Берег левый

Глен Марсо

Берег левый

Глава 1. Околица

Колокола запели.

Деревенька старенькая, а церковь только что отстроили взамен часовенки. И колокола на куполах новенькие, с иголочки, золотом сверкают, а уж звонят-то как!

С каждым ударом тишина ещё тише кажется. Она до тех, кто мир покинул. Все тут, недалече, на кладбище стареньком за заборчиком голубеньким да под клёнами тенистыми.

Простое теперь ещё проще прежнего. Извечно то же самое настораживает и в покой погружает. Утешительный зов колокольный внятен отчётливо.

Говорит ли то душа? Или мир? Или Бог?

И всё о простоте. И в одно и то же вводит. В благодать Божью. Не отнимает простоты-то. Одаривает. Одаривает неисчерпаемой силой её. Проникновенный зов поселяет в длинной цепи истока.

А вот и тропинка — та самая, от речки вдоль деревни да за околицу. Тропинка, которую помним мы из детства далёкого. Годы идут, десятилетия, а тропинка всё так же бежит себе, петляет. Кто протаптывает её каждый год, ведь и не видать никого? Деревня-то опустела, не та что была. Встретить кого тут – редкость большая.

Вон, гляди-ка, повезло нам, животинка. Конь каурый травку щиплет, а тропинка мимо него да промеж васильков бежит и ромашек. Чуть поодаль дубок молоденький кроной зелёной покачивает да шепчет сам себе: расти медленно, коренись глубоко, тянись к сини. И ведь вырастет, и укоренится — будьте уверены! Ибо к небу тянется, к жизни. А небо, оно видит всё и желания добрые благодатью кроет.

Дед Павел под дубком-то скамеечку себе оборудовал да отдыхает тут. Или ещё что? Поди, узнай. Частенько дед теперь за околицу уходит. И Каурый с ним – не разлей вода. Может отходить собрался дед да с землицей родной прощается. Девятый десяток разменял, а не надышался, видать, воздухом вольным-раздольным.

Вот и нынче тут он. С Каурым беседует да с самим собой.

- Эх, Каурка... Каурка, а Каурка. Слышишь меня, друг? Или не слышишь уже, как и я? Ты щипли, щипли — трава-то нынче добрая, сочная. Июль всё ж таки. Июль.

Жаворонок вон заходится. Высоко забрался, не видать. А поёт. Радуется чему-то. Молодой, поди, — молодые завсегда радуются, сами не зная, чему.

Я вот тоже радовался. Помню — и Ванятка Чернов, и Павлуша Аникин, тёзка мой, и Егорша Доронин — бегали мы по этому лугу, аж до речки, до тальника. Мальчишками. Бредень тащили втроём. Щука шла — во-о-от такая, понимаешь? Руки разводи хоть на сажень — всё одно мало. Егорша кричал, смеялся... вот же весельчак был. Где он теперь, Егорша-то? Давно уж. Давно. Ходил, намедни, на могилку к нему, беседовали. Стишок он мне про тебя читал. Любил Егорша при жизни занятие это. Вот, послушай…

Конь ты мой, масть каурая.

Ох, горынь-судьба красно-бурая.

Ой, трава – полынь, в поле лютики,

память вечная да салютики…

Ох, как же он красиво душеньку мою поправил! Словно взял каравай тёплый ещё из печи, да разломил его руками своими, мёду добавил, маслица да росы утренней капельку— и стало ещё роднее, ещё светлее. Ещё сильнее Русью запахло — сеном свежим, дымком из трубы, молоком тёплым из-под коровы пегой.

Деревенька наша ненаглядная, родинка малая...

Как же верно сказано-то, а, Каурка? Для сердца нашего и правда — весь мир в одной деревушке, где избы плечом к плечу, а река несёт и горе, и радость дальше, к большим далям.