это качество не остается неизменным: оно непрерывно трансформируется на всем протяжении человеческой истории. Так, развитие первого этапа социальности привело к своему отрицанию, выразившемуся в появлении цивилизации. Однако первобытность в узком понимании при этом не исчезла, хотя и исчезла первобытность в широком смысле, т. е. первобытное общество. Первичное социальное качество сохраняется на этапе развития цивилизации как отрицательный полюс ее развития, как концентрированное выражение того, от чего цивилизация пытается уйти как можно дальше, приближаясь тем самым к новому переходу, который снимет заложенное в социальной природе человека противоречие между навязывающим индивиду суггестивное поведение социумом и контрсуггестией его индивидуальной личности.

Целью всего исследования является получение логически непротиворечивого определения социальности. Для этого нам придется отыскать и подвергнуть социально-философскому анализу «точку ноль» в развитии человечества, момент рождения того нового, неизвестного природе качества, отталкивание от которого способно обеспечить социальной истории ее поступательное развитие. При этом нам будет недостаточно ограничиться констатацией появления этого нового качества, тем более что в таком абстрактном виде это качество, благодаря Поршневу, нам уже известно, это – суггестия. Наша цель необходимо включает в себя наглядную реконструкцию момента начала. А поскольку проявления первобытной суггестии могли быть разнообразны, постольку это будет целая серия примеров такой реконструкции.

На пути к поставленной цели нам предстоит решить ряд задач, различных по своей специфике.

1. Прежде всего, от нас потребуется теоретически подробно (более подробно, чем это возможно сделать во Введении) обосновать научную правомерность нашего подхода к теме. Для этого мы должны будем рассмотреть историю вопроса о начале человеческой истории, причем сделать это с трех различных точек зрения: а) методологической – отражающей процесс вызревания методологии, применимой для достижения нашей цели; б) естественнонаучной – отражающей нарастание готовности естественных наук предоставить нам годный материал для наших реконструкций; в) с точки зрения современных тенденций в социальной философии, делающих решение вопроса о начале человеческой истории насущно необходимым для ее собственного развития и развития науки в целом. Этой большой, хотя и всецело предварительной задаче мы посвятим полностью первую часть нашего исследования.

2. Далее, во второй части, прежде чем приступить к решению задач, непосредственно приближающих нас к заявленной цели, нам потребуется решить еще одну – сопутствующую – предварительную задачу. А именно, нам нужно будет разобраться с некоторыми особенностями понятийного и терминологического аппарата палеопсихологии Поршнева, который нам необходимо будет принять для решения наших задач.

3. Затем, уже непосредственно для продвижения к намеченной цели, нам предстоит собрать и представить примеры интердикции в животном мире. Нам придется провести частичный анализ этого явления, чтобы раскрыть его общую тенденцию в эволюции видов.

4. Также мы должны будем уделить достаточно внимания интердикции у человека, сохраняющейся в качестве подосновы человеческой психики, и выявить ее существенное отличие от проявлений интердикции у животных.

5. Нам необходимо будет подвергнуть критическому анализу оригинальную антропогенетическую теорию С. Н. Давиденкова (1880–1961) – отечественного генетика и невропатолога, основоположника клинической нейрогенетики, объяснение ритуала которого с точки зрения невропатологии мы предполагаем взять на вооружение. Ритуал мы предполагаем как первую форму социальности.

6. Следующей нашей задачей станет фиксация основных особенностей трудовой деятельности первобытного человечества. Мы приведем новые аргументы в пользу теории «инстинктивного труда» в начале человеческой истории.

7. Наконец, опираясь на полученные в ходе решения этих задач результаты, мы представим серию эскизов реконструкции качественного скачка, т. е. перехода от интердикции к суггестии, от компенсаторной функции поведения к знаковой, от аутостимуляции к ритуалу, от биологического к социальному, от животного к человеку.

Как уже было сказано, в своих теоретических построениях мы опираемся на идеи Б. Ф. Поршнева, которые нам вместе с тем предстоит развить и дополнить. В приложении новейших (либо забытых, но вновь введенных в оборот за последнее время) данных к теории Поршнева для решения насущных вопросов социальной философии состоит научная новизна нашей работы.

Никто до нас еще не рассматривал историю вопроса о начале человеческой истории: простое перечисление имен ученых, употреблявших это словосочетание, причем в другом смысле, очевидно нельзя считать таким рассмотрением. Никто не исследовал понятие интердикции, разработанное Поршневым для обозначения нейрофизиологического явления, лежащего в основе перехода от первой сигнальной системы (рефлексов) ко второй (речи), и тем более не связывал это явление с онтогноссеологи-ей (идеальным свойством познаваемости материального мира). Никто не рассматривал полузабытую антропогенетическую теорию классика отечественной нейрогенетики С. Н. Давиденкова с точки зрения палеопсихологии. Никто не анализировал понятия «труд» в древнейших литературных памятниках, таких как «Ригведа». Наконец, до сих пор никто не предпринимал попыток наглядной реконструкции качественного скачка от животного и органической жизни к человеку и социальности. По всем этим пунктам наша работа несомненно имеет научный приоритет.

Ключевой идеей, позволяющей нам реконструировать момент перехода и заметно развить теорию Поршнева, является идея об изменении модальности среднего звена в метаморфозе интердикции в суггестию. Для его обозначения мы позволим себе ввести новый термин – «контринтердикция» (по аналогии с «контрсуггестией») взамен неудобного при частом использовании поршневского «интердикция интердикции» и малопонятного его же «интердикция II». Распутав противоречия антропогенетической теории Давиденкова, мы предполагаем сохранить ее ценное ядро, и таким образом воссоздать невропатологическую теорию происхождения ритуала, связав ее с палеопсихологией Поршнева. Затем, привлекая новейшие данные интонологии, мы хотим уточнить механизм происхождения первого слова, возвещающего о рождении речи как основы, на которой, по нашему мнению, только стало возможно развитие социальности.

Поршнев подчеркивал, что задача его «философско-естественнонаучного трактата» заключалась «только в том, чтобы по возможности прочнее, чем делалось до сих пор, поставить ногу на порог»[8 - Поршнев Б.Ф. Там же, с. 421.]. Эту задачу, как мы считаем, он выполнил с честью. Со своей стороны мы не претендуем на то, чтобы переступить порог, но, по крайней мере, заглянуть за него и оценить ближайшую перспективу считаем себя вправе. В случае успеха мы получим не только более разработанную социально-философскую систему, но и фактически развернутую программу мультидисциплинарных исследований основы человеческой социальности, психики и речи, которые в свою очередь могут внести существенный вклад в различные аспекты гуманитарного знания – от методологии исторической науки и психологии до насущных вопросов этики и правоприменения. В частности, на основе дальнейшей разработки идеи контринтердикции могли бы быть созданы модели некоторых типов антисоциального поведения.

Методологической основой исследования служит историзм, который для нас неразрывно связан с диалектическим методом (развитие через отрицание). Вспомогательными методами нам послужат мультидисциплинарный анализ (будут привлечены и синтезированы данные антропологии, археологии, зоологии, физиологии высшей нервной деятельности, психологии, филологии, других наук) и – на завершающем этапе исследования – метод реконструкции.

Часть первая

Время Поршнева. История вопроса о начале человеческой истории

«Задача возникает одновременно со средствами ее разрешения»[9 - Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 23. – М., 1960. С. 98.], и неслучайно вопрос о начале человеческой истории в науке был поставлен лишь во второй половине ХХ века. Вплоть до этого времени всякие упоминания о начале человеческой истории находились на противоположном от науки полюсе познания. «Люди с самого начала…»– и далее шла сентенция, которую сама ее конструкция оберегала от критического анализа, предлагая брать на веру. Возникла ситуация, при которой представление о начале человеческой истории превратилось в «своего рода водосброс, место стока для самых некритических ходячих идей и обыденных предрассудков по поводу социологии и истории»[10 - Поршнев Б.Ф. Там же, с. 28.]. На сегодня, однако, предпосылки для изменения этой ситуации в целом созрели, и только привычки мышления, известная косность «идеологии», мешают ей измениться достаточно быстро.

Сразу же оговорим, что мы не считаем возможным отделить друг от друга антропогенез и социогенез – проблему происхождения человека от проблемы происхождения человечества. На наш взгляд, это не две, а одна проблема – проблема перехода от животного, не обладающего социальностью, – во всяком случае, в том смысле, в котором ею обладает человек, – к человеку как социальному существу.

«Социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести, как из биологического»[11 - Там же, с. 13.]. Научная история вопроса о начале человеческой истории начинается с того момента, как было сформулировано это утверждение. Но, чтобы его сформулировать, нужно было, как минимум, заранее иметь ясное представление о различных формах движения материи, а это одно уже значит, что у интересующего нас вопроса имеется долгая философская и научная предыстория, предопределившая постановку вопроса.

Еще основоположник новоевропейского рационализма Рене Декарт определил основным критерием, отличающим человека от животного, осмысленную речь, которая присуща человеку и которой лишены животные. «Это свидетельствует не только о том, что животные менее одарены разумом, чем люди, но и о том, что они вовсе его не имеют»[12 - Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках // Декарт Р. Сочинения в 2-х томах. Т. 1 (Филос. наследие; т. 106). – М., 1989. С. 284.], – писал Декарт. Таким образом, вопрос о начале человеческой истории был заложен уже в самом основании европейского рационального мышления, и на первый взгляд может показаться странным, что в течение более трехсот лет его научная постановка откладывалась. Проблемой стало то, что Декарт связал речь, как главный критерий отличия человека от животного, с дуализмом души и тела – «мыслящей» и «протяженной» субстанциями, между которыми – пропасть. Таким образом дальнейшее развитие естественно стремящегося к монизму рационального мышления оказалось направлено на отрицание этого критерия. К сожалению, как это часто бывает, вместе с водой выплеснули ребенка: вместе с отрицанием дуализма души и тела отрицали качественное отличие человека от животного. В этом главная причина того, что для многих поколений естествоиспытателей штурм декартовой пропасти был безуспешен. Вместо того чтобы решать проблему, как из одного качества рождается другое, искали (а многие до сих пор ищут) качества, общие для животного и человека, развитие которых превратило бы первого во второго.

Долгое время замену критерию речи искали в морфологии и анатомии. В сравнительной анатомии искал ключ к загадке человека Иоганн Готфрид Гердер, и ему казалось, что он нашел его в прямохождении. Гердер был уверен, что человеческий разум – следствие вертикального положения тела[13 - См.: Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. – М., 1977. С. 77–80.]. И до сих пор находятся специалисты, которые указывают на прямохождение как главный отличительный признак человека, но преодолеть декартову пропасть это не помогает.

Что, однако, не означает, что преодолеть ее невозможно. Значительный вклад в дело ее преодоления внес советский психолог Лев Семенович Выготский, который, в значительной части опираясь на исследования французского психолога Жана Пиаже и их же критикуя, положил начало некогда очень плодотворному течению в психологии, утверждавшему центральное место речи в формировании и функционировании человеческой психики. «Мысль не выражается, но совершается в слове»[14 - Выготский Л.С. Мышление и речь. М.: «АСТ», 2008, с. 426.], – эти слова, опубликованные в 1934 г., как потом оказалось, содержали в себе программу исследований советской психологической науки на долгие годы.

«Нужно было много лет, – начиная с исследований самого Л. С. Выготского, опытов А. Н. Леонтьева по развитию сложных форм памяти, исследований А. Р. Лурия и А. В. Запорожца по формированию произвольных движений и речевой регуляции действий и кончая теоретически прозрачными работами П. Я. Гальперина и Д. Б. Эльконина, – чтобы учение о формировании высших психических функций и формах управления ими, составляющие сердцевину советской психологии, приняло свои достаточно очерченные формы»[15 - Лурия А.Р. Теория развития высших психических функций в советской психологии // Вопросы философии. М., 1966, № 7, с. 76. Здесь также, справедливости ради, хочется упомянуть, что уже через год после выхода «Мышления и речи» Л. С. Выготского, в 1935 году, вышла в свет книга П. П. Блонского, посвященная исследованию памяти, в которой он, независимо от Выготского, высказал во многом созвучные мысли. (См.: Блонский П.П. Память и мышление. СПб: «Питер», 2001).].

Однако большинство современных психологов, – из идеологических, предположительно, соображений, – находят возможным игнорировать или замалчивать результаты этих исследований и их теоретические выводы. Хорошей иллюстрацией может служить опубликованная в России несколько лет назад книга американского психолога Майкла Томаселло, который в специально написанном к русскому изданию предисловии утверждает, что «заимствовал у Выготского основополагающую гипотезу»[16 - Томаселло М. Истоки человеческого общения. М.: «Языки славянских культур», 2011, с. 26.], но при этом исходит из совершенно противоположной гипотезы: у Томаселло мысль именно выражается, а не совершается в слове. Сам Томаселло под «основополагающей гипотезой» Выготского подразумевал здесь концепцию интериоризации – примата социального над индивидуальным в процессе становления человеческой психики, но можно сомневаться, что и эта гипотеза была понята им до конца, так как именно из нее для Выготского и следовал примат речи над мышлением. При этом высказанные в книге Томаселло идеи об уникальности некоторых человеческих свойств могут представлять для нас несомненный интерес, перекликаясь с идеями Поршнева и отсылая к теории суггестии и интердикции, но, к сожалению, автору не удалось развить их в полной мере из-за контрпродуктивности принятой по умолчанию начальной посылки.

Но вернемся к философии. Средневековая традиция предписывала взгляд на историю человечества через призму «священной истории», соответственно, начиная ее развитие с «грехопадения». Рациональное мышление Нового времени уже не могло принимать эту традицию всерьез, о чем свидетельствует статья Иммануила Канта «Предполагаемое начало человеческой истории»[17 - Кант И. Предполагаемое начало человеческой истории. // Кант И. Сочинения. В 8-ми томах. Т. 8. М.: «Чоро», 1994, с. 72–88.] (1786). Кант анализирует библейский сюжет в полушутливом тоне, но шутит не без претензии на долю правды. В истории «грехопадения» он видит аллегорию перехода человека от дикости, подчиняющейся «божественному» инстинкту, к свободе, которую отныне, на протяжении истории, человеку предстояло развивать, привыкая жить в обществе.

Несмотря на религиозную форму, а отчасти и благодаря ей, Кант подошел к вопросу о начале человеческой истории ближе, чем Гегель, для которого история человечества начинается с возникновения государства, а все, что ранее – «доистория», о которой достоверно ничего неизвестно. В философии истории Гегеля вопрос о начале человеческой истории фактически обойден, а то, что сам Гегель называет началом истории, относится к ранним государствам Востока [18 - См.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб: «Наука», 1993, с. 155.].

Однако постепенно в науке накапливались факты, которые можно было связать с «доисторией». Во-первых, это – археологические артефакты, во-вторых – наблюдения этнографов за племенами, не покинувшими стадии дикости. Если сведения Гегеля о «неграх» и прочих «туземцах» обрывочны и нелепы, то уже во второй половине XIX века сдвинулась с места лавина этнографических знаний, продолжавшаяся весь XX век. Правда, вместе с этим возникла существенная проблема для понимания начала человеческой истории, которую Поршнев называл «проблема этнографических параллелей»[19 - Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 95.]. Заключается она в том, что археологи бывают излишне склонны использовать почерпнутые из этнографии аналогии.

«Между тем этнографические аналогии могут быть и бывают иллюзорны. Нет на земле племени или народа, на самом деле и безоговорочно принадлежащего к древнейшей первобытности. Весь род человеческий произошел в одно и то же время, все живущие племена и народы имеют одинаковый возраст, у каждого человека в общем столько же поколений предков, как и у любого другого. Не было и нет также полной изоляции, чтобы, в то время как одни народы двигались своими историческими дорогами, другие пребывали в полном историческом анабиозе. Ошибочно даже само представление, будто в первобытной древности существовали вот такие же, как и сейчас, относительно обособленные племена на ограниченных территориях, в известной мере безразличные к соседям, к человечеству как целому. Иными словами, даже самые дикие племена – не обломок доистории, а побочный плод и продукт истории. Стоит изучить их языки, чтобы убедиться в том, какой невероятно сложный и долгий путь лежит за плечами этих, повторим, столь же древних, как и мы, людей»[20 - Там же, с. 96.].

Если к достижениям психологии, археологии, этнографии добавить некоторые достижения культурной антропологии, лингвистики, социологии, семиотики, истории, то мы получим список гуманитарных наук, сведения из которых могли бы составить первичную базу данных для поисков в ней ответа на вопрос о начале человеческой истории. Ответ этот способен повлиять на весь комплекс наук о человеке и человеческом обществе, «вся совокупность гуманитарных наук имплицитно несет в себе это понятие начала человеческой истории»[21 - Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). С. 28.]. Неслучайно Поршнев рассматривал свою книгу «О начале человеческой истории» в связи с перспективой «синтезировать комплексную науку о человеке, о людях»[22 - Там же, с. 14.].

Но не только гуманитарные знания сыграли роль для научной постановки вопроса о начале человеческой истории. Поскольку само существо вопроса – прохождение грани между животным и человеком, биологическим и социальным, она была бы немыслима без достижений естественных наук. Решающим здесь был прорыв в физиологии высшей нервной деятельности, который связан с именами наших соотечественников: Ивана Михайловича Сеченова, Николая Евгеньевича Введенского, Ивана Петровича Павлова, Алексея Алексеевича Ухтомского, разработавшими введенное Декартом «понятие рефлекса, как основного акта нервной системы»[23 - Павлов И.П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Л., 1949, с. 20.]. Из числа иностранцев в этот список необходимо включить Чарльза Шеррингтона. Важны также оказались достижения в общей биологии, зоологии, этологии, экологии, палеонтологии. А если начинать говорить уже не о постановке, а о возможностях решения вопроса, то естественные науки и вовсе выходят на первый план.

Однако, кроме средств, для научной постановки и решения вопроса крайне важен метод. И тут мы снова возвращаемся к гуманитарному знанию, потому что метод, позволяющий адекватно обращаться с таким своеобразным предметом, как начало человеческой истории, не может сам не опираться на главный, основополагающий принцип философии истории – историзм. Вне общей идеи всемирно-исторического развития вопрос о начале истории возникнуть не мог, он попросту не имел бы смысла. И поэтому вопрос о начале человеческой истории не мог быть научно поставлен раньше, чем появился марксизм, в котором принцип историзма окреп и достиг своей зрелости. Только с появлением марксизма идея всемирно-исторического развития, включающая в себя развитие самого человека, приобрела собственную научную основу.

Итак, история вопроса о начале человеческой истории – большей частью история становления средств и методов его разрешения. Показать, как проходило это становление, и является сейчас нашей задачей.

Следует заметить, что мы считаем полезным рассмотрение проблем в порядке, обратном тому, как они были перечислены. А именно, в первой главе мы рассмотрим историю вопроса с точки зрения становления метода, позволяющего видеть в вопросе о начале человеческой истории актуальную научную проблему. Во второй главе мы проанализируем естественнонаучный фундамент, на котором становится возможным искать ответ на вопрос. Наконец, в третьей главе мы попытаемся осветить проблему начала человеческой истории в связи с назревшей, на наш (также как и многих других исследователей) взгляд, необходимостью синтеза гуманитарного знания.

Глава 1

Историзм и антиисторизм в науках о человеке

Историзм, как философско-исторический метод постижения мира и его явлений в динамике непрерывного развития, начал свое утверждение в гуманитарном знании в Новое время. В 1725 году в Италии вышла в свет книга профессора Неаполитанского университета Джамбаттисты Вико «Основания Новой науки об общей природе наций»[24 - Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. М.—К.: «REFL-book»– «ИСА», 1994.]. Написанная сложным витиеватым языком, причем не на латыни, как это было принято в то время, а на родном неаполитанском диалекте, – автор, несомненно, хотел быть ближе своему народу, – книга представляла трудность как для читателей, так и для переводчиков, и, тем не менее, она сразу была раскуплена и вызвала оживленную полемику. Острый интерес читающей публики сделал имя ее автора известным всему ученому миру Европы. И хотя книга интересна сама по себе и не лишена гениальных прозрений, такой общественный резонанс должен свидетельствовать прежде всего о другом: зерно упало в подготовленную почву. Стремительно меняющееся в своем основании общество ждало подобных идей. При том что автор книги жестко критиковал не только старый феодальный порядок, но и идущий ему на смену буржуазный, ее историзм был востребован восходящей на историческую сцену буржуазией. Следует признать, что особенная потребность в историческом методе возникает в обществе именно в революционные эпохи и именно у идеологов восходящих классов.

«Развитие сознания определяется тем, насколько оно способно быть собственным предметом – не только предметом для психологических наблюдений извне. Сознание как автоматическая реакция живого организма, вздох угнетенной твари, не совпадает с сознательностью – ясной картиной окружающего мира и своего собственного положения в нем»[25 - Лифшиц М.А. Джамбаттиста Вико // Лифшиц М.А. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 2. М., 1986, с. 4. Ср.: «Самое трудное – это осознание сознания» (Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979, с. 203).], – писал Михаил Александрович Лифшиц в своей посвященной Вико работе, прочно связывая самосознание с историзмом – «исторической теорией познания». – «Что же такое историческая теория познания? Это и есть та новая наука, которую предсказывал в начале XVIII столетия Джамбаттиста Вико»[26 - Там же, с. 6.].

Правда, в конце статьи Лифшиц не мог не отметить, что книге Вико «не хватает сознательного элемента»[27 - Там же, с. 28.], но все же такое минорное окончание его не удовлетворило, и позже он написал дополнение к статье, в котором еще раз особо отметил идею прогресса, как одну из основополагающих идей «Новой науки». Причем, он отметил, что у Вико эта идея порой выражена даже четче и последовательней, чем у просветителей XVIII века, в воззрениях которых находила себе место если и не идея о потерянном рае, то все же представление о неком навсегда утраченном «естественном состоянии» человека в глубокой древности. Их ожидаемый в будущем «золотой век» одновременно противоположен «естественному состоянию». В этом вопросе религиозный Вико отличается от страстных критиков религии философов-просветителей в лучшую сторону тем, что не обнаруживает никаких следов тоски по райским кущам. В своем «поступательном движении» нации по Вико «в постоянном и никогда не нарушаемом порядке причин и следствий всегда проходят через три вида Природы», из которых только третья природа – «Человеческая»– характеризуется как «разумная», то есть естественная для человека, в то время как первые две – «Божественная» и «Героическая»– представляют собой формы безумия[28 - Вико Дж. Основания новой науки… С. 377–379.].

«Естественное состояние не позади, а впереди нас, оно не является даром природы, а достигается в процессе мучительного исторического развития»[29 - Лифшиц М.А. Дополнение к статье «Джамбаттиста Вико»// Лифшиц М.А. Т. 2, с. 49.].

«Новая наука» Вико актуальна и сегодня, ведь историзм пока не одержал окончательной победы, и даже напротив: весь ХХ век мы переживали широкое наступление антиисторизма, последствия которого не преодолены до сих пор. Но у нас бы, конечно, не было шансов их преодолеть, если бы развитие «исторической теории познания» остановилось на этой книге.

Главным врагом своей философии Вико видел рационализм в его классической декартовской форме. В этом можно видеть проявление той раздвоенности развития общественной мысли, на которую указывал Маркс в первом тезисе о Фейербахе[30 - См.: Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 3, с. 1.]. Развитие способности сознания «быть собственным предметом» шло по пути идеализма – вместе с развитием диалектики. Поскольку нас историзм интересует в связи со становлением вопроса о начале человеческой истории, постольку нет нужды рассматривать развитие этой категории в полном объеме на всех этапах. Для нас важно не просто распространение идеи прогресса на субъективную жизнь человека, его сознание, но и еще кое-что. А именно, нам нельзя забывать: начало – это всегда какой-то конец. «Постепенно», «шаг за шагом» декартову пропасть не преодолеешь. Поэтому нам интересен только такой историзм, который, кроме идеи прогресса, включает в себя идею качественного скачка.

Тем не менее, связав популяризацию историзма с идеологией восходящего класса, мы не можем не сказать несколько слов о его развитии в «классической стране революций»– Франции. Здесь первым последовательно изложил теорию прогресса аббат Сен-Пьер в своей книге «Замечания о непрерывном прогрессе всеобщего разума» (1737). После нее были еще «Рассуждения о последовательном прогрессе человеческого разума» Тюрго (1750). И наконец, под влиянием революционных событий конца XVIII века Жан Антуан Кондорсе, сам принимавший в них непосредственное участие, увенчал этот ряд блистательным «Эскизом исторической картины прогресса человеческого разума» (1794)[31 - Кондорсе Ж. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. Изд. 2?е, испр. М.: «УРСС»– «Либроком», 2011.]. Однако же, все эти теории рассматривали прогресс прямолинейно, как постепенный рост цивилизации. Даже Кондорсе – революционный практик в общественной жизни – в теории общества был «эволюционистом». По сравнению с путанной и громоздкой, но включавшей идею «возвращения» теорией прогресса Вико, это был шаг назад.

Подлинное развитие историзм получил в классической немецкой философии, начиная уже с И. Г. Гердера, в философии истории которого можно найти много параллелей с Вико. Правда, если Вико по стилю и содержанию больше напоминает писателей Возрождения, то здесь перед нами чистой воды романтизм. Но зато мы находим у Гердера то же самое уподобление всего социального организма человечества одному человеку, переживающему детство, зрелость и старость; то же самое сочетание идей прогресса и цикличности; и, наконец, как и у Вико, обретение человеком собственного естества, «человечности», у Гердера – итог исторического развития, а не его предпосылка[32 - Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. С. 107, 131–134.]. Гердер видит историю человечества в контексте естественной истории Солнечной системы. «Животные – старшие братья людей»[33 - Там же, с. 45.]. Прогресс свойствен не только обществу, но и развитию живых существ в целом, и в этом смысле человек завершает развитие животного мира. Ключ к разгадке человека, как уже было сказано, Гердер видел в прямохождении. Интересно, однако, что среди важнейших особенностей человека Гердер называет не только речь, культуру и сопутствующие ей признаки, но и убийство себе подобных, а прогресс в развитии человечества связывает с уменьшением в обществе насилия и увеличением миролюбия. Подобные идеи мы встретим у Поршнева.

Кант посвятил началу человеческой истории отдельную статью, которую мы выше также уже упомянули, «Предполагаемое начало человеческой истории» (1786). История человечества у него начинается с того, что «человек обнаруживает в себе способность избирать образ жизни по своему усмотрению и не придерживаться, подобно другим животным, раз и навсегда установленного порядка»[34 - Кант И. Предполагаемое начало человеческой истории. С. 75.]. Обнаруженная таким образом свобода противостоит инстинктивному, установленному Богом, порядку и поэтому однозначно является злом для человека как индивидуума, т. е. для его тела. Но столь же однозначно она является благом для человеческого рода, раскрывая глубокий божественный замысел: пробудившийся разум открывает людям друг друга (а вместе с тем и скрытый в них божественный образ) и ведет человечество по пути общественного прогресса.

Итак, нам важно еще раз подчеркнуть: в начале истории мы находим у Канта противопоставление социальной природы инстинкту и оставление человеком инстинкта. Выбранная свобода является имманентной интенцией духа – несущей зло для телесного индивидуума, но именно поэтому не оставляющей ему ничего другого, кроме развития по пути этой свободы. Заметим, что такое развитие у Канта вовсе не означает беспредельного расширения свободы, наоборот, установление и развитие общественных связей требует от человечества самоограничения, придания свободе форм, соответствующих интересам человечества, нахождения ее пределов. Таким образом развитие идеалистически понимаемой свободы у Канта оказывается связано с государством, правом, семьей, собственностью и другими институтами классового общества.

Для целей этой работы нет необходимости останавливаться на оригинальных системах Фихте и Шеллинга, которые в том, что касается нашей темы, носят промежуточный, переходный характер. Подлинной вершины развития, которой только могло достигнуть понятие историзма в спекулятивной философии, оно достигло в философии истории Гегеля.

«Гегелевская схема всемирной истории впервые представила ее как динамическое эшелонированное целое с качественными переломами и взаимным отрицанием эпох, с перемещениями центра всемирной истории из одних стран в другие, но с единым вектором совокупного движения»[35 - Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). С. 22.].

Вместе это представляло собой положительный итог развития историзма в спекулятивной философии. Чтобы стать подлинно научным методом, ему теперь не хватало лишь твердой опоры под ногами.

Всемирная история по Гегелю – это отчужденный от самого себя «мировой дух», который самореализуется в поступках исторических личностей, все полнее сознавая в них свою субъективную свободу и возвращаясь таким образом к самому себе. Содержанием всемирно-исторического процесса, таким образом, Гегель видел прогресс в сознании свободы. Началом человеческой истории по Гегелю, следовательно, является самоотчуждение «мирового духа», которое совпадает с образованием государства. До этого шага человечество пребывает в состоянии полнейшей несвободы и несправедливости, характеризующем доисторические народы. И хотя к доистории Гегель относит и такие важные вещи как «распространение языка и формирование племен», появление грамматики (и тем самым мышления), религии и многого другого, «сознание внешнего наличного бытия», связанное с законотворчеством и способностью к абстрактным определениям, и «самосознательная жизнь» появляются только с возникновением государства [36 - Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. С. 155.].

С этого момента прогресс воплощается в смене государственно-правовых основ общества.

«Всемирная история есть дисциплинирование необузданной естественной воли и возвышение ее до всеобщности и до субъективной свободы. Восток знал и знает только, что один свободен, греческий и римский мир знает, что некоторые свободны, германский мир знает, что все свободны. Итак, первая форма, которую мы видим во всемирной истории, есть деспотизм, вторая – демократия и аристократия, третья – монархия»[37 - Там же, с. 147–148.].

Французская революция, за которой Гегель признает всемирно-историческое значение, начинает эпоху подлинной свободы.

«Мысли, понятию права, сразу было придано действительное значение, и ветхие подмостки, на которых держалась несправедливость, не могли устоять. Итак, с мыслью о праве теперь была выработана конституция, и отныне все должно было основываться на ней. С тех пор как солнце находится на небе и планеты обращаются вокруг него, не было видно, чтобы человек стал на голову, т. е. опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им. Анаксагор впервые сказал, что ????? (ум) управляет миром, но лишь теперь человек признал, что мысль должна управлять духовной действительностью. Таким образом, это был великолепный восход солнца»[38 - Там же, с. 447.].

Прежняя история закончилась: «мировой дух» полностью осознал свою свободу и реализовался в социальной, государственно-правовой действительности. «Новый дух» новой эпохи направляет человечество на пути к новой, теперь уже чисто философской, цели – познанию самого себя в качестве духа.

Как мы могли увидеть, система Гегеля во многом перекликается с историческим идеализмом Канта, в некотором смысле можно даже сказать, что это – логически усовершенствованная система Канта. Усовершенствование заключается в том, что прогресс свободы утратил плохо стыкующуюся с действительностью абстрактную прямолинейность. Гегель разглядел во всемирной истории восходящий ряд эпох, диалектически связанный и объединяющий человечество в единое целое. Сперва – лишенная всякой свободы доистория, затем – распадающаяся на три этапа эпоха государственного становления свободного духа, и, наконец, эпоха абсолютной свободы, увенчанная идеальным (впрочем, больше все-таки в потенции, чем действительности) государством – прусской монархией. Всего пять эпох, раскладывающихся на две триады, одна из которых вписана внутрь другой. Такое деление не случайно, это не простое перечисление, оно обусловлено «самой логикой периодизации»[39 - Поршнев Б.Ф. Периодизация всемирно-исторического прогресса у Гегеля и Маркса. Доклад, представленный к Международному Гегелевскому конгрессу (Париж, апрель 1969) // Философские науки. М., 1969. № 2. С. 60.]. Именно внесением в теорию общественного развития диалектики знаменателен для нас историзм Гегеля.

С этим связано понимание Гегелем исторического единства человечества, которое так же утрачивает прямолинейность и приобретает диалектически противоречивый характер. Так, во Французской революции он различает внутреннюю и внешнюю стороны, из которых вторую Гегель полагает более важной. В самой Франции революция была обречена на чисто практический характер и в конце концов на поражение из-за господства во Франции католицизма. Совсем другое дело – влияние Французской революции на протестантские страны, особенно – Германию. Духовное состояние общества здесь было подготовлено реформацией, и потому именно здесь донесшийся из Франции толчок смог вызвать переворот в сфере теоретической абстракции – тот самый прогресс в сознании свободы, как и воплощение его в государственную действительность.

Гегелевская диалектика всемирно-исторического развития, однако, не была до конца последовательна. Превращение противоположностей мы находим только во внешней, большой триаде. Ее среднее звено – «эпоха перехода из царства несвободы в царство свободы»– также распадается на три этапа, но как?

«Это внутреннее расчленение уже трудно назвать диалектической триадой, ибо оно представляет преимущественно квантитативный ряд. В восточном мире свободен лишь один: деспот, – остальные пребывают в рабстве; в античном греко-римском мире свободны некоторые; христианский мир знает в принципе, что все свободны, но в средние века этот принцип на деле подавлен варварством и лишь реформация действительно провозглашает и утверждает его. Хотя Гегель полагал, что каждая новая эпоха всемирной истории должна быть представлена как отрицание предыдущей, в действительности в этой шкале момент отрицания выражен слабо. Здесь не нашлось места для всей силы гегелевской диалектики, количество преобладает над качеством, эволюция – над отрицанием»[40 - Там же, с. 59.].

Итак, в понимании истории идеализм Гегеля конфликтовал с его диалектикой. Создатели исторического материализма Маркс и Энгельс сохранили гегелевскую идею восходящего ряда эпох, но вывернули ее наизнанку. Государственно-правовое содержание мирового духа стало для них формой, внешней оболочкой, идеологической «надстройкой», а место содержания, «базиса» заняла экономика, способ производства, определяющий элемент которого – отношение трудящихся к средствам своего труда, способ «соединения» их между собой, поскольку на протяжении всей цивилизованной истории они оказываются отчуждены друг от друга.

«Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, – а не наоборот, как это делалось до сих пор»[41 - Энгельс Ф. Похороны Карла Маркса // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 19, с. 350– 351.].

Маркс создал историю как полноценную науку, подобно тому как Ньютон создал механику, Менделеев – химию, а Дарвин – биологию: каждый в своей области они связали уже известные элементы динамикой перехода и дополнили их элементом развивающегося целого. Материалистическая точка зрения марксизма прояснила диалектику истории, до того остававшуюся скрытой и лишь смутно, интуитивно улавливаемую Гегелем. Сходство, однако, сохранилось во многом.

Прежде всего, была сохранена основная мысль: прогресс человеческой истории – это прогресс свободы. Правда, субъектом свободы выступал теперь не дух, а человек – из мяса, костей и нервов. Первобытная формация, так же как и у Гегеля, представляет собой царство абсолютной несвободы, а переход к коммунизму – «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»[42 - Энгельс Ф. Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 20, с. 295.]. Три промежуточные между ними «прогрессивные эпохи экономической общественной формации»[43 - Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 13, с. 7.] имеют своим историческим содержанием накопление предпосылок для такого скачка. Только с началом коммунизма начинается подлинная история человечества, история же разделенного в себе человечества представлена как «предыстория»[44 - Там же, с. 8.].

Особо подчеркнем здесь представление о первобытности: отсутствие частной собственности и эксплуатации, классов и государства для основоположников исторического материализма вовсе не означало, что человек доисторической (в гегелевском смысле) эпохи хоть в малейшей степени был властен над вещами и своими действиями. И Маркс и Энгельс высказывались на этот счет вполне однозначно. «Отдельный индивидуум еще столь же крепко привязан пуповиной к роду или общине, как отдельная пчела к пчелиному улью», – пишет Маркс в «Капитале»[45 - Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 23, с. 346.]. «Племя, род и их учреждения были священны и неприкосновенны, были той данной от природы высшей властью, которой отдельная личность оставалась безусловно подчиненной в своих чувствах, мыслях и поступках. Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотличимы друг от друга…», – развивает эту мысль Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»[46 - Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 21, с. 99.].

Итак, в первобытном бесклассовом обществе человек был еще более несвободен, чем в сменившем его классовом, ибо если в человечестве, разделенном на классы, есть место индивидуальной личности, и членом класса каждый осознает или не осознает себя сам, то в человечестве, разделенном на роды или общины, места для индивидуальной личности не было: каждый знал и мог знать только то, что знали все. Много позже Люсьен Леви-Брюль опишет это как «коллективные представления», с которыми связано первобытное «пралогическое мышление»[47 - См.: Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930.].

* * *

Завершающим моментом формирования идеи историзма в том виде, в каком мы ее находим сегодня, стало понятие ускорения исторического прогресса.

Последние десятилетия много писали и говорили об «ускорении исторического времени» и «сингулярности». Любопытно, что эта тема в равной степени привлекла внимание с одной стороны – историков, а с другой – физиков и математиков. Термин «сингулярность» заимствован из астрофизики, и может быть в этой связи литературу по данной теме вскоре, как о ней заговорили, стало можно изучать статистическими методами[48 - Мы перечислим лишь некоторые работы российских авторов: Дьяконов И.М. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней. М., 1994; Капица С.П. Сколько людей жило, живёт и будет жить на земле. Очерк теории роста человечества. М.: Наука, 1999; он же. Об ускорении исторического времени. // Новая и новейшая история. М., 2004, № 6; он же. Демографическая революция и будущее человечества. // В мире науки. М., 2004, № 7; Панов А.Д. Сингулярная точка истории. // Общественные науки и современность. М., 2005, № 1; Сб.: Проблемы периодизации исторических макропроцессов. // История и Математика. Альманах. М.: «КомКнига», 2006, №1; Коротаев А.В., Комарова Н.Л., Халтурина Д.А. Законы истории. Вековые циклы и тысячелетние тренды. Демография, экономика, войны. 2-е изд. М.: «УРСС», 2007.]. В разных работах предлагались разные причины, вызывающие ускорение, высчитывались разнящиеся коэффициенты, и тем не менее про «закон ускорения исторического времени» слушает лекции и читает в рекомендованных Министерством образования вузовских учебниках уже не одно поколение студентов, и это можно считать надежным свидетельством того, что сам факт ускорения истории сегодня никто не оспаривает[49 - См., напр.: Кравченко А.И. Социология: Общий курс: Учебное пособие для вузов. М.: «ПЕРСЭ»; «Логос», 2002.].

Было бы слишком мелко для памяти Поршнева пенять всем этим работам замалчивание имени того, кто действительно первым заговорил об «ускорении темпа истории»[50 - Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). С. 23.]. Правда, иногда, в связи с идеей «ускорения исторического времени» вспоминают Энгельса, но все же у него в «Диалектике природы» речь шла об истории развития организмов, а не общества[51 - Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 20, с. 620.]. Для нас в сложившейся ситуации самое примечательное то, что во всех без исключения работах ускорение истории рассматривается в отрыве от идеи прогресса. На идею исторического прогресса и даже само это словосочетание словно наложено табу. Все эти работы представляют собой позицию отказа от историзма. Помните, мы говорили про Сен-Пьера, Тюрго и Кондорсе, что они сделали шаг назад от историзма Вико, потому что их идеи прогресса не предполагали качественных скачков? Рассуждая о «сингулярности», современные ученые, похоже, совершают обратную, ещё большую ошибку: они допускают качественный скачок без идеи прогресса.

Понятно, что без идеи прогресса (или, на худой конец, регресса) исторический метод невозможен. Если все дело в том, что в истории увеличивается число событий на единицу времени и каждый последующий период истории короче предыдущего, а качественных изменений самого человека не происходит, то это никакой не историзм, и никакой сингулярностью тут ничего не исправить. Но возможно ли представить себе ускорение истории без признания прогресса, хотя бы по умолчанию? Время существует как физическая величина – во-первых, и как философская (а в ее рамках – философско-историческая) категория – во-вторых. За изменением физической величины времени следит Служба времени, ежедневно замеряющая разность между эталонным всемирным временем и атомным временем. Поэтому, когда в 2011 году из-за мощного землетрясения в районе Японских островов земная ось сдвинулась с места и Земля из-за этого стала вращаться на малые доли секунды быстрее, это не осталось незамеченным. Поскольку при любых обстоятельствах в сутках 24 часа, в часе 60 минут, а в минуте 60 секунд, можно сказать, что сами секунды потекли быстрее. Как философская категория, то есть форма последовательной смены явлений и длительность состояний материи, время также может ускориться, по крайней мере, ничто не препятствует выдвижению гипотезы о таком ускорении. Но чтобы говорить о таком ускорении в отношении истории человечества, не впадая при этом в противоречия, требуется признать историю человечества особой – социальной – формой движения материи. А это само по себе означает признать исторический прогресс, поскольку исторический прогресс есть показатель социального движения. Вот почему мы считаем более точным и правильным говорить об ускорении исторического прогресса («темпа истории»), а не малопонятном «ускорении исторического времени».

С другой стороны, пока исторический прогресс рассматривался как более или менее равномерное движение, проблему начала истории можно было не замечать, но признание его ускорения само по себе наводит на мысль о моменте, когда скорость прогресса была нулевой. Таким образом, лишь полностью завершив свое формирование, исторический метод мог стать методологическим основанием для вопроса о начале человеческой истории. И не случайно, анализ понятия начала истории в своей книге Поршнев начинает с обоснования выдвигаемой им теории ускорения исторического прогресса.

Глава 2

Естественнонаучное подкрепление вопроса о начале человеческой истории

Среди нового поколения российских ученых, особенно естественников, часто принято третировать философов (или тех, кого они так называют)[52 - Сама по себе эта проблема не нова, и хорошо известно замечание Энгельса по поводу таких «естествоиспытателей». См.: Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Т. 20, с. 524–525.]. На научных форумах в интернете «философ» – иногда почти оскорбление, «философия» – синоним пустой болтовни, никак не соотносящейся с научной практикой; считается хорошим тоном «не влезать в философию». По-видимому, в этом есть вина и самих философов, но вред для науки от такой добровольной ограниченности ученых тем не менее очевиден. Во всяком случае, в вопросе о начале человеческой истории, когда за него берутся антропологи, всё время совершается одна и та же ошибка, источник которой в пренебрежительном отношении к философии. Вот пример их характерного рассуждения по поводу поднятой в XIX веке немецким естествоиспытателем и философом Эрнстом Геккелем проблемы «недостающего звена» – «обезьяночеловека»[53 - Заметим мимоходом, что первому эта идея пришла еще Декарту. См.: Декарт Р. Рассуждение о методе… С. 276–277.].

«Специалистам давно понятно, что поскольку становление человека – длительный процесс, а эволюция непрерывна, то между человекообразным приматом, жившим 10 миллионов лет назад, и современным человеком было МНОГО ЗВЕНЬЕВ. Эти звенья постепенно, одно за другим, палеоантропологи открывали в течение последних 100 лет… В итоге получилось не звено, а ЦЕПОЧКА.

Поэтому специалист обязательно уточнит: «недостающее звено» между кем и кем?

• Между «обезьяной и человеком»? Слишком расплывчато, на эту роль годится любой из австралопитеков…

• Между Человеком разумным и питекантропом (Homo erectus)? Тогда это Homo heidelbergensis, живший 500 тысяч лет назад.

• Между Homo erectus и австралопитеком? Homo habilis, человек умелый, 2 миллиона лет назад.